Оксана Васильева

 Свердловские письма

                                                             Монопьеса

                                                                                                              Посвящена памяти свердловского

                                                                                                                 художника Виктора Махотина

 Действующие лица:

Ольга Сергеевна, 63 года  

        

Ольга Сергеевна. (Пишет.) 1 января 2025 года. Здравствуй, Ирка! Подумала, что не обязательно обращаться по имени. Все равно я никому, кроме тебя, не пишу. Так что просто здравствуй! Тоже ерунда. Какое там «здравствуй», если перед Новым годом сорок дней было? Привет! Как ты там, не спрашиваю, потому что злюсь на тебя страшно! Это ж надо такое придумать – умереть! У меня просто нет слов! А у нас тут, между прочим, Новый год. Первое января. Новая жизнь, как водится. Помнишь, мы с тобой каждый год с первого января начинали новую жизнь: то бегать собирались, то английский учить. У меня сегодня тоже новая жизнь – первый Новый год без тебя. Ирка, я скучаю. Мне как будто руку оторвало – не хватает тебя ежеминутно. «Поныть», как ты говорила, некому. Снова ною тебе, только на бумаге. Хотела забрать у внучки старые тетрадки и вырвать чистые листы, как мы всегда делали. Но у них теперь рабочие тетради, с рисунками и тестами. Купила новую. И конвертов, как у нас, теперь нет. В наши тетрадный лист не умещался, приходилось сгибать по полям. И конверт получался пухлым. Мне так это не нравилось. Я обрезала поля и выбрасывала. Галина Петровна как-то увидела и прочитала мне целую лекцию о том, сколько деревьев загублено благодаря моей расточительности. Очень убедительно. Я плакала: деревья было жалко. И себя тоже. Я так часто тогда плакала, в этом своём Свердловске. И мёрзла. Знаешь, почему вдруг Свердловск вспомнила? Маришка мне письма вернула, которые я тебе оттуда писала. Говорит, лежали в твоём архиве, в отдельной подписанной коробке с моим именем. Там, конечно, не только Свердловск. Ещё письма, что я слала из Ялты, когда мы с родителями после седьмого класса ездили в санаторий. И какие-то открытки к праздникам. Просто «Музей имени меня». Зачем ты всё это хранила? А свердловские письма отдельно были перевязаны синей ленточкой. Конверты с Белинкой, Домом профсоюзов, главпочтамтом. Я специально выбирала тебе конверты с местными достопримечательностями. Мне так хотелось тогда полюбить этот город, врасти в него. Я, конечно, развязала ленточку, начала читать. Они даже сложены были по датам. Длинные письма, мелкими буквами. Поныть я всегда была горазда! И так всё вспомнилось: Андрей, Галина Петровна, дом на Ирбитской, Витя. Никого уже нет. Андрей погиб в двухтысячном. Галина Петровна пережила его ровно на неделю. Дождалась, пока привезут тело из Новосибирска. Хоронили в один день. Витя умер в две тысячи втором. Даже дом на Ирбитской.  Говорят, рассыпался на следующий же день после его смерти.Спасибо, что сохранила. Письма, память, меня ту. А я твои не сохранила. Про новую жизнь. Прочитала у одного блогера про «утренние страницы». Это из письменных практик. Писать надо по утрам, на свежую, так сказать, голову. Всё, что в неё приходит. Потом можно выбрасывать, рвать, сжигать. Выплеснула на бумагу и забыла. И тогда, говорит блогер, голова свободна для новых идей. Очень, говорит, помогает в творчестве. Я верю. Но, знаешь, это странно – писать просто так, для себя. Как будто разговариваешь сама с собой. Ходит старушка, тре-хе-хе, и бормочет. Буду писать тебе. Тоже сумасшествие, но не такое явное, тебе не кажется? Твоя Олька.

Ольга Сергеевна. (Читает.) «9 сентября 1986 года. Ирка, ура, я в Свердловске! Уже две недели прошло с моего переезда, а я только сейчас собралась тебе написать. Город большой, но я стараюсь много ходить пешком, чтобы почувствовать его через расстояния. И смотрю, смотрю на дома. Серые, огромные, как скалы, строгие. Похожи на мою свекровь, Галину Петровну.  Но про неё позже. Я глажу рукой стены домов, деревья, крышки колодезных люков. А вчера мы гуляли с Андреем по площади 1905 года, и я погладила брусчатку. Так глупо получилось. Я чуть отстала, наклонилась, дотронулась до камня, а Андрей обернулся. Пришлось делать вид, что поправляю ремешок на ноге. А ещё, знаешь, прямо рядом с большими домами остались маленькие деревянные, с резьбой по карнизам. Они тёплые на ощупь. И дружелюбные как собаки. Люди тут серьёзные, неулыбчивые. Но не хмурые, как у нас, а сосредоточенные, вроде как несут в себе что-то важное, даже таинственное. Мне хочется понять их, разгадать. Но пока не получается.   Жду чувства, что город меня принимает. И Андрей здесь тоже стал серьёзнее и взрослее что ли. Но главная в доме, конечно, мама Андрея, Галина Петровна. Она работает завучем в школе и ведет русский язык и литературу. Носит строгие костюмы с белыми блузками. И обязательно брошку под горлом в виде бантика-бабочки. Я так боялась, что не понравлюсь маме Андрея. Но, кажется, мы поладим.  Она отдала нам свою спальню, а сама переселилась в большую комнату. И пустила меня на кухню. У них духовка хорошо работает, но они ей не пользуются почти. Так что я пеку пироги. И Галина Петровна меня похвалила. А ещё у них просто потрясающая библиотека. Два шкафа подписных изданий в комнате и стеллажи в коридоре с Большой Советской Энциклопедией и альбомами по искусству. Галина Петровна устроила меня в свою школу. Я веду географию у пятых и шестых классов. И рисование у них же, потому что свободных часов географии было немного, и мне рисованием добрали. В прошлую субботу мы с Андреем ходили в кино, в кинотеатр «Урал» недалеко от вокзала. А потом ели жареные пирожки с печенью в кулинарии. Так что я потихоньку обживаюсь. И мне здесь всё нравится! Постараюсь писать чаще. Твоя Олька.»

Ольга Сергеевна. (Пишет.) 2 января 2025 года. Привет! Второй день января — это как вторник новой жизни. Если начал жизнь с понедельника, активно начал, то ко вторнику силы заканчиваются. Вот и моих сил ни на что, кроме письма тебе, сегодня нет. Разогнала семейство, накормила вчерашней уткой и разогнала по рыбалкам и каткам с горками. Уселась ничего не делать. Даже, наверное, счастлива. Но это спокойное счастье. Перечитываю свои письма, вспоминаю. Тогда, в 86-ом, я была счастлива ожиданием чудес. И, конечно, думала, что мы никогда не расстанемся с Андреем, и что однажды Глина Петровна позволит мне называть её мамой. Я хотела этого, и надеялась, что дождусь, и она примет меня. Просто нужно соблюдать правила. Моей мамы к тому моменту не было уже девять лет. И, знаешь, я ведь поначалу очень старалась, но всё время как будто не дотягивала до того, чтобы стать для этой маленькой семьи своей: то опаздывала на ужин, то забывала поставить книгу на место. И постоянно чувствовала себя виноватой. И вся эта история с Витей… Я долго считала, что всё разрушила сама. О, мои с горок вернулись. Пошла кормить. Твоя Олька.

Ольга Сергеевна. (Читает.) «27 октября1986 год. Привет, Ирка! Вчера получила твоё письмо про Костика. Я давно подозревала, ещё со школы! Рада за вас зверски. Здесь уже холодно. Выпадал первый снег. Быстро растаял, но в воздухе как будто осталась зима. Мёрзну в демисезонном пальто, помнишь, моё рыжее, клетчатое. Спасает мамина паутинка. Андрей обещал, что мы купим мне зимнее, когда он приедет. Он снова в командировке. Я сначала расстроилась, а сейчас думаю, может, смогу ближе стать Галине Петровне. Правда вчера я снова опоздала к ужину. Такая история! Мне дали классное руководство в шестом классе. Обхожу квартиры своих детей, составляю акты об условиях проживания. А мальчик один, Вовка Мачулин, живёт на Ирбитской. Я туда дошла уже в сумерках. Представляешь, дом на пустыре, деревянная двухэтажная развалюха, наполовину, кажется, нежилая. Перед ступеньками крыльца огромная лужа, через неё доски переброшены. Даже наши бараки на Школьной выглядят лучше. Страшно невозможно. Свет горит только на втором этаже. Поднимаюсь по ступенькам и дрожу, толи от холода, толи от страха. А не идти не могу. Как представлю Галину Петровну на педсовете: «А почему Вы, Ольга Сергеевна, не посетили квартиру Мачулина?», так и иду. На площадке второго этажа темно. Останавливаюсь перед двумя дверьми без номеров, тут одна из них открывается, высовывается лохматая бородатая голова, улыбается и говорит: «Давай-давай, заходи, замерзла совсем». Его зовут Витя. Он художник. Он заметно старше меня, хотя определить возраст я, наверное, не смогу точно. Невысокий, похож на Ленина, на лохматого Ленина, как на фотографии, где Ильич в гриме, помнишь, мы с тобой видели в книге про семью Ульяновых? Кажется, Витя специально подчёркивает эту похожесть. Он спросил, как меня зовут и сам представился: «Витя». Я говорю: «А отчество?» «Ну какое отчество? Витя», — и улыбается. Потом оборачивается в комнату: «Чаю налейте Олечке». Помог снять пальто, взял меня за руку, завёл в комнату, усадил на стул, сунул эмалированную кружку с чаем и пряник. Чай крепкий, до черноты, почти не прозрачный. А Витя тут же ввязался в общий разговор о импрессионистах. Потом сидящие за столом стали обсуждать организацию какой-то выставки без участия выставкома. Всё произошло так неожиданно, что я на время даже забыла, зачем пришла. Но отогрелась. Это самый странный дом, в котором мне когда-либо случалось бывать. Здесь много людей. Кто-то постоянно приходит, кто-то уходит, кто-то договаривается о ночёвке. Чайник на плитке не успевает закипать. Стены увешаны картинами, огромные стеллажи с книгами. И видно, что книги не для красоты, что их тут читают и перечитывают. Внутри эта квартира совсем не похожа на то заброшенное жилище, что встретило меня снаружи.  Общий разговор, азартный, громкий, поднимается под потолок вместе с клубами дыма, разбивается на подголоски в разных углах комнаты и снова сливается в общее русло. Я мало кого запомнила из присутствующих, пожалуй, только Витю. Он странным образом умудрялся быть сразу в разных концах комнаты, как будто каждого обнимал за плечи. И ещё я постоянно ловила на себе его взгляд, мол я тебя вижу, я про тебя помню. Я увидела его от силы двадцать минут назад, но ощущение было, что мы сто лет знакомы. Не знаю, как так произошло. А потом он вдруг говорит: «Вы тут гуляйте. Блюдите себя. А мне пора картинки красить». И начинает выходить из комнаты. Тут я, наконец, вспомнила про Димку Мачулина. Выбежала за Витей, спросила. Оказалось, что Димка с мамой здесь прописаны, но уже не живут, переехали к бабушке. И всё. Нужно уходить.  Я не заметила, как почти час у Вити просидела, Галина-то Петровна к ужину ждёт. А Витя говорит: «Сейчас». Ушел вглубь квартиры и вернулся с картинкой, небольшой, с тетрадный лист: «Бери. Подарок. Бери-бери. Пойдём, до остановки провожу. Темно там». Трамвай пришёл быстро. Витя мне помахал в окно, и пока мой вагон отъезжал, стоял на остановке и смотрел в небо на звёзды. Мне, наверное, должно быть неудобно за этот вечер перед Андреем и Галиной Петровной, но Ирка, мне было так хорошо и спокойно, как будто я встретилась с родным человеком. Галина Петровна провела со мной беседу по поводу опоздания и того, что я пошла в дом на Ирбитской, не спросив у неё разрешения. Поскольку этот дом пользуется в городе дурной славой, а я теперь часть их с Андреем семьи и т.д., и т.п. Сорок минут говорила. Я, конечно, потом поплакала в нашей комнате. Ну ничего, завтра Андрей приедет. А знаешь, что нарисовано на Витиной картинке? Зелёный летящий кот. Покажу при встрече. Передавай привет Костику. Твоя Олька».

Ольга Сергеевна. (Пишет.) 3 января 2025 года. Привет! Я всё вспоминаю тот мой злополучный свердловский год. Теперь уже не так больно об этом думать. Меня тогда потрясло на Ирбитской, в день знакомства, ощущение нереальной свободы всех этих людей. Я как будто попала в другую жизнь, о которой и не подозревала. Я старалась стать лучше и соответствовать своей новой семье со строгими порядками. А Витя и его друзья, явно нарушая правила, казались более счастливыми. Нашла сегодня в бумагах Витин рисунок с летящим котом. Сходила в «Фикспрайс», купила рамочку. Повешу на стену с моей стороны кровати. В доме Галины Петровны я, конечно, не могла его повесить. Она не поняла бы.  Картинка жила у меня между альбомами Моне и Ван Гога. Буду смотреть теперь на него и думать о том, что круг замкнулся. Жизнь прожита, и я вернулась к той себе, что никому не старается понравиться, к себе, свободной жить по-своему. Как Витя. Но он был таким всегда, а я только сейчас пришла к этому. А ещё я думаю, как хорошо, что мы познакомились в октябре. Иначе я пропустила бы нашу следующую встречу, наш предновогодний трамвай. К декабрю я заскучала по дому. Андрей был в постоянных разъездах. И даже когда возвращался, вёл себя дома сдержанно, как будто стеснялся при Галине Петровне проявить ко мне излишнюю нежность. Мы с ней жили мирно. Когда она увидела, что я люблю готовить, с большим облегчением уступила мне кухню. Мы даже сходили вместе в Драматический театр. Но ближе не стали. Не знаю точно, я ли не дотягивала до её стандартов или любая на моём месте недостойна была занять место рядом с её сыном. Галина Петровна была недовольна. Она не показывала этого явно, но недовольство прорывалось в движении губ, будто она пыталась улыбнуться, а губы сводило судорогой. И в том, как она прокашливалась перед тем, как сказать что-то тихим и ровным голосом. Она тоже старалась. Я с трудом привыкала к нашей комнате, к чужим запахам. И чувствовала себя виноватой ещё и за это. Я продолжала здесь быть приезжей, чужой, временной. В первый день, когда мы с Андреем вышли на привокзальную площадь, над нами пролетела утка. Никогда раньше не видела летящих уток. У нас же голуби да воробьи. А тут утка! И мне показалось это добрым знаком. В декабре даже утки в Исети уже не радовали, как раньше. Я ждала Андрея из поездок, ждала Нового года, всё время чего-то ждала. Уже не чудес, а чего-то понятного. По сравнению с большими человеческими бедами, это, конечно, не было бедой. Но и счастьем, как оказалось, не было. Эх, Ирка, Ирка, ну почему ты так?.. Жизнь-то, может, и кончается, но мне ещё так много нужно тебе рассказать. Вот про пальто, например. Я купила новое зимнее пальто, а зимы в этом году нет. Минус два – за праздник! На катках выдают ласты. Рыбы в Урале ржут в голос над мужиками с бурами. Пойду сегодня гулять без шапки. И без тебя. Твоя Олька.

Ольга Сергеевна. (Читает.) «13 декабря 1986 года. Привет, Ирка! Думала послать тебе открытку ближе к Новому году, но до него ещё больше двух недель. Как ты там? У меня всё по-прежнему. Работаю, по вечерам читаю. Я уже писала тебе, что у Галины Петровны огромная библиотека? Сейчас у меня на тумбочке второй том Ромена Роллана. «Жан-Кристоф». Это про композитора. Ты же знаешь, я человек совсем не творческий, и потому интересно, как они воспринимают мир. Обязательно найди книгу в библиотеке. Андрей снова уехал и вернётся теперь к Новому году. Жду Новый год! Придумала меню на праздничный стол, но с Галиной Петровной пока не обсудила. Она пятый день в санатории по недельной профсоюзной путёвке. Звонит, конечно, каждый вечер, говорит, что беспокоится, но, мне кажется, больше проверяет, дома ли я. Я дома. В том смысле, что в квартире Андрея. Но ощущения, что это мой дом, пока так и не появилось. Даже сейчас, когда никого нет, я лишний раз не выхожу из нашей комнаты. И, пока не вернулась Галина Петровна, почти не готовлю. Гулять по Свердловску холодно. Придумала себе новое задание. После уроков катаюсь на трамваях. Решила объехать постепенно все маршруты.  Лучше всего обзор —  на задней площадке трамвая, если оттаять порядочный кусок стекла. А ещё я купила в киоске карту Свердловска. В сложенном виде она не больше тетрадки, а если разложить — едва хватает кухонного стола. Отмечаю на карте знакомые дома. Мне столько всего ещё нужно здесь увидеть: музеи, театры, выставки! Позавчера в трамвае встретила Витю, художника. Помнишь, я тебе про него писала? Удивительно, что он меня узнал. Мы ведь виделись всего раз. Он увидел меня, пошёл навстречу по вагону, разулыбался: «Олечка, привет!» И ещё какой-то звук издал, как будто писк. Я смотрю, а у него за пазухой котёнок. Маленький, рыжий. Витя говорит: «Возьмёшь?» Ирка, я бы взяла. И Андрея уговорила бы. Но Галина Петровна… А Витя опять улыбается: «У меня выставка сегодня открывается. Поехали?» Выставка оказалась квартирником. Ирка, а ты знала, что квартирниками называют не только концерты, но и такие, неофициальные выставки? Я не знала раньше. Если бы он сразу сказал, что квартирник, я бы отказалась.  Но это выяснилось только по дороге. И сбегать было уже неудобно. Тем более, что никто меня в этот вечер не ждал. Пока шли, Витя свернул в какой-то проулок, нырнул в подъезд. Через пять минут появился уже без котёнка и сунул мне в правую руку завёрнутый в салфетку горячий пирожок с капустой: «Пристроил. Ешь». А левую руку ухватил своей лапищей и потащил по дороге через ледяные колдобины. Меня так старший брат в детский сад водил. Ростом Витя невысокий, а руки большие, мастеровые, ладони шершавые, теплые. Моя ладонь в его утонула просто. Пирожка хватило до самого дома на Ирбитской. Там, как и в прошлый раз, было много людей. Самовар, сигаретный дым столбом. Витя помог мне снять пальто, и тут же включился в общий разговор.  Я стала рассматривать выставку Картины развешены на стенах, расставлены на подоконниках и даже на полу. Ирка, ты же знаешь, я в живописи не очень разбираюсь, на уровне «нравится – не нравится». Левитана люблю и Васнецова, по репродукциям, конечно. А тут настоящие картины, странные, непонятные, иногда страшные. Часть выставки – Витины работы. Остальные я посмотрела быстро, а у Витиных остановилась. Мне интересно стало, какой он художник. Знаешь, Ирка, у него картины тоже странные. Непарадная жизнь, на задворках: домики кривые, деревья, сугробы. И люди угловатые, несимметричные, неулыбчивые.  Он как будто стоит один, в отдалении и смотрит на всё это с нежностью. Что-то такое щемящее есть в его стариках, собаках, котах. Оглянулась, а Витя из угла комнаты смотрит, как я его картины разглядываю. Мне захотелось подойти, погладить по голове как ребёнка, утешить. В тот момент это желание показалось таким естественным. И я шагнула к нему, но тут его позвали из соседней комнаты. Такого одиночества, как на картинах, в жизни у него нет. Вокруг всегда люди, все его любят. Удивительный всё-таки человек! Я не стала тогда его окликать, тихо ушла. И на улице уже опомнилась что ли: с чего вдруг мне захотелось погладить по голове малознакомого взрослого человека, мужчину? Ирка, какое-то сумасшествие. К дому подкатило такси. Молодой человек выбежал из машины, помогая вылезти двум девушкам. «Девушки, я вам сейчас покажу. Там двенадцать моих работ!» «Нет, неудобно всё-таки. Чужой дом», — зажеманились девушки. «В этом доме всё удобно. А с Витей, хозяином, я вас познакомлю. Осторожно, тут ступеньки неровные». Троица скрылась за дверью. «Такси?» – выглянул из автомобиля таксист. Тут я вспомнила, что скоро начнёт звонить Галина Петровна и растерялась: «Нет. Да. Дорого?» «Я с друзей Вити дорого не беру». «А откуда?.. А почему?..» «Другие сюда не ходят. А раз пришёл – значит, друг». «Вы его знаете?» «Да кто ж в городе Витю Махотина не знает? Душа-человек!  Последнюю рубашку отдаст. Что, едем?» «Едем». И всю дорогу он рассказывал мне, как Витя приютил у себя после развода, как помогал и ему, и его маме, и ещё невероятному количеству самых разных людей. Спасибо таксисту, я вернулась за минуту до звонка Галины Петровны. Вот такое случилось приключение. В целом, у меня всё хорошо. Только я почему-то постоянно здесь мёрзну. Не климат, наверно! Ирка, пиши мне чаще! Я скучаю! Привет Костику! Твоя Олька».

Ольга Сергеевна. (Пишет.) 4 января 2025 года. Привет! Какая тёплая зима нынче. У нашей ёлки на площади даже каток заливать не стали. Зато поставили деревянные торговые домики. Тебе бы понравились. В самом первом, недалеко от остановки милая женщина в пушистой шапке-ушанке продавала самодельные брошки. Я тут же присмотрела одну тебе. В виде вязаной шапочки с помпоном. Даже полезла за кошельком. Потом вспомнила. Эти письма не дают мне отпустить тебя насовсем. А любое изменение теперь, в силу возраста, воспринимается с трудом. Я так привыкла, что ты у меня есть, Ирка, что отвыкнуть не могу. Никак. Я сейчас лучше понимаю Галину Петровну. Не простила, но уже понимаю.  Всё, что она тогда делала и говорила, было от страха. Жизнь начинала меняться. Они с Андреем много лет были вдвоём, а тут он привёз меня. И ей пришлось с этим мириться. А вокруг менялась страна. Мы тогда не думали, что она рушится, но она менялась. Галина Петровна любые изменения принимала как зло. А со злом проще бороться, когда оно имеет лицо. Для Галины Петровны таким лицом стал Витя. И в этом виновата я. Понимаешь, Ирка, это сейчас я такая умная, потому что старая уже. А тогда я была девчонкой совсем. Наивной, открытой. Думала, что вот есть они, настоящие взрослые, которые всё понимают и принимают правильные решения, которые знают, как жить. Мне и в голову не могло прийти, что Галина Петровна, женщина с железной волей и суровым характером, может чего-то бояться. Мне кажется, это началось, когда я решила устроить для моих шестиклассников встречу с живым художником на уроке рисования. А так как, кроме Вити, я никого не знала, то наметила пригласить его. И поделилась планами за ужином.  Андрей промолчал, его не очень интересовали мои школьные дела, а Галина Петровна дождалась конца ужина. Пока я мыла посуду, она говорила: «Оля, послушай меня внимательно. Я понимаю, что ты хочешь разнообразить свои уроки, привнести в них новое. Это похвально, да. Но, ты в городе человек новый. Многого не знаешь. Махотин — маргинал, уголовник, пьяница, ведёт аморальный образ жизни. Не возражай! Мне рассказывали, что у него там дома творится. Притон! Одно слово —  притон! И ты хочешь привести этого человека к детям? Ты в своём уме? Оля, не забывай, ты не просто учитель, ты часть нашей семьи. И я не позволю тебе нас позорить!» На этих словах Галина Петровна ещё пристукнула рукой по столу для убедительности. И вышла из кухни. Перед сном я спросила у Андрея про Витю. «Я слышал про него. Он вроде детдомовский. Сидел. Или нет. Кажется, иконы реставрирует. Что-то вроде того. Ты лучше детей в картинную галерею своди. Новое здание в мае открыли в Историческом сквере. Вот там настоящие художники. И Каслинский павильон туда перенесли». Ирка, я помню, что мне очень хотелось им верить. Себе я тогда доверяла гораздо меньше. Но то, что они говорили про Витю совсем не вязалось у меня в голове с живым человеком, которого я узнала. Я уже который день думаю вот о чем: прошло несколько лет, страна распалась, непризнанные художники, те самые, по мнению Галины Петровны, маргиналы и пьяницы, вдруг превратились в уважаемых людей, стоящих в авангарде русского искусства. Всего несколько лет, и моя история могла пойти по другому сценарию. Или не могла? Я не знаю ответ на этот вопрос. А ты там, в другом мире, наверное, уже знаешь?  Ладно, завтра продолжу. Пока, Ирка. Твоя Олька.

Ольга Сергеевна. (Читает.) «14 февраля 1987 года. Здравствуй, Ирка!   Прости, что долго не писала. От тебя пришло уже три письма, а я только собралась. Спасибо за фотографию. Вы с Костиком отлично смотритесь вместе! Какой он стал солидный! А помнишь фотки с выпускного? Там совсем ещё пацан лопоухий. Я лежу в больнице. Подхватила воспаление лёгких. Всю прошлую неделю держалась температура, но сейчас мне уже лучше. Андрей навещал каждый день. И сначала его даже не пускали, потому что температура у меня была высокая. Потом пустили. А вчера он опять уехал. Я уже гуляю по коридору. И читаю. В больничной столовой стоит книжный шкаф – больничная библиотека: много Пушкина, собрания сочинений Горького и Короленко, полные собрания, где в последних томах письма, которые никто не читает даже здесь, целая полка со старыми выпусками «Науки и жизни». Больничные книги пахнут лекарствами и столовской едой. Я нашла Чехова. Уже перечитала рассказы, закончила «Чайку». Так странно знать, что премьера пьесы вышла провальной. Для нас – это признанная классика, а для современников Чехова — то, чему ещё нужно дать определение и оценку. Знаешь, я всё думаю, как определить – настоящий художник, например, или ненастоящий, если он живой человек, ходит по одним с тобой улицам, а его картины ещё не висят в галереях, и статьи о нём нет в БСЭ? Как мне, не художнику, понять ценность его работ? И влияет ли моё личное знакомство с человеком на восприятие его творчества? Это у меня тут, в больнице, свободного времени много. Философствую. Всё, Ирка, заканчиваю, на уколы зовут. Скучаю. Твоя Олька».

Ольга Сергеевна. (Пишет.) 5января 2025 года. Привет! Ирка, у нас снег! Наконец-то! Выгуляла новое пальто — прошлась по парку с внучкой. Я ведь не рассказывала тебе, почему тогда попала в больницу? После возвращения из Свердловска, я так была обижена на всех – Галину Петровну, Андрея, Витю, да и на себя тоже, что помню, отказалась обсуждать с тобой и с кем бы то ни было эту часть моей жизни. А ты никогда потом не спрашивала. Расскажу сейчас. К февралю стало совсем тошно. Мы с Андреем были женаты уже полгода. По мнению Галины Петровны достаточно, чтобы забеременеть.  Я и сама думала, что ребёнок может всё изменить. Но беременность не наступала. Андрей уезжал, и в квартире повисала тишина, гнетущая, плотная, почти осязаемая. И вдруг — у меня задержка больше двух недель.  Я так обрадовалась, помню. Объявила, что иду к врачу. Представляла, как приедет через два дня Андрей, а у меня – новость! У врача я пробыла недолго. Беременности нет, сказал он, небольшой гормональный сбой, но такое бывает, пропьёте курс, придёте на приём. Я вышла на улицу и пошла. Не знаю, куда пошла, просто прямо. Было горько оттого, что ребёнка нет, что не хочется возвращаться в квартиру, в тяжёлое молчание Галины Петровны, что в этом городе у меня у меня совсем нет близких людей. В домах зажигались окна, там было тепло, там были счастливые люди со своими семьями, а я шла по холоду в никуда. Ирка, я такого тотального одиночества не испытывала больше никогда в жизни. Даже после смерти мамы, даже потом, после возвращения из Свердловска в Новозаводск, понимая, что одна буду растить дочку. Видимо, температура у меня тогда уже поднималась, потому что я не зашла погреться ни в один из магазинов. Помню, перебиралась через сугробы мимо тёмных низких домов, мимо кривых деревьев с черными гнёздами на фоне чёрного неба. Я вся заледенела, но шла и шла, не останавливаясь. Потом увидела дом с горящим окном на втором этаже. И я пошла на свет. Мне почему-то важно было дойти и встать на снегу в пятно света из этого окна. Свет был яркий, слишком яркий. Я закрыла глаза. Но тут меня кто-то затормошил. Я открыла глаза и почему-то увидела Витю, без пальто, раздетого, в одной рубашке. Удивилась, как он так ходит по морозу. А он потянул меня за собой. Тут у меня провал в воспоминаниях.  Я пришла в себя уже в тепле, с кружкой горячего чая в руках, в квартире Вити на Ирбитской. Было шумно, крепко накурено, парень с длинными волосами играл на гитаре, а светленькая девушка в плетеном хайратнике – на флейте. Меня ни о чём не спрашивали. Кто-то подсунул мятный пряник. Я такие не люблю, но этот мне понравился, он пах летом и домом. И стало тепло, не хотелось двигаться, не хотелось никуда больше идти. Сложно понять, что в тот момент творилось в моей голове. Врачи сказали, что температура у меня была выше сорока. Но каким-то образом я смогла добраться до единственного в городе места, где мне всегда были рады. Витя поглядывал на меня озабоченно, а я вдруг вспомнила про Галину Петровну, спросила, который час, ужаснулась тому, что уже почти девять вечера. Но не смогла сразу встать со стула. Витя приложил к моему лбу ладонь, присвистнул. Кажется, кто-то предложил позвонить в скорую. Но я твердила, что мне нужно домой, и Витя убежал ловить такси. Скорую мне вызвала Галина Петровна. Она встретила меня в дверях: «Где ты была?» «Десятый час!» «На Ирбитской». «Где? Зачем ты туда пошла?» «Замёрзла». На этих словах сознание меня покинуло окончательно, и я свалилась ей под ноги прямо в прихожей. В общем, здорово её напугала. Очнулась уже в реанимации. И когда вернулась после двух недель в больнице, не услышала ни слова упрёка. Я думаю, в тот раз Галина Петровна позволила себе решить, что я просто брежу. И мы без особых потрясений дожили до марта. В начале марта открылась выставка на Сурикова, 31. А в конце месяца, аккурат в весенние каникулы, закончилась моя свердловская семейная жизнь. Ирка, на сегодня я выдохлась. Твоя Олька.

Ольга Сергеевна. (Читает.) «15 марта 1987 года. Привет, Ирка! Как там дома? Сошёл ли снег? И у нас эта безнадёжная зима наконец отступает. Окна моего класса выходят на восток, и у меня с утра солнечно. А на переменах, когда дежурные открывают окна, чтобы проветрить, я слушаю птиц. Скоро, уже скоро, будет совсем тепло. Весна, Ирка! Вот не думала, что так буду радоваться весне! В детстве весна означала одно —  огород. Отец в феврале приносил из гаража ящики для рассады, доставал пакетики с семенами. Потом сходил снег, и начиналось: картошка, лук, огурцы, капуста. Ну, ты знаешь наш огород! И я столько раз думала, вот брошу это всё, уеду в большой город и будет у меня там настоящая жизнь! А вчера унюхала в магазине свежий укроп, и так захотелось этих атрибутов весны на подоконнике. У Галины Петровны с Андреем на каждом подоконнике по цветку. Они равнодушны к цветам, но так положено, чтобы в доме цветы были. В нашей комнате стоит хлорофитум, в зале – дьявольский плющ, а на кухне – алоэ. Цветы настолько неприхотливые, что растут даже под холодным взглядом Галины Петровны. Я поставила в баночки с водой две луковицы Антошку и Гришку. Теперь срезаю зелёные стрелки в суп. У меня тоже весна! В школе заканчивается самая длинная четверть. Дети пишут контрольные. Принесла моим шестиклассникам карту города. В конце урока теперь придумываем маршруты. У меня, кажется, появилась команда единомышленников в блужданиях по городу. А некоторым моим ученикам совсем не интересен Свердловск. Они с большим энтузиазмом слушают про Африку и Америку и думают, что именно там настоящая жизнь. А в родном городе ничего особенного не происходит. Узнаю в них себя. Наверное, Ирка, я взрослею. Теперь про мои ближайшие планы: в Доме культуры на Сурикова открылась «Экспериментальная художественная выставка». Слышала уже, как её обсуждают. Сначала в трамвае, потом в книжном магазине. Говорят, такого раньше не было. Запретили бы. А сейчас чуть ли не с улицы заходи и свои работы выставляй. Интересно! Как учитель рисования, я просто обязана посетить эту выставку. А, может, и детей потом свожу. Нам же нужно мероприятие на каникулах. Ирка, пиши. Очень рада всегда твоим письмам! Костику привет! Твоя Олька.

Ольга Сергеевна. (Пишет.) 6 января 2025 года. Привет! Пишу тебе ночью. Дочь с внучкой и зятем уехали к себе. Вадик уже уснул. Он теперь часто засыпает раньше меня.  А мне не спится. Читала сегодня в интернете про выставку на Сурикова, 31. Во всех статьях наперебой пишут, что она стала поворотным моментом в истории свердловского андеграунда. «Свободное искусство вышло из подвалов навстречу людям». И еще много всего пафосного, объяснимого, наверное, количеством прошедших лет. Да и умершие участники слегка забронзовели. Там, на самой выставке, пафоса ещё не было. Была скорее хулиганская радость, упоение свободой. То письмо, в котором я писала, что собираюсь на выставку, —  последнее моё тебе из Свердловска. Дальше события развивались стремительно, а в апреле я уже, ты помнишь, вернулась в Новозаводск. В начале каникул наша биологичка, дама за тридцать, падкая на всё новое и модное, объявила в учительской, что собирается на Сурикова, 31. «Можно мне с вами?»  —  я подскочила слишком поспешно, вызывав неодобрительный взгляд Галины Петровны. Мы выстояли огромную очередь, чтобы попасть. Ажиотаж, и вправду, был невероятный. Было душно, шумно. Биологичка громко комментировала каждую работу. Получалось у неё очень похоже на Эллочку-людоедку: что-то вроде «класс» и «жуть». И даже эти экспрессивные возгласы среди шума я различала с трудом. Но кивала. Что детей туда вести не нужно, я поняла очень быстро. Ты же знаешь, у педагогов профдеформация: мы любые книги, спектакли, фильмы и выставки прогоняем через фильтр «можно показать детям – нельзя показать детям». Эту выставку тогда, в восемьдесят седьмом, показывать детям советской школы было нельзя. Меня саму захлестнул поток библейских образов, эротики на грани уродства, выставленных напоказ пьянства и человеческого несовершенства. Но было во всём этом что-то очень честное. Про жизнь, какова она есть. Правда, которая притягивала. Даже моему неискушённому глазу было понятно, что выставка неоднородна. Много откровенной мазни и ученических работ. Доски, фанерки от посылок, старые газеты и пустые бутылки, тетрадные листы и пучки проволоки – здесь всё шло в дело. Непривычно, дико. Но, в целом, масштабы впечатляли. Я обошла её всю, удивляясь и ужасаясь попеременно. Недалеко от странного сооружения с вращающимися лопастями сидел бородатый мужчина неопределённого возраста. Вокруг него всё время толпились люди, слышался смех. Это был Старик Букашкин. (Сейчас выяснила. Из интернета.) Я протиснулась сквозь людей, чтобы рассмотреть поближе, что там происходит, и неожиданно за спиной услышала разговор: «А Махотин-то чего?» «Так Витя же уезжал. Рябину возил в Крым продавать».  Витю я увидела не сразу. Мест для его работ на стенах не осталось, и он расставил их на полу.  Мы подошли к знакомым мне портретам, домикам и котам, и я обрадовалась им как родным. Витя стоял недалеко, разговаривал с молодой парой, обернулся, увидел меня, подмигнул. Я отстала от биологички, чего она не заметила, продолжая вслух комментировать выставку. В собеседниках она явно не нуждалась. Витя освободился и подошёл ко мне: «Олечка, привет! Как ты?» «Хорошо». Мы больше не говорили. Просто стояли, смотрели друг на друга и улыбались. Потом Витю окликнули. Я оглянулась, чтобы разыскать глазами биологичку. А увидела удаляющуюся спину Галины Петровны. Как говорится, продолжение следует. Твоя Олька.

Ольга Сергеевна. (Пишет.)7 января 2025года. Привет! Сегодня на площади у ёлки проводили соревнования по очистке мандаринов на скорость. Собралось много людей, болели азартно, особенно дети. Я гуляла вокруг и наблюдала со стороны.  Принимать участие в сомнительном веселье казалось глупым, но и раздражения, свойственного пожилым людям (а это мы с тобой, представляешь?) тоже не было. Я смотрела на всех отстранённо и нежно. Прямо как художник. Оранжевая шкурка мандарина на снегу — это красиво, Ирка! Ты, наверное, ждёшь продолжения вчерашней истории? Мне хочется верить, что ждёшь. Ну, слушай. Два дня Галина Петровна молчала. Я даже начала думать, что ошиблась, и что её не было на выставке. Андрей снова уехал, а мы пошли на педсовет. Сорок минут Галина Петровна ровным голосом подводила итоги третьей четверти. Потом слово взяла завхоз, рассказывая о сложностях ремонта школы грядущим летом, потом начались объявления от профсоюза. И когда педсостав уже завозился в ожидании счастливого избавления, снова встала Галина Петровна. Директор Василий Семёнович вскинул кустистые брови: «Что-то срочное, Галина Петровна?» «И срочное, и важное. Товарищи, я хочу обратиться к нашему коллективу. Все вы знаете, что наша страна сейчас вошла в эпоху перемен. Но это не значит, что достижения нашего великого государства должны быть забыты и опорочены! Однако есть люди, своей жизнью и деятельностью всеми силами пытаются это сделать. Я говорю о так называемых художниках, открывших выставку на Сурикова, 31. Товарищи, я была на этой выставке. Более омерзительного зрелища представить себе сложно! И это происходит в городе, где в картинной галере висят работы Шишкина, Поленова, Саврасова. Нам есть, чем гордиться, нам есть, на чём воспитывать подрастающее поколение». «Зря вы, Галина Петровна, на этой выставке можно найти интересные работы», — подала голос биологичка. «Мерзость и пошлость!» – крикнула Галина Петровна, стала краснеть, и я испугалась, что у неё подскочило давление. «А чего вы, собственно, хотите, Галина Петровна?» – спросил Василий Семёнович. «Как? Чтобы коллектив осудил», – кажется, она не ожидала такого вопроса и растерялась. «Да делать нам больше нечего! – сказал физрук с задней парты. – Каникулы кончаются. Может, по домам?» «Нет, я закончу, товарищи! Я вижу, вы не понимаете всей серьёзности ситуации. Мне сложно и больно об этом говорить, так как дело касается моей семьи, но молчать я не могу! Среди этих личностей на Сурикова есть некий Виктор Махотин, уголовник, пьяница, аморальный тип, устроивший притон в своём доме.  И, к большому сожалению, с ним близко общается наш молодой коллега и жена моего сына Ольга Сергеевна. «Насколько близко?» – физрук не отличался деликатностью. «Кхм, Галина Петровна, ну что это вы…»  — начал было Василий Семёнович.

«Недопустимо близко!  —  громко сказала Галина Петровна, глядя мне в глаза, чтобы ни у кого не возникло сомнений в природе этой близости. — У меня нет секретов от коллектива!» Ирка, это было так … Я и сейчас слов не могу найти, но хочется бежать в душ. И смывать, смывать с себя … Может, поначалу она и не хотела меня обвинять в связи с Витей, но когда коллектив её не поддержал (времена действительно менялись), Галина Петровна решилась и на это. Меня как будто придавили плитой. Ни вдохнуть, ни слова сказать. Так было стыдно. Вроде бы я не сделала ничего плохого. Тогда почему Галина Петровна …? Или сделала? Всё, что я тогда смогла – выбежать из учительской. Этой же ночью уехала в Новозаводск. Дальше ты знаешь. Андрей за мной не приехал. И не позвонил.  Когда я узнала, что беременна, пошла на переговорный, заказала Свердловск. Трубку взяла Галина Петровна. «Это не наш ребёнок. Не смей тревожить Андрея», — сказала она. Андрей так больше и не женился, мотался по командировкам. Потом умер. Может, он был бы счастливее, если бы знал, что у него есть дочь. Но я в молодости была слишком гордой. Наверное, каждый из нас мог бы прожить более счастливую жизнь. Как думаешь? Что-то я устала. Пока, Ирка! Твоя Олька.

Ольга Сергеевна. (Пишет.) 8 января 2025 года. Привет! Перечитала два последних письма тебе. Как будто посмотрела сериал для домохозяек. Такая частная слезливая история. Скажите, какое влияние оказал на вас свердловский андеграунд? Немножко сломал мне жизнь. Повеселила тебя? Но что поделать – это часть моего прошлого. Сегодня блогер рассказывал про подарки от Вселенной. Что люди часто сами отказываются от того, что дарит им судьба. И я весь день ходила и крутила в голове эту мысль. Ты знаешь, я люблю путешествовать. Вадим говорит «шарахаться», но сути это не меняет. Однажды потерялась. Ехала от друзей в гостиницу на такси, задумалась и вдруг поняла, что не помню, в каком я городе. И смешно, и жутко. Район, по которому ехала, оказался ничем не примечательным: девятиэтажки, сетевые магазины.  У таксиста спрашивать не решилась, перебирала в голове: Москва, Питер, Казань, Самара. Стоп, от кого я еду? От Богуславских. Значит, Челябинск. Это моя формула принятия городом – через людей. Я всю страну объездила за жизнь. Но в Свердловске, теперь уже в Екатеринбурге, так больше и не была. И даже, когда случалась пересадка, никуда не уходила с вокзала, чуть ли не глаза закрывала, пока ждала поезда. А сейчас, Ирка, вдруг поняла. Свердловск принял меня тогда и послал своего человека мне навстречу. Просто я этого не увидела.

 Ольга Сергеевна. (Пишет.) 9 января 2025 года. Не дописала тебе вчера. Столько мыслей сразу крутится в голове. Например, про эпоху перемен.  Тебе не кажется, что в наши дни эпоха перемен —  это постоянная величина? И нужно просто принимать перемены, не бороться с ними, оставляя для себя только то, что важно и неизменно: близких людей, летящих котов, кривые деревья, низенькие домики с теплым светом из окон второго этажа. Не хочу бояться, как Галина Петровна, понимаешь? Я, Ирка, билет взяла до Екатеринбурга. Меня столько всего ждёт там: улицы, дома, музеи, выставки, театры. Напишу с дороги. Твоя Олька. P.S. Рамка для Витиного кота не подошла. Пусть летает свободным.

Занавес.