Михаил БАТУРИН

Сделай «солнышко»!

Монопьеса.

Каждая вещь на своём месте — холостяцкое жильё. В этом может казаться какой-то аскетизм, но, на самом деле, всё функционально. Нет ничего лишнего, только то, что нужно для жизни одного человека – скромного, сухого, без вредных привычек.
В однокомнатной квартире ПАВЛА по случаю дня рождения накрыт небольшой столик: фрукты, закуски, по бутылке коньяка и шампанского, минералка. Столик придвинут к раздвижному дивану, на котором сидит девушка. К столику с другой стороны придвинуто кресло, но ПАВЕЛ не сидит в нём: расхаживает, объясняя девушке, суть её визита.

ПАВЕЛ: Лишь на собственные похороны нельзя опоздать. День рождения у меня сегодня, а он не позвонил! Сын единственный даже эсэмэску не прислал… Ну, может завтра ещё. Ещё не поздно будет. Да, ведь?
Но так получается, что почти полтос мне, а поговорить не с кем.
Ты наливай. Пей, ешь. Да, не надо этих глупостей! Сказал же! Убери свои кондомы. Коньяк не хочешь? На работе нельзя? А шампанское можно на твоей работе? Хорошая работа! Щас бахнем!

Открывает бутылку шампанского, наливает девушке вино, себе – коньяк. Чокаются.

ПАВЕЛ: Ну, моё здоровье! Тебе пофиг, а мне приятно. (Выпивают).
Только не кури, я сам бросил лет пятнадцать уж как. Не кури. Я дым нормально переношу, но квартира провоняет. Меня зовут Павел, что в переводе с латыни – «малый» или «небольшой».
Да, имя много значит…
Анжела? Ну, ладно хоть не Мальвина. До тебя ко мне всё Виолетта ездила. Почему проститутки всегда выбирают такие дурацкие имена?
А, это твоё настоящее?! Ну, извини… Вот всегда я так, ляпну чего-нибудь… Прости, короче. Наливай ещё себе.
По молодости тоже ляпнул. На сессии. Сидим в универе в коридоре, очередь сдавать… я даже не помню, как предмет-то назывался… Дроботов принимал. Сдавать надо по брошюре, которую сам же Дроботов и написал. Галиматья такая, хрень ненужная никому, кроме этого Дроботова.
И вот сижу-читаю брошюрку эту и понимаю, что я ни черта не понимаю. Ну, в сердцах и сказал: «Дроботов — мудак!». Все вроде заржали, потом резко так чё-то заткнулись. Голову поднимаю, а Дроботов – в дверях стоит.
Вот… Служил я во внутренних войсках.

Слушай! Ну, че не понятно-то? Не будет ничего. Вот тебе плохо! Сиди ешь-пей, а я говорить буду. Часики себе тикают, денежки тебе капают. Поняла? Ну, и всё! Если надо, продлю ещё на час, на два.

Можно было бы всё так продлить… Пока молодой – живёшь и живёшь, и не думаешь ни о чем. Это к сорока уже начинаешь…
Вот, говорят, лихие девяностые, свободные девяностые, святые даже. Хрень всё это! Обычные годы, ну со своими особенностями, конечно. Но мы-то жили! Мы думали что ли, какие они? Мы просто жили! Ели, пили, любили. А вокруг всё – декорации. Нет, ну, конечно, у каждого была своя роль. И поначалу-то я тоже думал, что тоже могу управлять сюжетом.
В августе девяносто первого я на площади «Девятьсот пятого года» на всех митингах – в первых рядах! Демократия в опасности! Что ты! Хунта рвётся к власти! Тогда даже списки составляли, чтобы лететь в Москву на защиту Ельцина! Из «Кольцово» должен был борт вылететь вечером. Я записался. А как же! Не одним из первых, но где-то в середине списка точно. Такая, знаешь, вера была! Святое негодование! Истинная вера! Мы сможем спасти Россию! Великую! Независимую!
Но что-то пошло не так, и самолёт из «Кольцово» так и не вылетел.
А много нас таких рьяных было. Помню пацана одного. Петька, кажется. Я его видел в школе раньше, он учился в параллели. Разговорились с ним в перерыве между митингами у подножия памятнику Ленину. Он говорил тогда: «Я коммунистов ненавижу! Я бы каждого взял: на одну ногу встал, а вторую дёрнул! Разорвал бы пополам! Чтоб кишки наружу!». Он тоже записался в самолёт — лететь защищать Ельцина и «Белый дом».
Он погиб в девяносто третьем. Защищал-таки «Белый дом», но уже от Ельцина.
Я тогда в армии служил, а он – вот…

Что ты одни конфеты трескаешь. Сёмга вот. Знаешь, как хорошо — красная рыбка с брютом? А ты попробуй! Неужели благородный дон не может позволить в свой день рождения угостить даму?!
«Благородный дон» — это из Стругацких. «Трудно быть богом». Не читала? Ясен красен.

Ладно. О чём я? Армия? Армия…
Да. В армейке тоже жопа была – жесть просто. Жрать хотел постоянно: хлеба чёрного в столовке натыришь и жрёшь втихаря. Он был такой тяжёлый – чёрный хлеб. Сырой. Плохо пропечённый. Сожрёшь и такой ком – бах – в желудок упадёт. Переваривается там долго. Все его в столовке тырили. Но не разрешали. Деды, у кого из нас хлеб найдут, карманы зашивали. А всё равно тырили, жрать-то хотелось. Изжога с него была – тушите фары! Пеплом от сигарет лечили: куришь – в ладошку пепел стряхиваешь, а потом слизываешь. Изжога проходила вроде…
Первые полгода в армейке летал на звездулях, как на праздниках! Хотя мне ещё повезло: я до Чечни отслужить успел. А ротный мой, два взводных, старшина – все там. У старшины одну башку в гробу привезли. Духи головы отрезали и в наши расположения забрасывали. Для устрашения. А тело не нашли.
Откуда знаю? Зёма рассказал. Валерон. Я увольнялся, а он начинал служить. И вот он попал туда – в саму мясорубищу. Думаешь, там одни чечены были? И арабы, и негры – наёмники! «Весь мир идёт на меня войной», — это цитата из Цоя.

Знаешь кто такой Цой? Сама ты – кореец! Ешь сёмгу. Она засохнет, выбрасывать придётся.

Такой контраст был, когда Валерон вернулся. Девяносто шестой год. Сидим в «стекляшке» у «Рубина», пивко посасываем: девки в миниюбках шлёндают, музлончик весёлый. (Напевает). «Золотом упала с небе звезда. Что не загадала? Нет. Ну, как всегда…». А он мне рассказывает, как глаза прапора закрывал. В одну руку взял вот так голову (показывает), а второй — веки так прижал… Валерон про это рассказывает, а вокруг нас – жизнь — никто и не знает ничего. Да…

ПАВЕЛ замолкает на какое-то время. По лицу видно, как в памяти его всплывают события, разговоры: эмоции отражаются, сменяют друг друга – свет, ирония, сарказм, печаль.

ПАВЕЛ: Он потом замёрз по пьяни. Перед новым годом поймал тачку, по башке дали, выкинули на обочину. Так и замёрз.
Но до этого Валерон погулял знатно.
Нас всегда учили, что деньги – это плохо. Спекулянты – паразиты общества. Торговля – занятие недостойное. А когда объявили рыночную экономику, то сзади между ног оказались, прежде всего, русские люди. Русские, которые кроме как вкалывать на заводе ничего не умели. Русское купечество было истреблено, как класс, ещё раньше. Но кроме как хорошо работать у русских ещё отлично получается брать в руки оружие. Поэтому всякие банды и наводнили города. И Валерон там был…
Он к братве прибился: тёрки, стрелки, кабаки, сауны. Баблом карманы были набиты. Прям котлеты денег постоянно – баксы, дойч марки! Казино, стриптиз-бары. Канары, Мальдивы, Анталия…
Но нельзя поймать Бога за яйца. Замёрз на обочине. А кто-что? Хэзэ. Может и свои…
Валерон, кстати, звал меня с собой. В братву, ага. Да, я зассал, если честно. Тогда валили их пачками. Главарей расстреливали, а простых братков так – вообще. Валерка рассказывал, что от его кореша только руку под Тюменью нашли, по татуировке опознали. Изумруды с Малышевского рудника возил. Смертники.
И вот я сегодня день рождения отмечаю, а Валерка уж сгнил давно. Хотя пожил он на полную катушечку…
Сделай «солнышко»! Во дворе, в детстве, у нас стояли качели, на которых можно было сделать полный оборот на триста шестьдесят градусов. Если сильно раскачаешься, то вот так крутанёшься по полной. Страшно, но восхитительно! Кураж! Дух перехватывает. Вдохнёшь так, а дальше – ни выдохнуть, ни дальше проглотить воздух-то. И не каждый решался это сделать. Слабо… А кто сделал, тот – всё! Герой двора! Крутой! Всё прёт у тебя! И вот получается, что если не смог в детстве сделать «солнышко», то и всё в жизни твоей «на полпути»…

«Ферреро Роше». «Роше», а не «Рочер». Это итальянский производитель. У них по-другому читается. Также как «Весаче», а не «Версаси» и не «Весаки». Ешь, блин, что не съешь с собой заберёшь. Я сладкое не ем совсем. Не хочу, вот и не ем…

Сделай «солнышко»!
Я смотрел, как делают другие. Вот он раскачался, взлетел на качелях – и! — там на верху, на мгновение, встал вниз головой! А потом – ух – вниз! И снова вверх по инерции – новый оборот! Какая-то в этом безбашенность адская! Какая-то внутренняя свобода что ли! Свобода…

ПАВЕЛ замолкает на минуту, смотрит в одну точку отрешенно. Проститутка ест конфеты, шурша фантиками, запивает шампанским.

ПАВЕЛ: Каждый человек должен быть свободен в своём выборе.
Вот ты знаешь таких: Владимир Усов, Илья Кричевский и Дмитрий Комарь? Герои Советского Союза. Посмертно, конечно. Портреты на почтовых марках СССР. А ты не помнишь? Да, ты даже не знаешь! Они погибли в августе девяносто первого.
И что, что не родилась ещё? Историю в школе не преподают больше? Жертва ЕГЭ!
Они в августе девяносто первого под танки бросились, чтоб ты жить могла в свободной стране. Чтоб ты свободно работать могла!
Да — ты! Кем – это уже дело другое. Главное – ты свободный человек в свободной стране!
Они под танки бросались, а их не помнит никто.
Шёл я тут как-то по Ленина. Митинг какой-то: хрен поймёшь – то ли «за», то ли «против». Флаги всякие: «Единая Россия», «Справедливая Россия», «Ещё-хрен-знает-какая-Россия». Все в бейсболках, футболках, жилетках. Значки всякие, этикетки, атрибуты! Мерчи – модное слово.
Смотрю, а флаги-то у них – на удочках! Знаешь, есть такие удочки телескопические – раздвижные. В сложенном состоянии – в пакет убрать можно, а раздвинешь – пять метров, шесть метров, и даже семь! И вот они прикрепляют свои флаги на кончики удочек и раздвигают – кто выше. Меряются.
Я чё-то постоял, посмотрел на них со стороны. Смешно сначала стало: кого они хотят поймать на эти удочки? А потом грустно: вспомнил нас в девяносто первом. Как мы записывались в боевой отряд в самолёте лететь. Мы шли за идею, а они – за деньги. Гляжу на них и понимаю, что сейчас политика – это бизнес. И даже шоу-бизнес. Помитингуют под разными флагами, получат по пятьсот рублей, и пойдут пивас вместе сосать. А их типа-лидеры – вискарик элитный в элитном загородном доме.
Но, может, так и надо? Их же никто не заставляет, сами идут. За деньги, но сами… Тоже – свобода такая.
В школе, помню, пацана одного из пионеров исключали. Как сейчас помню: поздняя весна, за окном зелено уже всё. Солнышко так светит сквозь окна, даже жарковато. Пионерская комната, Совет дружины. Меня только-только в состав Совета ввели от нашего класса. Столы стоят полукругом. Ручку мне подарили, блокнот с пионерской символикой. Все тепло так поприветствовали. Приятно, блин! И сразу в работу включили.
Пацана одного решили исключить. Типа, он такой плохой весь был: дрался, курил, матерился, учился плохо, из дома убегал, на учёт в милицию его поставили.
В клятве пионерской, когда принимали, как было: «Жить, учиться и бороться, как завещал Великий Ленин!».
Ленина-то ты хоть знаешь? Да, который в мавзолее. Ну, слава тебе Господи!
Вот! «Как завещал Великий Ленин»! А тут такое. Исключили, конечно. Помню, как галстук пионерский с него сняли. Как стоял он с застёгнутой на все пуговицы рубашкой, и эта пустота на месте галстука смотрелась так нелепо! Застегнутый воротничок рубашки будто затруднял дыхание его, казалось, что он его сковывает, душит.
А утром следующего дня иду в школу, смотрю: пацан этот за углом стоит: курит и ржёт! И рубашка его расстёгнута на три пуговицы сверху. На три! И так хорошо ему дышится, так свободно…

Что бы ты понимала! Это – брют! Лучшее шампанское! А эти ваши «Дольче вита» — газировка со спиртом! Пей, я не буду. Я вообще мало пью. Почти совсем не пью. Потерял интерес. Так сегодня – рюмочку, как полагается… Ну, давай чокнемся.

ПАВЕЛ наливает себе, пьёт не залпом, пригубил – посмаковал. Всё вокруг него – интерьер и атрибуты. И даже девушка эта, сидящая напротив на диване. Главное – то, что внутри: картинки памяти.

ПАВЕЛ: О чём я? А, девяностые!
Отец мой не пережил перестройку и эти «святые-лихие-свободные девяностые». Ежедневный стресс: кого сократят, а кого оставят. Зарплату по полгода не платили, а если платили, то продукцией предприятия. И с ней иди на улицу и меняй-продавай. Барахолки стихийные везде были: у метро, у гастронома, везде. Пытались продать, что можно. Или обменять. Бартер. Это у всех так было. А у отца с матерью не так! Какая у них продукция в счёт зарплаты, если они на оборонном предприятии работали?! Ни черта не получали!
Но я верил в демократию! Верил, что это та цена, тот путь, который нужно пройти, чтобы страна обрела свободу! Свободу, мать её!
Отца прямо с завода в морг увезли. Инфаркт. Мать ещё пожила пару лет. Зачем она носила эту обручалку? Говорила, на память. Нарвалась на наркота в подъезде. Тогда за бутылку водки убивали, а тут – золото…
Жизнь человеческая вообще ни шиша не стоила. У нас на площадке лестничной тетка жила. Нюрка. Разведёнка. Пацаны – близнецы. В ларьке ночном работала. Однажды ушла на смену и пацана одного с собой взяла. Второй болел что ли, дома остался. Не суть. Ночью в окошко ларька обрез засунули, сказали открыть дверь. Она понятно – в отказ. Хрен с ним с товаром, но у неё ребенок внутри. Нюрка, как обрез увидела, под прилавок его запихнула. Короче… Грохнули её из двух стволов. За то, что дверь не открыла. Просто так. Убили и ушли. А мальчишка всю ночь с мёртвой матерью просидел…
Папаша их на похороны приехал, забрал пацанов. Говорили, что в военное училище отдал.
А тварей этих так и не нашли: ни убийцу матери, ни убийцу Нюрки. Не знаю, искали ли вообще. Но они сдохли где-то под забором, это точно — такие долго не живут…
Маятник качается. Бумеранг возвращается.
Вот ты говоришь, Ельцин с Гайдаром не виноваты. Ну, хорошо! Не ты говоришь, но другие-то говорят!
Типа, Ельцин с Гайдаром расхлёбывали то, что до них коммунисты наворотили. А я так скажу: не можешь срать, не мучай жопу! Вокруг людей убивали, а это пьяный мудак оркестром дирижировал и буги-вуги танцевал.

Ты ешь сёмгу-то. Всё равно выбрасывать. Я не люблю рыбу. Это жена у меня любила. С чего ты взяла? Что значит: «У тебя все умерли». Ну, умерли. Жизнь такая.

А жена жива-здорова, развелись просто. Разные мы с ней. Да, и не любил я её никогда. Работали вместе, сошлись по пьянке. Мне уже тогда за тридцать было. Пора пришла.
Проснулись тогда утром, после пьянки-то. Смотрю на неё. Думаю: не-а. Потом на себя посмотрел: а почему бы и нет?
Жить стали. Забеременела. Любовь? А что это?
Это уж начало нулевых было. Вокруг вроде всё нормально так складывалось. Стабильности какой-то хотелось. Кондовой такой стабильности. Зарплата уже без задержек. Кредиты пошли. Поженились, ипотеку взяли. Расширили жилплощадь. В отпуск – в Турцию или Египет. На Кипр даже сподобились. Городок там такой есть – Айя Напа. Не Анапа, а Айя Напа! Но в основном – Турция, конечно. Олл инклюзив!
Всё как у всех.
Место только в детском садике достать не могли. В девяностые-то рожали мало. Кучу садиков продали под коммерцию, под другие конторы отдали. А в нулевых стабильностью запахло. Бэби-бум сразу! Не хватало мест в садиках. Штуку баксов отдать пришлось, чтобы хоть в пять лет сына в садик пристроить.
Так-то нормально жили, имуществом обрастали. Но разные мы изначально. «Стрекоза и муравей». Читала? Читать, вообще, умеешь?
Жена у меня такая же была. Не любила читать от слова «совсем». Разные мы. Пока женихались, это не так ощущалось. Хотя надо было уже тогда задуматься. Родня всё доставала: когда женишься, да когда женишься? Ты не из «этих»?
Женился – отстали. Не из «этих», значит.
Думал, если разные полюса притягиваются, то нормально, не скучно будет. А ей было скучно.
Я такой человек: неделю пашешь, а выходные – и отдохнуть, но и домашние дела поделать тоже надо. Постираться там, погладить, че-то закупить, в квартире подшаманить. Меня воспитали так: я и стирать, и гладить, и готовить умею. А ей это – тоска! Ей надо веселуху! Как выходные, так – кабаки, пикники, клубы, дискотеки, коттеджи.
Сначала отпрашивалась, раз я не еду: мол, отпусти с подружками. Потом перед фактом стала ставить. А потом – и предупреждать забывать стала. «Ты где?». «А я с девчонками на дачу уехала! Не жди сегодня».

Больше шампанского нету. Допьешь вино, перейдёшь на коньяк. Делов-то. Виноградные напитки смешивать можно. Это хлебные с виноградными – нельзя. А эти – можно. А мне не надо, только место будет занимать, пылиться.

Думал, родит жена – остепенится. Какой-нибудь материнский инстинкт проснётся. Не-а. Ничего не поменялось в её характере. Только новые подружки ещё появились. Гуляли там с колясками вместе, сдружились. Иногда даже сынишку таскать с собой стала.
Психолог какой-то написал, чтобы крепче была семья, надо иногда отдыхать друг от друга. Я отпускал… Отпускал-отпускал, да и упустил. Да и хрен с ней!
Любовь. А что это?
Нет любви. Есть рутина и обыденность. Привычка! А если эта привычка – дурная? Зачем так жить?
Меня спрашивали всю нашу совместную жизнь: как ты с ней живёшь? Типа, ты такой домовитый: и сготовить, и прибрать, и сына – в секцию, и уроки с ним сделать. А она – ветер в жопе, лишь бы весело!
Как жил… Как-как? В ожидании. В ожидании, когда вырастет сын, и можно будет развестись. Нет! Я не хотел ему портить детство. Расти в полной семье – это правильно. Так надо. Ребенку ведь не обязательно знать, что наша полная семья неполноценна.
В детстве у нас «безотцовщиной» не дразнили, но у парней, у которых отцов не было, у них не так всё было по жизни. Один — Жендос – хлюпиком был, лошарик чмошный. Его все гнобили. Троллили по-современному. А у Фомы – другое. Мать всё пыталась счастье построить. И Фома нам через день рассказывал, как мать его с новым хахалем трахалась в соседней комнате, как он слушал, как подглядывал…
А, зная образ жизни своей жены… ну, ты-то понимаешь.
И вот сын уже взрослый. Горный институт закончил…

Коньяк нормальный! Французский! «Курвуазье». Хотя сами французы его, вроде как, арманьяком называют. У них вообще пунктик: коньяк – только тот напиток, что произведен в провинции «Коньяк», а всё остальное – бренди. Но ты не парься, тебе-то чё. Пей, давай, за моё здоровье. У тебя работа – ха! — позволяет.

Кем я работаю? Слежу за порядком. Нет, не мент. Слежу, чтоб соблюдали инструкции. Надзор. Не буду название конторы говорить. Ответственная должность, хоть и не высокая. А боятся меня некоторые. Да. Даже вот взятку предлагали недавно.
Нет. Не нравится мне это. Свинство какое-то.
У меня в школьном аттестате одна «тройка». По химии. Маргарита Павловна – коза старая. У меня была спорная оценка: можно «три», а можно и «четыре» поставить было. Сашка Мошкин говорит: иди, мол, в лаборантскую после уроков. Попроси. Банку кофе «Нескафе» подари – и всё! А мне чё-то так стрёмно стало. Да, кофе-то говно сублимированное, и говна – не жалко. Но я не пошёл. И в итоге в аттестате – одна тройка. Это как пятнышко от кетчупа на новой футболке…
А я потом видел её. Сидели с парнягами на аллейке на Ленина, пиво пили. Наша «Патра» тогда неплохое делала «Княже», «Тайный советник», «Стрелец». Пьём пиво. Бабка подходит: мальчики, бутылочки не отдадите. Маргарита Павловна! Бумажка ты лакмусовая! Чашка Петри! Все допили свое пиво и отдали ей бутылки, а я демонстративно в урну выбросил! Достала. Поворчала, но достала.
Мне её не жалко было! Сейчас-то уж померла, конечно. Прости её, Господи.
Не жалко было её. Других людей жалко было.
Я, когда из армии вернулся, сначала в фирме работал по установке железных дверей и решеток на балконы да на окна. Прибыльный бизнес был! Воровали так, что тушите фары! Не только первые этажи! С крыш по веревкам спускались на последние и предпоследние этажи, всё выносили, что продать можно!
И вот эти обворованные, на последние деньги, нам заказывали двери и решетки. И смотреть им в глаза было очень стрёмно. И ладно, если ещё во время кражи никого не отмудохали, не трахнули.
Потом этот бизнес пошёл на спад. Новых-то домов тогда не строили, одни недострои стояли. А я уже в универе учился. Пристроился в рекламное агентство одно агентом. Тоже хорошие бабки платили. Гоняли по области. Кстати, с будущей женой моей. Она сейчас в этом агентстве и работает, только уже зам генерального. Вот, гоняли по области и для российско-шведского справочника рекламы собирали. Либо строчечная информация, либо рекламный баннер, либо страницу. Любой мудак хотел, чтобы про его ИПэ Пупырышкин написали в европейском справочнике! Европейском! Пупырышкина должны знать в Европе! Вчера ещё жопу лопухом подтирал, а сегодня ИПэ! А то и СПэ. Совместное производство!
Ага, производство! Совместное, только по предварительному сговору, группой лиц в особо крупных размерах. На Урал к нам во время войны столько заводов вывезли. А в девяностые они все простаивали, и взять их – за копейки брали. Восстанавливали? Щас! Станки разбирали и на металлолом цветмета сдавали. А станки на бронзовых основаниях стояли, многотонные. И вот вчера ты Пупырышкин, а сегодня – генеральный директор! И рожа твоя в европейском справочнике!
А там – в области – такая жопа была, прости Господи! Люди комбикорм на фермах воровали, запаривали и жрали. И детей кормили, и сами жрали. Живые деньги – только пенсионеры получали, копейки и то с задержкой. Остальные – продукцией. Детские пособия – продукцией. Ха! Даже гробами выдавали детские пособия! Бумагой туалетной, мылом хозяйственным получить – это мечта!
Вот этих людей жалко было.
Я тогда на презентации этого справочника так нажрался! Коньяк «Хенесси», водка «Абсолют», икра красная, сыровяленые окорока из Испании, маслины и каперсы, киви и ананасы. Жую ананас, а перед глазами – девочка с тарелкой комбикорма.

ПАВЕЛ залпом выпивает коньяк, наливает себе ещё – выпивает.

Ельцина тогда уже на второй срок избрали. Чубайс, Мавроди, Белое братство. Реформаторы Гайдар, Немцов, Хакамада. Про Березовского с Ходорковским и говорить нечего! Телек посмотришь – сплошные презентации, открытия казино, фестивали и конкурсы красоты.
А Чечне – кровища льётся, на улицах – бандиты, в городках и деревухах – жрать нечего. Ты-то этого и не помнишь, и не знаешь.
Ельцин – первый президент России! Двенадцатое июня – День независимости России! Какой на хрен независимости! От кого?! Целую страну ограбили! В территориях мы потеряли! Столько людей погибло! Отдали целые производства прибалтам, хохлам, грузинам всяким. А долги всего Союза на Россию повесили. И мы, как лохи, всё это выплачивали, да и еще и люлей отхватывали от бывших братских народов за всё про всё! Зашибись независимость!
Кинули! Как же нас с этой свободой кинули! Свобода слова! Демократия! Фуфло! Приватизация! Чубайс и ваучеры! Как лохов всю страну развели!
Но самое смешно, когда Ельцин устал и ушёл, я даже испугался: Путин – гэбня и всё такое.
Как он ушёл, так во мне щёлкнуло что-то, перегорело. Вот так просто – он устал. А вы тут живите, как хотите…

Пей, девочка, пей. Если ты не интересуешься политикой, не факт, что политика не интересуется тобой. Надо знать историю своей страны, даже если ты – проститутка.

ПАВЕЛ подливает девушке коньяк, хотя она и так уже сильно пьяна. Посидев в задумчивости, наливает себе и выпивает.

ПАВЕЛ: Да, похрен на них на всех. Не верю больше…
Я недавно в командировку ездил в соседний городок. На автобусе, ехать сорок минут, так что служебный транспорт можно не гонять.
На автовокзале в кафешке увидел, как шашлыки делают. Там вытяжка стоит, и дым уходит. Но аромат такой! Слюни побежали! Мясо сочное, вытапливаемые капельки жира капают на уголь. Шипение такое лёгкое! И запах!
Купил двести грамм. Сел за столик. Откусываю. А он – никакой! Просто никакой! Она мне, коза, уже готовый с витрины сняла и в микроволновке разогрела! И он абсолютно никакой: сухой, безвкусный, не жуется. Который раз она его в этой микроволновке разогревала?
Вид красивый: мясо жаренное. Но все соки из него выжгли. И вот я жую эту гадость – деньги-то заплатил, надо сожрать – и мне невкусно от слова «совсем».
Я давлюсь и понимаю вдруг, что вот этот разогретый в микроволновке шашлык – это я.

Девушка допивает рюмку и падает на диван, засыпает. ПАВЕЛ смотрит в другую сторону и не замечает этого.

ПАВЕЛ: Это – я. Такой же безвкусный, сухой, выгоревший, один только внешний вид и остался.
Есть такой термин медицинский – «психоэмоциональное выгорание». Я его понимаю…
Да, я такой. Сухой, невкусный. Я не верю больше никому и ни во что. Все эти политики – они одинаковые. Навальный твой – ублюдок. Это самая мерзотная подлость, ублюдство — использовать детей! Подонок! Лживый, зажравшийся подонок.
Всем им только власть надо, а там, где власть – там бабло. И ни что их больше не интересует. Только власть и бабло! И не важно, какой в партии он состоит. Они меняют свою окраску, как хамелионы. Надо быть в коммунистах – он там, надо перейти в единороссы – надо так надо! А эти оппозиционеры ваши – я ржу! Как мясо выволокли вас лохов на улицы, а сами – заграницей.
А придут к власти. Хрен знает, может и придут снова такие «девяностые». И они станут – ваши оппозиционеры – такими же бронзовыми ждунами, которые только и набивают брюхо и всё им мало. И ждут вечно чего-то! И охраняют свою территорию!
Все они одинаковые.
А я — шашлык. Разогретый в микроволновке шашлык.
Никому не верю, никого не люблю и ничего уже от этой жизни не жду!
Но видит Бог, я не виновен! (Крестится). А вот они пусть думают, что скажут, когда окажутся там (тычет пальцем в потолок) или там (тычет пальцем в пол)!
Хочешь спросить, как можно жить без любви, без веры, без надежды? Да, легко!
Что изменится-то? Ну, поменяется президент. Придёт другой такой же или хуже. Жить надо, не взирая на политический строй. Жить и работать, копеечку зарабатывать стабильно. А политики все одним миром мазаны.
Ненависть ограничиваем сознание. Любовь, впрочем, тоже. Это по-нашему: стремясь к светлому, втоптать кого-то в грязь. Башкой думать надо.
Все мы «по зелёным соплям»… ну, в молодости, то есть… все мы хотим изменить мир. Ведь именно мы – молодые – и знаем, как надо жить: Куда идти, к чему стремиться… Я ж не рыжий, я тоже хотел изменить, как минимум, свою страну. Потом я стал думать, что надо измениться самому – своё отношение к миру, к каким-то вещам в нём. А сейчас я думаю, что если взять и помыть окно, то пользы будет больше.
И мне комфортно так жить. Плевать я хотел на все героические терзания и бессмысленные поиски смысла жизни. Я живу – и я рад этому! Но…
Но… но…
Но иногда я думаю: как жаль, что тот самолёт в августе девяносто первого так и не взлетел.

ПАВЕЛ умолкает, смотрит в одну точку. В тишине слышно, как посапывает спящая пьяная проститутка. ПАВЕЛ не замечает этого.

ПАВЕЛ: Сделай «солнышко»…

Раздается сигнал «смс» на телефоне ПАВЛА. Он берет аппарат, читает, и лицо его озаряется улыбкой. Он вскакивает, читает снова.

ПАВЕЛ: Слышь! Он поздравил! Слышь! Сын! Да, ты там спишь, что ли? Эй, подруга!

Девушка садится на диване, пьяно кривится.

ПАВЕЛ (читает): «Папа, с днём рождения! Прости, что так поздно. Нахожусь в командировке. Был вне зоны доступа. Будь здоров. Завтра позвоню». Вот! Видишь! Поздравил! А ты говоришь, что я никому не нужен! Только за деньги! Ха! Хрен вам!

Раздается дверной звонок. Девушка с трудом встает, идёт к двери.

ПАВЕЛ: Может продлить? Хотя – иди. Хватит с тебя. Мне ещё прибираться. Сын завтра позвонит. Иди.

Девушка уходит, слышно, как хлопнула дверь. ПАВЕЛ записывает звуковое сообщение.

ПАВЕЛ: «Сынок, спасибо за поздравление. Только что ушли гости. Хорошо посидели! Отдыхаю. Позвони завтра. Целую тебя». Ну, вот и ладушки! Вот и слава Богу!

Конец.

Июнь, 2021 г.
г. Екатеринбург

По вопросам сотрудничества:
Батурин Михаил Викторович
+7-9122488455, pr-center@list.ru
https://vk.com/club229203114