Александр Толкачёв

Чароит

Конспирологическая пьеса

Действующие лица:

Генерал-лейтенант медицинской службы, 85 лет.

Милослава Алексеевна, жена генерала, 81 год.

Михаил, их сын, 60 лет.

Семён — внук генерала, 31 год.

Дмитрий Фёдорович, племянник генерала, 55 лет.

Вера, гражданская жена Михаила, 35 лет.

Первый акт

 

Картина первая

             СССР. Конец мая 1987 года. Большая комната в «сталинской» квартире, оформленная по моде середины ХХ века. Большие, до потолка, застеклённые книжные шкафы заполняют всю прихожую и часть гостиной. Библиотека составлена в основном из подписных многотомных изданий литературных классиков и полного собрания сочи-нений Ленина. В гостиной, в серванте, фарфоровые статуэтки и хрусталь. На стенах картины художников-баталистов, настоящие казачьи шашки и карта с пометками боевого пути Генерала, фотографии в маленьких рамках. На самом видном месте порт-рет Генерала в полной форме со всеми орденами и медалями. Отличная импортная мебель из орехового дерева: стол, кожаный диван, стулья. Радиола. Справа широкое окно.

            Несмотря на обилие прекрасной мебели и других предметов быта, комната выглядит нежилой: в ней нет присущего людям лёгкого беспорядка и домашнего уюта. Скорее всего, это маленький, хорошо оформленный и тщательно сохраняемый домашний музей одного человека.

             Комната пуста. Звонит входной звонок. Из своей комнаты выходит Милослава Алексеевна, кутаясь в платок.

Милослава Алексеевна (громко).   Иду, иду!

             Милослава Алексеевна открывает дверь, за порогом стоит Дмитрий Фёдорович, в руках у него небольшой чемодан и огромная хозяйственная сетка, в которой находится что-то большое, завёрнутое в плотную материю.

Дмитрий Фёдорович (преувеличенно низко кланяясь).  Здравствуйте, многоуважаемая тётя Мила!

Милослава Алексеевна (обрадованно).  Дима? Какими судьбами? Откуда? Здравствуй, дорогой, здравствуй! Заходи! Заходи быстрее, нечего квартиру выстуживать.

Дмитрий Фёдорович.  Захожу. Свежо тут у вас.

Милослава Алексеевна.  Не то слово! Отопление уже отключили, думали — лето настало, а на улице всё ещё ранняя весна.

 

               Дмитрий Фёдорович входит в квартиру. Милослава Алексеевна закрывает дверь, обнимает и целует гостя в щёку.

Дмитрий Фёдорович.  Мила, подождите, пожалуйста, дайте вещи поставить. Уроню, ведь, разобью.

Милослава Алексеевна.  Господи, что это у тебя? Дай сюда! (Пытается взять у Дмитрия Фёдоровича сетку.)

Дмитрий Фёдорович.  Нет, нет, не надо, я сам.

Милослава Алексеевна.  Так тяжело же.

Дмитрий Фёдорович.  Ничего, я столько вёрст до вас добирался, а тут всего-то пару шагов осталось. Вот если отдам сейчас сетку — всё, будет считаться, сошёл с дистанции. Я же профессиональный спортсмен-надомник, который год занимаюсь перетаскиванием тяжёлых домашних предметов на дальние дистанции. Разве не знали?

Милослава Алексеевна.  Догадывалась.

             Дмитрий Фёдорович проходит немного вперёд и с видимым удовольствием ставит чемодан и сетку с поклажей почти на середину прихожей.

Дмитрий Фёдорович.  Уфф!.. Ну вот, кажется, и конец моим мучениям!

Милослава Алексеевна.  Почему не сообщил, не позвонил? Мы бы встретили на вокзале.

Дмитрий Фёдорович.  Да у меня всё как-то так спонтанно вышло… Не поверите, не смог позвонить, времени не было.

Милослава Алексеевна.  Ну уж на телеграмму-то с вокзала время всегда найти можно.

Дмитрий Фёдорович.  Не было времени, Милослава Алексеевна, не было.

Милослава Алексеевна.  Эх, молодёжь!.. (Пытается поднять сетку и не может.)

Дмитрий Фёдорович (останавливает её).  Осторожнее, тётя, осторожнее! Стекло.

Милослава Алексеевна.  Это Виктория Константиновна заставила тебя тащить такую тяжесть? Поди, опять варенье-соленье? Что, у нас есть нечего?

Дмитрий Фёдорович.  Так это же всё своё, домашнее. Остатки прошлогоднего урожая.

Милослава Алексеевна.  Ах вот что! На, боже, что нам негоже?

Дмитрий Фёдорович.  Ну, зачем так-то? Обижаете. У нас вся продукция высшего качества и рекомендована Госстандартом к длительному хранению. (Привычно снимает полуботинки у вешалки и в некоторой растерянности замирает над несколькими парами тапочек. Показывает пальцем на приглянувшиеся.) Эти можно?

Милослава Алексеевна.  Угадал. Именно эти и можно.

Дмитрий Фёдорович надевает тапочки.

Милослава Алексеевна.  Вот придёт Генерал, он тебе покажет Госстандарт. У нас своего девать некуда. На даче пятнадцать соток земли и почти вся земля под огородом: помидоры, ягоды, огурцы, картошка… Едва с Мариной клумбу для цветов у Генерала выбили.

Дмитрий Фёдорович.  Ничего не поделаешь, дорогая тётушка: у вас здесь ваш генерал, а у меня дома – свой.

Милослава Алексеевна.  Ох и упрямая же ваша порода, Дмитрий Фёдорович! Ох упрямая! Сколько раз просила мать — не присылай ничего! Нет, как в блокадный Ленинград во время войны — посылка за посылкой. Сами бы ели. Посмотри на себя в зеркало, худющий какой! Кожа да кости! Не кормит тебя жена, что ли?

Дмитрий Фёдорович (смотрится в зеркало).   Худею. Хочу быть стройным, как Ален Делон.

Милослава Алексеевна.  Да и так уж… куда больше-то? Худеет он!

Дмитрий Фёдорович.  Тётка, перестаньте ворчать, а то возьму и уйду. И всё с собой унесу. А по дороге съем. Один. И у меня будет заворот кишок.

Милослава Алексеевна.  Я тебе уйду! Давай показывай, что у тебя там?

Дмитрий Фёдорович.  Нет, ну это надо на кухню всё отнести. Здесь и помидоры дамские пальчики, и огурцы мизинчиковые и солёный укроп с сельдереем…

Милослава Алексеевна.  Господи!.. У вас что там, подсобное хозяйство в соседнем колхозе?

Дмитрий Фёдорович.  Навроде того. Аж целых шесть соток мичуринского участка от родного завода.

Милослава Алексеевна.  Помещики!

Дмитрий Фёдорович.  Ага!

Дмитрий Фёдорович берёт сетку.

Милослава Алексеевна.  Назад поедешь, я Виктории Константиновне тем же отплачу.

Дмитрий Фёдорович.  Да легче умереть, чем вашим почтальоном работать. Сколько лет можно издеваться над человеком, Милослава Алексеевна?

Милослава Алексеевна.  Ничего, спортсмен, переживёшь, не первый раз. У меня, ты же знаешь какие домашние рецепты соления ­— пальчики оближешь!

Дмитрий Фёдорович (мученически стонет).  О-о-о!

            Дмитрий Фёдорович и Милослава Алексеевна уходят на кухню. Тотчас открывается входная дверь и входит Генерал. Он в гражданской одежде, в руках красивая деревянная трость и целая пачка газет. Генерал видит чемодан и удивлённо останавливается перед ним. Прислушивается к голосам на кухне.

Голоса:

Дмитрий Фёдорович.   Куда ставить-то?

Милослава Алексеевна.   На стол ставь, на стол… Вот сюда… И сюда.

Дмитрий Фёдорович.  Понял… Ставлю.

Генерал (громко).  Милослава Алексеевна!

Из кухни сразу выходит Милослава Алексеевна.

Милослава Алексеевна.  Да, слушаю.

Генерал (указывает тростью на чемодан).  Что это? Чьё это?

Дмитрий Фёдорович (из кухни).  Моё! А что?

Генерал (повысив голос).  Чьё — моё?

             Дмитрий Фёдорович выходит, а Милослава Алексеевна сразу уходит на кухню.  

Дмитрий Фёдорович.  Моё, товарищ генерал.

Генерал.  Так прибери, если твоё. Разгильдяй! Нечего вещи разбрасывать на дороге в чужом доме. (Раздражённо бросает газеты на верхнюю полочку вешалки, где обычно лежат головные уборы.)

Дмитрий Фёдорович (послушно переносит чемодан ближе к стене).  Ты, дядя, как всегда, в своём репертуаре. Хоть бы поздоровался вначале для приличия, потом командовал.

Генерал.  Мне поздно амплуа менять. Да я и не шансонетка… Здравствуй, племянничек!

Дмитрий Фёдорович.  Ну, здравствуй, дядя!

Генерал проходит в комнату, и они обнимаются.

Генерал.  Надолго приехал в нашу глушь?

Дмитрий Фёдорович.  Дня на три-четыре, если не выгонишь.

Генерал.  Тебя выгонишь, как же!

Дмитрий Фёдорович.  Конечно, не та порода.

Генерал.  Что-то ты похудел, смотрю, бледный весь. Как здоровье?

Дмитрий Фёдорович.  В норме. Перед отъездом у терапевта был, давление накануне подскочило. Говорит, всё равно, и с таким давлением сто лет проживу.

Генерал.  Смотри у меня! (Грозит пальцем.) Болеть в твоём возрасте непозволительное головотяпство. А за давлением следить нужно. Режим, физкультура, спокойствие… народные средства. (Снимает ботинки и надевает тапочки.) Милослава Алексеевна, где ты? Давай на стол готовь. Не видишь, гость приехал с голодного мыса. Откармливать мужика надо.

Дмитрий Фёдорович.   Да погоди ты, я сыт.  Давай лучше со своим барахлом разберусь… Я вот тут вам подарок привёз… На память. (Открывает чемодан и достаёт кусок сиренево-фиолетового камня, размером с кулак взрослого человека.) Вот.

Генерал.  Что это?

Дмитрий Фёдорович.   Мой личный трофей.

Генерал.  Трофей?.. Интересно, откуда? С какого фронта боевых действий?

Дмитрий Фёдорович.  Да это не с фронта. Это чароит — новый минерал, открыт нашими геологами только в шестьдесят четвёртом году. Его единственное – представляете? — единственное в мире месторождение находится в Якутии, на реке Чаре. А мы туда с ребятами года три назад забрели совершенно случайно… Хотели палатку поставить у реки… Решили немного подкопать землю, пол выровнять. Копнули — смотрим, лежит такой вот большой синий булыжник. Откуда взялся – непонятно. Ну и поломали его на всех поровну, как говорится, по-братски. И вот решил привезти вам кусочек. У вас такого наверняка никто не видел.

            Дмитрий Фёдорович отдаёт камень Генералу, тот внимательно его рассматривает. Из кухни приходит Милослава Алексеевна.

Милослава Алексеевна.  По крайней мере, я – точно не видела. Красивый!

Дмитрий Фёдорович.  Красивый, но, к сожалению, очень редкий минерал на планете.

Милослава Алексеевна.  И что из него делают?

Дмитрий Фёдорович.  Да всё. Небольшие вазы, настольные часы, бусы, подсвечники… Но всё это так дорого!.. Так безумно дорого!

Милослава Алексеевна.  Понимаю. Красота стоит денег.

Генерал.  Спасибо за подарок! (Отдаёт камень Милославе Алексеевне.) Положи его куда-нибудь на видное место в книжный шкаф или в сервант, и давайте за стол. (Смотрит на ручные часы.) Время обеда, личному составу пора принимать пищу.

              Милослава Алексеевна открывает дверцу книжного шкафа и, полюбовавшись подарком, кладёт камень на полку. Затем достаёт из ящичка под сервантом белоснежную скатерть и стелет её на стол. Уходит на кухню и в течение последующего времени поочерёдно выносит оттуда изящную японскую посуду: тарелки, хлебницу, кастрюльку с супом, вилки, ложки…

              Дядя с племянником стоят посреди комнаты. В руках у Генерала по-прежнему трость, он и дома ходит с нею.

Генерал.  Что ещё новенького расскажешь?

Дмитрий Фёдорович.  Да ничего, всё по-старенькому. Дома всё нормально. Мама всем вам привет передаёт. Сын служит. Недавно получил подполковника. Два ордена Красной Звезды имеет.

Генерал.  Молодец подполковник! Так, глядишь, и второй генерал у нас в роду появится. Где он сейчас?

Дмитрий Фёдорович.  В Афгане.

Генерал (мрачнеет).  М-да! Понятно… Привет ему от всех нас. От меня особый. Спасибо матери передавай большое и мой низкий поклон. Извинись, что пишу редко. Как-то лень стало в последнее время писать и читать.

Дмитрий Фёдорович.  Не извиняйся, сейчас все так. Лень-матушка вперёд нас родилась, да и о чём писать? Везде одно и то же. Удивлять и радовать друг друга нечем.

Генерал.  Ну да, везде одно и то же… Везде. Ты прав. Сам-то каким ветром к нам залетел?

Дмитрий Фёдорович.  Да-а… Отпуск у меня неожиданно приключился, а жена… Жене на работе не дали. На мичуринском посадил всякую живность, чтобы мать не ругалась, делать вроде дома больше пока нечего, дай, думаю, мотану по родственникам, прогуляюсь по Союзу. Неизвестно, когда ещё такое… благодатное время выпадет.

Генерал.  Это хорошо, что помнишь родственников, не то что некоторые… Ты говори, говори, я пойду руки помою. У меня слух ещё хороший, услышу. (Уходит в ванную и включает воду. Сильно шумят водопроводные трубы.)

Дмитрий Фёдорович.  Да я вроде всё сказал. (Относит чемодан к вешалке.) Как у вас дела?.. (Громко.) Как Михаил и Семён, правнуки как?

         Входит Милослава Алексеевна, приносит подставку под кастрюлю и хлебницу.

Милослава Алексеевна (тихо).  Тс-с!.. О Михаиле ни слова.

Дмитрий Фёдорович (тихо).  А в чём дело?

Милослава Алексеевна.  Потом скажу.

Дмитрий Фёдорович.  Вам помочь?

Милослава Алексеевна.  Не надо. Кухня – дело сугубо женское.

Дмитрий Фёдорович.  Как хотите. Наше дело предложить…

Милослава Алексеевна.  А наше отказаться.

Милослава Алексеевна уходит на кухню.

Генерал (отключает воду).  Что ты сказал?

Дмитрий Фёдорович.  Спрашиваю, как дела у Сеньки?

Генерал.  У Сеньки?..  (Выходит из ванной.)  У Семёна… У Семёна Михайловича дела идут хорошо. Заместитель главврача обкомовской клиники. В его тридцать один год в наше время это — успех. Несомненный успех. И учти, я ему не помогал. Сам всего достиг. Хваткий парень. И кандидатская у него прилично написана, и администратор из него хороший получился… А вообще — марш в ванную! За стол с грязными руками не садятся даже почётные гости.

Дмитрий Фёдорович (становится по стойке «смирно»).  Так точно, товарищ генерал-лейтенант медицинской службы!  С грязными руками за стол даже гости не садятся.

Генерал.  Вольно, товарищ лейтенант!  Можете идти на помывку.

Дмитрий Фёдорович.   Есть, товарищ генерал! Но только я уже давно капитан запаса.

Генерал.  Что? Если капитан, значит, и мыться не нужно? Кругом, капитан! Шагом марш в ванную!

Дмитрий Фёдорович, по-военному развернувшись, идёт в ванную.

Генерал (вслед Дмитрию Фёдоровичу).  Ты смотри, какой быстрый карьерный рост у наших родственников! Всего-то пятьдесят с хвостиком, а он уже капитан. Поздравляю, капитан запаса!

Дмитрий Фёдорович (по-военному развернувшись у двери).  Спасибо, Генерал! Рад стараться! (Заходит в ванную. Шумят водопроводные трубы.)

Генерал (тихо Милославе Алексеевна).  Лишнего при Дмитрии не болтай. Он приехал и уехал, а нам здесь жить с нашими болячками. Поняла?

Милослава Алексеевна.  Да поняла, поняла.

Генерал.  Вот и отлично.

              Милослава Алексеевна уходит на кухню. Генерал подходит к книжному шкафу и сквозь стекло смотрит на чароит. Возвращается Дмитрий Фёдорович.

Генерал.  А какого чёрта ты делал в Якутии? Тоже отпуск?

Дмитрий Фёдорович.  И да, и нет.

Генерал.  Это как так?

Дмитрий Фёдорович.  Да мы с однокашниками со студенческих лет бродим дикими туристами по Союзу. Раз в три года списываемся, берём кто отгулы, кто отпуск за свой счёт, собираемся остатками курса и уезжаем куда глаза глядят. Были и на Камчатке, и на Сахалине, о Кавказе и Средней Азии — не говорю. А тут решили побывать в Якутии. Вот так я туда и попал.

Генерал.  Добровольно, значит?

Дмитрий Фёдорович.  Ну да. По-другому пока не заслужил.

Генерал.  Какие твои годы? Может, и заслужишь, если будешь лишнее языком молоть.

Милослава (приносит кастрюлю с супом).  Хватит болтать, пора есть. Суп стынет. (Ставит кастрюлю на стол, на подставку.) Я сейчас.

Милослава Алексеевна снова уходит на кухню.

Генерал (садится за стол и жестом руки приглашает Дмитрия Фёдоровича).  Прошу! При нынешнем сухом законе водки не предлагаю, мне её по талонам и самому не хватает.

Дмитрий Фёдорович.  Да ты жадина, оказывается, товарищ генерал. Не ожидал.

Генерал.  Поговори мне, племянничек, поговори! Наябедничаю матери, что спаиваешь старика, надерёт уши.

Дмитрий Фёдорович.  Неужели стал злоупотреблять, или шутишь?

Генерал.  Пью только по нашим престольным деревенским праздникам и в День Победы.

Милослава Алексеевна (из кухни).  Но много. Много пьёт!

Генерал.  Не слушай её, наговаривает. Сто грамм перед едой — разве это много?

Милослава Алексеевна (выходя из кухни).  Не много, но не каждый же день с утра? В твоём возрасте вообще о спиртном думать нельзя. (Ставит на стол специи.)

Генерал.  О чём же мне думать? О девчонках, что ли?

Милослава Алексеевна.  Думай. Вот о них думай. Разрешаю. Только не о водке.

Генерал.  Перед империалистической тоже был сухой закон в империи, и что вышло?

Милослава Алексеевна.  Что вышло, то и вышло. Ни богу свечка, ни чёрту кочерга! Что ты хочешь услышать? Ни демонстраций, ни забастовок пока ещё, слава богу, в стране нет, значит, всё нормально.

Генерал.  А злые очереди в магазинах?

Милослава Алексеевна.  Подумаешь, очереди! Очереди у нас всегда были. Куда же без них при нашем-то развитом «сицилизме»?

Генерал (вздыхает).  Эх, как бы у нас вновь заваруха в стране не получилась. Такие упаднические настроения у людей…

Милослава Алексеевна.  С чего? С кислых щей заваруха? В наше время хоть люди были настоящие, а сейчас так себе, пьянь подзаборная. Телки безвольные.

Генерал.   Телки, говоришь? Разве сама не видишь, что происходит вокруг?

Милослава Алексеевна.  А что происходит?

Генерал.  Почитай нашу прессу, узнаешь.

Милослава Алексеевна.  А зачем её читать от корки до корки? По заголовкам видно, что точно верной дорогой идём к намеченным партией целям.

Генерал.  Ох уж эти цели!.. От курса на «обновление социализма», от лозунгов «обновления социализма» пресса постепенно переходит к восхвалению капитализма и охаиванию социализма как такового, охаиванию марксизма, охаиванию революции. А ведь вся эта пресса подконтрольна КПСС, и без санкции ЦК такой поворот просто невозможен.

Милослава Алексеевна.  Ну и что? Мало ли что пишут в газетах! В Кремле сидят не последние дураки, пусть они над этим и ломают голову. Они за это усиленный кремлёвский паёк получают. Тебе-то что до этого?

Генерал.   Ты разве не понимаешь, что это такое?

Милослава Алексеевна.  Нет, представь себе, не понимаю и понимать не хочу.

Генерал.  А!.. С тобой лучше ни о чём серьёзном не говорить.

Милослава Алексеевна.  Вот и хорошо. Полностью с тобою согласна. Живи для себя и не трать зря нервы там, где ничего сделать всё равно уже не сможешь. Это мой тебе дружеский совет.

Дмитрий Фёдорович (неожиданно громко).  А я ведь так и не привык пить. В молодости времени не было: работал, учился в институте на вечернем, потом армия, семья… Не до глупостей стало.

             Милослава Алексеевна начинает разливать суп в тарелки. Первую тарелку ставит перед Генералом.

Генерал.  Да я знаю, потому и не предложил. Я когда-то тоже не пил. Даже на фронте. А вот сейчас… Понимаешь, иногда, оказывается, в мирное время без водки бывает труднее обходиться. Психика порой совершенно не выдерживает человеческих подлостей и глупостей.

Дмитрий Фёдорович (Милославе Алексеевне).   Мне совсем немного. Я в вагон-ресторане поел.

Генерал.  С утра ешь, что дают, и пей, сколько нальют. Вечером может и этого не быть. Солдатская мудрость. А в рестораны ходить не советую. Время не то. Отравишься когда-нибудь. Вот у нас в Германии после войны был случай…

Милослава Алексеевна.  Что было, то быльём поросло. Сейчас другое время, другие порядки. Ешьте молча!

Генерал.  Ну да, время другое, а порядки в торговле и в общепите какими были, такими и остались. Только маскировка у них иная — перестроечная.

Милослава Алексеевна.  Ну, поехал!..

Генерал.  Не «ну, поехал», а правду говорю. Что сейчас народ ест? Что в магазинах можно купить? Зашёл в соседний гастроном – одни пустые полки. Ржавой селёдки и той нет. Только консервированная морская капуста на прилавках в избытке. А вот при Сталине на Дальнем Востоке красной рыбой свиней кормили. Да. Не помнишь разве? Свинина рыбой воняла, мясо есть нельзя было. Из сала хоть рыбий жир топи. Солдаты ели и плевались. Но!.. Самый низкооплачиваемый рабочий кормил семью до отвала картошкой и солёной горбушей. Бочки с красной рыбой стояли по всей стране в каждом магазине. Бочки!.. В гастрономах осетрина копчёная, мороженая, свежая… Икра красная и чёрная, на развес и в банках… А сейчас горбуша деликатесом считается. Довели страну до ручки, перестройщики!

Милослава. Алексеевна.  Ты потише можешь выражать свои мысли? Без лишних эмоций?

Генерал.  Мне некого бояться. Я участник гражданской войны и Великой Отечественной, член партии с двадцать четвёртого года, и этим молокососам могу говорить всё, что думаю. А они должны меня слушать и молчать. Молчать и учиться. Тем более — сами гласность объявили. Мне эти говоруны-политработники рот не заткнут. Не посмеют. Не выйдет. Я и не таких видел… Люди вокруг начинают понимать, что к чему. А это не так просто, понять нашу жизнь. Вот Лев Давидович и тот прозрел, что сотворил, только когда очутился в Мексике. Назвал публично нашу советскую бюрократию одним из самых злокачественных отрядов мировой реакции. А до меня, дурака, это прозрение только вон когда дошло. Можно сказать, через желудок, через пустые полки в магазинах.

Милослава Алексеевна.  Нет, ну ты посмотри на него! Разошёлся!.. Гласность! Ага! Скажи спасибо, что мы ещё можем у себя на кухне хоть что-то не лукавя обсуждать… Гласность!.. Троцкого вспомнил. Тоже мне, нашёл честную девушку в борделе!

Генерал (слегка стукнув ладонью по столешнице, резко встаёт со стула и выходит из-за стола).  Всё, наелся!.. Извини, Дмитрий!.. Ты сиди, ешь!.. Демократия у них! Свобода слова, понимаешь!.. Рыночные отношения! Тьфу!.. Как заставить касту неприкасаемых чиновников, вышедших из трудового народа, снова стать народом? Жить его нуждами? Работать денно и нощно на его благо? Как?

Мирослава Алексеевна.  Вот и перед войной так же языком болтал, и что вышло?

Генерал.  Объясняю для непонятливых. Рыба гниёт с головы, чистят её с хвоста. Хвост очищают, а голову отрезают. Сталин правильно делал, отрезая некоторым зажравшимся товарищам головы и подчищая хвосты остальным. Не всем, к сожалению, по заслугам вышло, но он это правильно делал. Правильно!

Милослава Алексеевна.  Скажи спасибо матери, что тебе самому голову не отрезали, а только хвост начистили. Если бы мать не упросила Хозяина заступиться тогда за тебя, где бы ты сейчас был, а? Хорошо, отделались многолетней командировкой в Якутию и на Дальний Восток, а могло быть совсем иначе. Совсем иначе.

Дмитрий Фёдорович.  Так вы тоже там, выходит, были?

Генерал.  Где там?

Дмитрий Фёдорович.  В Якутии.

Генерал.  Ну, были. И что?

Дмитрий Фёдорович.  Да ничего. По одним местам, смотрю, шагали.

Генерал.  По одним, но в разное время и в разном качестве.

Дмитрий Фёдорович.  Это понятно. А что это за история с бабушкой? Никогда не слышал.

Генерал.  А-а… Пусть она расскажет, раз такая подкованная в моей биографии. Биограф!

Милослава Алексеевна.  Наша бабушка… Наша бабушка до революции была как-то тесно связана с большевиками. Как – не знаю. Не рассказывала. Сам знаешь, молчунья была. А после революции служила в Кремле домработницей у разных высокопоставленных товарищей, по протекции старых друзей, естественно. Свой человек, проверенный, с дореволюционным стажем… Её там ценили. А наш будущий генерал-лейтенант дружил с гражданской войны с Семёном Михайловичем и всей военной верхушкой: Егоров, Тухачевский, Рокоссовский… Лечил их, обхаживал, ухаживал… Пока не стали его дружков одного за другим сажать на Лубянку да постреливать. А раз он с ними дружил, то и к нему быстро ниточки из НКВД потянулись… Вот тогда-то бабушка нас и выручила. Спасла.

Дмитрий Фёдорович.  Да, весёленькое было время.

Генерал.  Сейчас, думаешь, лучше будет? Не зря говорят, перестройка закончится перестрелкой. Не зря!

Милослава Алексеевна.  Не каркай, товарищ генерал! Мало крови пролили? Ещё хочется?

Генерал (стучит тростью об пол).  Я врач! Не забывай это. Кто-то действительно проливал невинную кровь, не спорю. Кто-то из этих молодцов и сейчас с удовольствием бы вспомнил старое ремесло, но я не из их колоды. Я хочу только справедливости и ничего больше. Каждый из нас, и они в том числе, должен ответить за содеянное. И ответить за это ещё при нашей жизни. Каждый!

Милослава Алексеевна (спокойно).  Как малое дитя, ей-богу! Справедливость, равенство, братство! Где ты в нашей жизни видел это? Где? Только на плакатах и транспарантах, да в книжках про французскую революцию. Allons enfants de la Patrie… Ах, как романтично и патриотично!.. Сам знаешь, ни в мирное время, ни на войне справедливости никогда не было и не будет. А уж про ответственность лучше помолчать.

Генерал.   Ну что за чушь ты несёшь? Что за чушь!

Милослава Алексеевна.  Нет, не чушь. Человек перестанет быть человеком, если не будет унижать слабого, завидовать удачливому и раболепствовать перед сильным. Если, наконец, просто перестанет воровать и убивать себе подобных ради своей личной выгоды. Это гены животного мира. Гены существа, рвущегося к власти, к главенству над другими в человеческом стаде.

Генерал.  Ну, знаешь!.. Ты, как всегда, перегибаешь палку, доморощенный философ! Таких отморозков единицы.

Милослава Алексеевна.  К сожалению, дорогой Генерал, такова природная сущность хомо сапиенса. Один животный инстинкт выживания и ничего более. И ты это прекрасно сам знаешь.

Генерал.   А где же тогда наша современная коммунистическая нравственность и мораль? Где, так сказать, вечные и незыблемые общечеловеческие и христианские ценности?

Милослава Алексеевна.  А мораль… Мораль в человеческом обществе находится в постоянном противоречии с природными инстинктами. И сколько бы ни трудились над мозгами людей политработники и попы, человек всё равно в первую очередь думает о себе, и только потом уже о ком-то или о чём-то. Мораль и нравственность, к сожалению, всего лишь тонкая, хрупкая кожица на грубом теле человека. Они мгновенно слетают с него при любом дуновении ветра. Как у змеи кожа при линьке.

Генерал (буквально взрывается).  Вот! Вот оно, тлетворное влияние Запада. Смотри, Дмитрий Фёдорович! Даже на таких закалённых бойцов партии оно действует безотказно. А почему? Да потому, что уничтожили в своё время лучшую часть населения страны и партии, а худшая сама по себе гниёт и заражает всё вокруг. Даже таких, как она. А тут ещё Запад, и этот выскочка Горбачёв со своими реформами. Артели, кооперативы, новый НЭП, перестройка!.. НЭП в стране, дорогая Милослава Алексеевна. НЭП! Или ты забыла, что это такое?.. Бешеные деньги и шампанское, цыгане и рестораны, бандиты и проститутки… Генетика!.. Здесь налицо явный возврат к старому режиму, чистейшая реставрация капитализма в стране. Предательство это, а не генетика!

Милослава Алексеевна (спокойно).  К нам в дивизионный госпиталь к концу войны с передовой часто привозили тяжелораненых с двумя-тремя часами на руках и с разным дорогим барахлом в карманах. Вот скажи, зачем оно им, это барахло и трое часов — на передовой, где каждую минуту можно было получить пулю в лоб даже без хронометра?

Генерал.  Это ты у них спроси, зачем.

Милослава Алексеевна.  Спрашивала. Молчали. А если мародёр умирал, так его в боевой суматохе с этими же часами порой и хоронили в братской могиле вместе с убитыми героями. Выживал — так ещё и под трибунал могли отдать за мародёрство. И ведь все знали о возможном наказании, а всё равно тащили, хватали…

Генерал.  Не все. Мы с тобой не тащили.

Милослава Алексеевна.  Зато твои коллеги, генералы, не стеснялись. Вагонами в Союз барахло отправляли.

Генерал.  Господь им судья.

Милослава Алексеевна.  Если бы он был бы, Господь!

Генерал.  Если бы да кабы!.. Ладно, хватит, надоело про одно и то же каждый день балаболить… Войну она вспомнила! Сейчас, что ли, меньше воруют? Мародёр на мародёре.

Милослава Алексеевна.  Не я начала этот разговор. Не я. Извини, Дима!

Дмитрий Фёдорович.  Да ладно, чего тут, свои люди. Всякое в семье бывает.

Генерал (Дмитрию Фёдоровичу).  Я вот всё думаю, откуда вылез этот Горбач? Кто за ним стоит? Наши ревизионисты или мировая закулиса?

Дмитрий Фёдорович.  Так сообщали, он бывший тракторист из Ставрополья, послевоенный орденоносец.

Генерал.  И я слышал этот трёп по ящику… Не верю. Вон у Хрущёва до сих пор не могут найти шахту, на которой он работал шахтёром. Да и в родной деревне этого кукурузовода никто мальчишкой не помнит.

Дмитрий Фёдорович.  Ну и что? Твоих годков тоже в деревне не осталось. А Никита Сергеевич не самый плохой генсек был. По крайней мере, с Черненко не сравнишь.

Генерал.  Хватит, сказал, хватит!.. (Дмитрию Фёдоровичу.) Понимаешь, в годы войны у немцев была такая программа в Абвере, по которой они делали из наших детей шпионов, заставляли их угрозами и шантажом давать обязательства работать на фашистов. Не тогда, не во время войны, а в далёком будущем, после неё… Вот я и думаю, как бы проверить, не попал ли этот говорун под эту программу, когда был более пяти месяцев на оккупированной территории? И не используют ли его немцы сейчас, как своего агента? Очень мне не нравятся его шашни с германцами… Эти его более чем прозрачные намёки на сокращение вооружения, особенно о ликвидации ракет средней и меньшей дальности, болтовня об «оборонительной достаточности», кулуарные разговоры о будущем выводе войск и об объединении двух Германий… Забыли про сорок первый год товарищи из Политбюро, забыли.

Дмитрий Фёдорович.   А Горбачёв что, был в оккупации?

Генерал.  В том-то и дело, что был.

Дмитрий Фёдорович.  Я не слышал.

Генерал.  Ты ещё много чего не слышал, Дмитрий Фёдорович. Ох как много!

Дмитрий Фёдорович.  Так он же тогда совсем ребёнком был. Ему лет десять было, не больше. Да и как теперь проверишь? Всё под контролем КГБ. Вякнешь где-нибудь про это, так упрячут — Якутия курортным краем покажется.

Генерал.  Ну, про это-то я знаю не понаслышке. Сам пару суток в тридцать седьмом провёл на Лубянке.

Дмитрий Фёдорович.  К тому же его покойный Андропов на генсека рекомендовал. Ему ли было не знать про Горбачёва всё?

Генерал.  Вот это и мне подозрительно. Очень подозрительно! Чувствую, есть в этом какая-то сложная политическая интрига. Возможно, международная.

Дмитрий Фёдорович.  Трудно поверить, всё-таки ребёнок.

Генерал.  Хм, ребёнок!.. У немцев эта операция так и называлась – «Подлесок». То есть молодой лесок, который когда-нибудь станет лесом. Не дураки были немцы, ой не дураки, на перспективу работали. Далеко вперёд смотрели. Вырастили нам дубину из ивового прутика. И, видать, не одного. Много их, меченых, во власти трётся. Ой много!

Борис Фёдорович.  Ты думаешь?

Генерал.  Есть подозрения, есть. Да ты и сам посмотри, что творится! Из сильной страны, которую если не уважали, то боялись-то уж точно, превращаемся в мировое посмешище. Нас скоро любой осёл лягнуть сможет без опаски получить сдачу. Сбили «Боинг» над Сахалином — настоящего корейского шпиона, и сами же этого испугались. Мол, вон как нас мировое сообщество осуждает! Хвосты поприжали, как шакалы, на дядю Сэма оглядываются. Как такие трусы могут управлять такой огромной страной? Как?.. С ними, боюсь, очень много горя хватим. Декабрьские события прошлого года в Казахстане после отставки Кунаева могут оказаться просто первой безобидной весточкой большой беды. Очень большой! Сейчас того и гляди жди чего-нибудь похлеще! В национальных окраинах особенно. Нет, здесь без предательства не обошлось. И не обходится. Вот так-то, Дмитрий Фёдорович!

Милослава Алексеевна.  Ох, господи, ну никак не можем без врагов жить. Да успокойся ты, поживи хоть на старости лет без борьбы. Живи, как все живут.

Генерал.  А как все живут? День прошёл — и слава богу?

Милослава Алексеевна.  И слава богу. Что в этом плохого?

Генерал.  Жить в иллюзиях и потому быть счастливым — не по мне. Я в бога не верю. Я верю в жизнь на Земле, а не на небе.

Милослава Алексеевна.  Так живи на земле, а не в облаках, и давай другим жить. Мы-то своё уже прожили.

Генерал.  Ты… Ты на что намекаешь, Милослава Алексеевна?

Милослава Алексеевна.  Ни на что… Есть будете или убирать со стола?

Генерал.  Убирай. Какой тут обед. Расстроила только.

Милослава Алексеевна.  Выпей валерьянки, всё пройдёт.

Генерал.  Что выпить, я и без вас знаю, товарищ военврач. Пойдём, Дмитрий Фёдорович, ко мне в кабинет, поговорим без посторонних. Заодно выпьем по мензурке за твои капитанские погоны. И запомни: губят Россию грамотность без культуры, выпивка без закуски и власть без совести.

Милослава Алексеевна.  Дмитрий!.. Хоть ты образумь его. Разве мало нам лиха в жизни досталось? Пора о душе подумать, о покое. А он всё про политику, про вражеское окружение!

Генерал.  Покой и слово покойник – родственные понятия. А я ещё живой человек, о живом и думаю. Пойдём, Дмитрий Фёдорович, я тебе кое-какие свои крамольные мысли выскажу. Совсем меня никто не слушает в этом доме, совсем не понимают. Совсем за рithecanthropus erectus считают.

 

             Генерал и Дмитрий Фёдорович уходят. Милослава Алексеевна с оханьем собирает посуду на столе.

Картина вторая

               Небольшая комната в общежитии – это комната Веры. В комнате стол, стулья, кровать, какие-то непритязательные украшения на стенах и журнальные фото Джона Леннона и Высоцкого. Вешалка у двери. На вешалке женский и мужской плащ. Небольшой телевизор на тумбочке, на столе простенький проигрыватель с кучей пластинок, и радиоприёмник на стене. На столе же небольшая стопка книг. Под столом виден большой профессорский кожаный портфель. Под кроватью видны чемоданы.

              В комнате Михаил и Вера. Михаил сидит за столом, что-то чертит и считает на калькуляторе. Вера полулежит на кровати, укрывшись пледом.

Вера.  Миша, ну почему мы никуда не ходим? Мне надоело сидеть в этих осточертевших четырёх стенах. Здесь холодно и сыро, как после дождя.

 Михаил.  Май нынче ни к чёрту. Среднемесячная температура градусов на пять ниже обычной… Тебе скучно со мной?

Вера.  Нет. Но если… Если не хочешь в театр или в филармонию, можно просто вечером пройтись по набережной.

Михаил.  Вечером можно. Оденемся потеплее и погуляем.

Вера.  Стесняешься меня? Боишься, что днём увидят знакомые?

Михаил.  Ну что ты, милая? Просто у меня сейчас работа. Нужно почертить, посчитать… На людях трудно сосредоточиться. А у меня интересная идея возникла… Надо её серьёзно продумать.

Вера.  Сколько мы с тобой уже вместе? Полгода. И мы ни разу нигде не были. Ни на концертах, ни в кино. Обидно. Я всё понимаю: я молодая, глупая… Мне ещё интересны рестораны, танцульки…

Михаил.  Ну, не такая уж ты и молодая… Извини, конечно, но тридцать с хвостиком никак юным возрастом не назовёшь… И совсем даже не глупая. И потому должна понять: мне нужно работать. Я конструктор неплохих машин. Военных машин. Я должен создавать новые изделия. Только так мы с тобой сможем… реабилитироваться в обществе.

Вера.  По-моему, ты мыслишь вчерашним днём. Я не знаю, над чем ты работаешь, но знаю: ни квартиру, ни денег за это не получишь.

Михаил.  Разве в этом дело?

Вера.  Неужели ты хочешь век прожить в этой общаге? (Садится на кровати.) В этом клоповнике, набитом алкашами? Сейчас не военный коммунизм и не сороковые годы. Перестройка в стране. Перестройка! Люди создают кооперативы. Совершенно безмозглые, но смелые людишки делают деньги прямо из воздуха. А ты, талантливый конструктор, доктор наук, сидишь и что-то там чертишь, прости, на туалетной бумаге. Кстати, очень дефицитной. К чему всё это? Зачем эти жертвы? Во имя чего?

Михаил (откладывает в сторону калькулятор и бумагу).   Что я должен делать, по-твоему?

Вера.  Не знаю. Ну, создай тот же кооператив, артель, собери рабочих и делай что-нибудь. Ну нельзя же сидеть сиднем в этой вонючей клетушке и ждать у моря погоды. В наше время это преступно по отношению к своим ближним. В частности, ко мне. Возможно, к нашему будущему ребёнку.

Михаил.  Ты беременна?

Вера.  Слава богу, нет.

Михаил.  Почему слава богу?

 

Вера отбрасывает плед, встаёт с кровати и надевает туфли.

Вера.  Потому, что я не хочу плодить нищих. Ты хоть представляешь себе, как мы будем здесь жить втроём?

Михаил.  Так не будет продолжаться вечно. Я достаточно ценный специалист в нашей отрасли и меня всё ещё ценят в министерстве.

Вера.  Не обольщайся. Если бы тебя ценили, сразу бы после развода дали квартиру, а тебе дали строгий выговор с занесением в личное дело. Чувствуешь разницу?

Михаил.  Ну и что? Это их проблемы. Такими кадрами бросаться нельзя, пробросаются.

Вера.  Какой же ты дурак, Миша! Ой какой дурак!.. Чиновник думает не о кадрах, не о производстве, а о своём кресле. Никому не нужен даже гениальный конструктор, если у него подмочена репутация. Никому! Особенно сейчас.

Михаил.  Мне кажется, ты ревнуешь меня к моей работе. И совершенно зря. Я не могу жить без вас обеих.

Вера подходит к окну.

Вера.  Может быть и так, ревную. Я не хочу делить тебя ни с кем… И я… Я не хочу жить босячкой. Я хочу, чтобы ты стал моим щитом и опорой в жизни. Если хочешь, верным рыцарем.

Михаил.  Твоим верным псом?

Вера.  Да, если тебе нравится — псом. Но моим, и только моим.

Михаил.  Слова верность и ревность состоят из одних и тех же букв. Ты не задумывалась об этом?

Вера.  Нет.

Михаил.  А я задумывался, но почему-то никогда тебя не ревновал. Почему?

Вера.  Может, потому что не любишь меня?

Михаил.  Нет, не поэтому. Наверное, потому… Потому что глупо предъявлять претензии к розе, если укололся о её шипы. Ведь ты же её сам когда-то срезал.

Вера.  Красиво говоришь. Но у розы шипы бывают разной длины. Можно не просто уколоться, а серьёзно пораниться.

Михаил встаёт, подходит к Вере, целует её.

Михаил.  Пойми, я по-другому жить не могу. Я сдохну без работы и без тебя.

Вера.  Это всё слова. А жизнь – вот она: шестнадцать квадратных метров, общий туалет в коридоре и общая кухня там же.

Михаил.  Какая-никакая, а это всё же жилплощадь.

Вера.  Да, жилплощадь. И я в ней уже восемь лет прозябаю.

Михаил.  Люди живут и в худших условиях. Надо жить по средствам и по возможностям.

Вера.  Ну да, как все.

Михаил.  Да, как все. Не иронизируй, пожалуйста. Не вижу в этом ничего плохого. А вообще, я думаю, у нас с тобой поножовщины не будет из-за квартиры. Если разлюбишь, скажи. Я всё пойму и съеду из общаги. Договорились?

Вера.  Дурак!

Михаил.  Я спрашиваю, договорились?

Вера (помолчав).  Договорились… Но всё-таки подумай о кооперативе.

Михаил.  Нет, нет и нет.

Раздаётся стук в дверь.

Михаил.  Войдите!

 

Входит Дмитрий Фёдорович.

Дмитрий Фёдорович.  К вам можно?

Михаил.  Димка?!.. Здравствуй!

Дмитрий Фёдорович.  Привет, брат, привет! (Вере.) Здравствуйте!

Михаил.  Познакомьтесь. Это моя… гражданская жена Вера. А это мой двоюродный брат Дмитрий.

Вера.  Очень приятно. Извините, Дмитрий, мне надо идти. Я скоро приду.

       Вера, взяв с вешалки плащ, быстро уходит. Братья некоторое время молча смотрят друг на друга.

Михаил.  Что молчишь? Осуждаешь?

Дмитрий Фёдорович.  За что?

Михаил.  Ну, если нашёл меня в этой дыре, значит, знаешь, за что.

Дмитрий Фёдорович.  А ты спросил меня, как я живу?

Михаил.  Ну и как?

Дмитрий Фёдорович.  А-а!.. (Машет рукой.) Не спрашивай… С женой разбежались. На заводе сократили. Живу у матери. Нет… Не в той последовательности рассказываю. Вначале на заводе сократили, потом жена ушла, сейчас живу у матери. Тунеядствую, короче, потому что работы по специальности в городе нет. Проедаю оставшиеся на сберкнижке накопления и, думаю, это последняя радость в моей жизни: повидать мир и проесть, прогулять накопленные семейные ценности, пока они ещё в цене. Вот потому и путешествую. Наслаждаюсь жизнью. А ты, говоришь, осуждаю. За что? Те же яйца, только в профиль.

Михаил.  Ты не болен?

Дмитрий Фёдорович.  Второй человек сегодня меня об этом спрашивает. С чего ты это взял?

Михаил.  Рано концы обрубаешь. Нам с тобой ещё жить и жить. Я вот посмотрю, подумаю, да и открою кооператив или артель. А что? Могу. Опыт есть, знакомых куча по Союзу… Открою какую-нибудь шарашкину контору «Купи-продай» и буду людям всякий модный хлам по цене импортного товара впаривать. Тебя к себе в компаньоны возьму, и будем мы вдвоём врастать в нарождающийся капитализм. Заживём на широкую ногу, нам короли завидовать будут. Чёрт бы их побрал! Шучу, конечно. Как племяш?

Дмитрий Фёдорович.  Пишет, что нормально. Служит. Командует в Афгане каким-то особым батальоном. Обещает скоро вернуться.

Михаил.  Да-а… Дела!.. У всех дела, как сажа бела… Тебя хоть по партийной линии не нагибали, и то уже хорошо.

Дмитрий Фёдорович.  Не состоял, не был, не видел, не знаю. Это ты у нас партейный, а я полная несознательность, рядовой стодвадцатирублёвый советский инженеришка. Мне больше пельмени в сметане нравятся, чем партсобрания. Не осуждаешь?

Михаил.   За что? За пельмени?.. У каждого своя дорога, и у каждого свои любимые блюда. Пить будешь? (Достаёт из портфеля начатую бутылку коньяка.)

Дмитрий Фёдорович.  Ты же знаешь, я не пьющий.

Михаил.  Знаю. Вот поэтому тебя и в партию не берут. Может, чай поставить?

Дмитрий Фёдорович.  Нет, спасибо! Милослава Алексеевна и накормила, и чаем напоила до отвала.

Михаил.  Это она меня тебе сдала?

Дмитрий Фёдорович.  Она. Кто же ещё?

Михаил.  Как — кто? Наш юный Будённый.

Дмитрий Фёдорович.  Нет, я его ещё не видел.

Михаил.  Не компанейский ты человек, Димка. Ну и ладно… Я тоже сегодня пить не буду. (Ставит бутылку в портфель.) Расслабился я, понимаешь… С этими бабами только свяжись… Обидно. Какое кому дело, с кем я живу?.. Я в партию на фронте вступил. И меня там никто не спрашивал, кого я люблю и с кем сплю. А эти, сволочи… Меня, наверное, тоже скоро с работы турнут. И из этой общаги вежливо попросят, несмотря на прошлые заслуги. Завод и у нас на ладан дышит, конструкторы и наши изделия, оказываются, больше нигде и никому не нужны.

Дмитрий Фёдорович.  Я думал, ты на промкомбинате не последний человек.

Михаил.  Толку что? Генеральный конструктор в возрасте уже нигде не котируется. Им вообще зелёная молодёжь нужна. Послушная и малограмотная.

Дмитрий Фёдорович.  Кому «им»?

Михаил.  Да есть там товарищи… из обкома партии и ЦК.

Дмитрий Фёдорович.  И у тебя, выходит, тоже товарищи?

Михаил.  Куда же без них?

Дмитрий Фёдорович.  Везде они, товарищи, а страна в конвульсии. Что делать будем, как дальше жить, братуха?

Михаил.  Думаю, страну может спасти только конвергенция.

Дмитрий Фёдорович.  Конвергенция, говоришь?.. Ну, что ж, может быть, и конвергенция. А что это такое, по-твоему, применительно к нашей стране сегодня? Что за зверь в итоге может получиться, как думаешь?

Михаил.  Если исходить из того, что это сближение, соединение чего-то с чем-то… Например, нашего социалистического строя с элементами капиталистического, то… (Делает неопределённый жест рукой.) Вот где-то так… Серединка на половинку. Только вожжи крепко нужно держать в руках, а то экономика вразнос пойти может. Рука нужна у руля государства волевая, твёрдая. Не трусливая, сталинская.

Дмитрий Фёдорович.  Понятно. Это то, что сейчас у китайцев культивируется: красная физиономия Великого Кормчего на зелёном американском долларе.

Михаил.  Ну да, примерно так. Но вряд ли наши «перестройщики» пойдут на это. Их больше бандитский капитализм с человеческим лицом прельщает. Им нужно всё и сразу. Хапнут по полной и всё окончательно развалят от жадности. Да и безвольные они какие-то. Подозрительно жидкие для руководителей империи.

Дмитрий Фёдорович.   Ну а куда же партия-то смотрит? Ведь, развал кругом. Развал!

Михаил.  Ты кого это имеешь ввиду? Доярку Маньку и слесаря Ваньку? Они вообще не понимают, что происходит, голосуют за всё, что скажут сверху. Одобрямс, короче, а не люди.

Дмитрий Фёдорович.   А кто их такими сделал? Я, ты?

Михаил.  Ну, не я и не ты, конечно. Партия!.. (Вздыхает.) Партия – наш рулевой.

Дмитрий Фёдорович.  Конфуций говорил: «Люди, которые объединяются для сокрытия своих неприглядных действий, и образуют партию». Ты про них говоришь, они?

Михаил.  Ты умный, Димка, Конфуция читаешь, а что происходит в стране и что нужно делать, вижу, и ты ни хрена не знаешь. Слишком все запущенно, и народ уже не играет никакой роли. Если кто-то даже и захочет что-то поменять в стране, его просто сметут, как мусор.

Дмитрий Фёдорович.  Ничего не знаю и знать не хочу. Если буду знать, захочется что-нибудь делать. А захочется делать, нужно будет кучковаться, создавать какую-никакую подпольную группу… А это уже… контрреволюция, кровь. Сталинская 58-я статья УК. Поэтому на сегодняшний день партия у нас одна на всех — КПСС!

Михаил.  Удивительное дело, все боятся крови. Все!

Дмитрий Фёдорович.  Наверное, слишком много её у нас пролилось. Не находишь?

Михаил.  Ну почему мы боимся, а они – нет? И почему они ведут нас к большой крови сознательно?

Дмитрий Фёдорович.  Да кто они-то?

Михаил.  Они, это есть они… Знаешь, когда стала деградировать партия?

Дмитрий Фёдорович.  Откуда мне знать? Я всегда старался держаться от идеологии и замполитов подальше.

Михаил.  А стала она разваливаться сразу после пятьдесят четвёртого года. Именно тогда Никита реформировал МВД и сотворил КГБ, которое обязал заниматься только разведкой, и запретил собирать компромат на партийную, советскую и профсоюзную номенклатуры и на членов их семей. Органы даже вычёркивали партийных функционеров из уголовных дел, если те попадались, будто они и близко там не стояли. Вот «вожди» и разгулялись на всю катушку от безнаказанности…

Дмитрий Фёдорович.  Приём не новый. Нечто подобное ещё в тридцатых было предписано делать органам, но потом Сталин понял, чем это грозит, и настал тридцать седьмой год. Год мести за грехи революции и НЭПа.

Михаил.  Ну, Хрущёв не Сталин, он использовал власть для возвеличивания партии, то есть своих дружков, и сделал партию не подконтрольной финансовым органам и органам госбезопасности. С этого всё и началось. Зажрались верхи, возомнили о себе невесть что… Помнишь шпиона Пеньковского?

Дмитрий Фёдорович.   Зятя какого-то крупного генерала?

Михаил.  Его самого. Чекисты на генеральского зятька давно глаз положили. Но высокий пост тестя (как-никак, начальник политуправления Московского военного округа!), родной дядя в должности замминистра обороны, да и звание полковника ГРУ у самого Олега Пеньковского, довоенного и послевоенного московского «золотого мальчика», автоматом запрещали прослушку и слежку. Взяли его с поличным, нарушив все приказы Никиты, и, кажется, самого Председателя КГБ Серова… И открыли просто… невообразимое предательство!.. Выдал больше шестисот разведчиков-нелегалов, едва не спровоцировал ядерную войну… И прочее, и прочее. В итоге пришлось срочно менять всю схему расположения ракет стратегического назначения в стране. А это миллиарды и миллиарды убытков… И никаких оргвыводов не было сделано, никаких исправлений, допущенных ранее ошибок. Естественно, кроме снятия с должности Серова и ещё некоторых второстепенных лиц. Всё тупо по-советски: сказано люминиево, значит, люминиево… А сколько чекистов даже после этого слепо следовали приказам и инструкциям и ничего не делали, если видели нечто запредельное в делах начальства? Потому сейчас и возникло «Узбекское» и другие аналогичные дела по всей стране. Алчность, трусость и равнодушие власть имущих — вот что нас губит. Потому-то мы сейчас и получили то, что получили. Наши партийные бонзы, настоящие удельные неприкасаемые князьки, превратили партию в проходной двор для мерзавцев! Криминал быстрее нас раскусил, в чём дело, и дал им погоняло – воры на телефоне. Точнее не придумаешь. А мы сидим и молчим, как в рот воды набрали. Сидим и молчим. Менять их надо, менять! И чем быстрее, тем лучше.

Дмитрий Фёдорович.   Страшные вещи говоришь, брат. Страшные!

Михаил.  Да ничего, три к носу – всё пройдёт! Это я так… От бессилия. Сейчас уже ничего не поделаешь. Они наверху.

Дмитрий Фёдорович.  Я не хочу ничего об этом слышать. Не хочу!.. Давай лучше поговорим о нас.

Михаил.  Давай.

Дмитрий Фёдорович.  Твоя из-за чего ушла?

Михаил.  А вот из-за этого самого… И не она ушла, а я сам. Папа у неё небольшая шишка в ЦК, и росла она совсем не так, как мы с тобой. Да и моложе она… Стал я ей говорить, что копеечный, но большой бутерброд с чёрной икрой в обкомовской столовой в рот не лезет, когда я знаю, что килограмм дерьмовой ливерной колбасы в магазине стоит в десятки раз дороже… И то, если её ещё найдёшь, эту ливерную… Ну, и так далее… Ссоры, скандалы… Короче, оставил ей квартиру и ушёл. Теперь я у них вроде как антисоветчиком числюсь. А тут ещё и Вера подвернулась. И с ней тоже всё не так и не этак… С характером девушка оказалась, но любит меня. А я её.

Дмитрий Фёдорович.  А я вот решил больше ни с кем серьёзно не связываться. Ни к чему это. Ни к чему. Потому что женщина — это… почва, в которой зарывается талант мужчины. Какие были у меня планы на жизнь в юности, боже мой! Какие надежды на будущее в молодости! Если бы кто знал!.. И всё прахом прошло. Утонуло в омуте мещанского быта, в поросячьем визге о загубленной жизни прекрасной женщины, рождённой для любви и восхищения.

Михаил.  Может, ты и прав, но так уж вышло и у тебя, и у меня. И что теперь делать? Всех одним миром мазать?

Дмитрий Фёдорович.  Да нет, конечно, нет.

Михаил.  А помнишь, как мы перед самой войной у омута за мельницей за голыми девчонками подглядывали?

Дмитрий Фёдорович.  Нашёл что вспомнить, старый развратник! Сколько нам лет-то было?

Михаил.  Я с двадцать седьмого, а ты с тридцать второго, вот и считай.

Дмитрий Фёдорович.  Эх, жизнь! Не заметили, как состарились.

Михаил.  Зато и прожили не хуже других.

Дмитрий Фёдорович.  Вскрытие покажет, как.

Михаил.  Невесело шутишь.

Дмитрий Фёдорович.  Пошути веселее.

Михаил.  Да не до шуток мне.

Дмитрий Фёдорович.  Анекдот есть в тему. Как-то в Одессе решили открыть публичный дом для иностранных моряков. В горком партии пригласили тётю Песю с Молдаванки, известную в дореволюционной России бандершу, и предлагают ей возглавить новое учреждение. И при этом сулят всяческие блага.

          — Нет, — говорит тётя Песя, подумав, — знаю я ваши порядочки. Десять коек — для горкома, двадцать — для обкома, каждому руководящему органу — по потребности. Весной вы будете моих девочек дёргать в колхоз на посевную, осенью — на уборочную, а тётя Песя… ложись и выполняй план?

Михаил.  Действительно, в тему… Менять их надо, менять!

Дмитрий Фёдорович.  Согласен. Если публичный дом не приносит дохода, то надо не мебель переставлять, а девок менять. Всех девок сразу.

Михаил (слегка потирает рукой грудь в области сердца).  А ещё говорят — поздно мебель переставлять, когда почки отвалились.

Дмитрий Фёдорович.  Сердце?

Михаил.  Да, немного шалит.

Дмитрий Фёдорович.  Вот с ним не шути.

Михаил.  Стараюсь.

Дмитрий Фёдорович.  С отцом-то почему в контрах?

Михаил.  Нам трудно понять друг друга. Слишком мы разные. Когда я у вас в деревне с тридцать седьмого по сорок второй жил, они на Дальнем Востоке в военном городке за колючей проволокой служили и не видели весь ужас деревенской жизни. Да и после войны жизнь генерала несравнима с жизнью простого человека. Он после Дальнего Востока как-то ко мне по-иному стал относиться, словно я чужой для него. Конечно, он многое видел и знает, но… чисто теоретически. Операционный стол всё-таки не трактор и не заводской станок, а генеральская шинель — не рабочая телогрейка. А я после войны и после института всё время на заводе. Всё время в командировках по стране…

Дмитрий Фёдорович.  Это понятно. Кабинетный учёный и учёный-практик — дистанция огромного размера.

Михаил.  Вот на этом и не сошлись взглядами.

Дмитрий Фёдорович.  На чём конкретно?

Михаил.  На перспективах развития нашей экономики.

Дмитрий Фёдорович.  Идейные разногласия — самые коварные в семье. Но он же старый, не сегодня-завтра… Что, так и будешь с ним бодаться до конца?

Михаил.  Это не я с ним, это он со мной. А у него закалка борьбы с идейными врагами ещё та, ленинско-сталинская.

Дмитрий Фёдорович (машет рукой).  Ну вас к лешему! Разбирайтесь сами в своей семейной партячейке. Я бы на твоём месте…

Михаил.   Согласен. Но у каждого оно своё — место в жизни. Своё. Понял?

Дмитрий Фёдорович.  Это само собой, конечно!.. Давай лучше поговорим о чём-нибудь прекрасном.

Михаил.   Давай.

Дмитрий Фёдорович.   У тебя диареи нет?

Михаил.  Чего?.. Ты что? Конечно, нет.

Дмитрий Фёдорович.    Ну вот, это же прекрасно!

Михаил (смеётся).  Купил. А я на самом деле поверил. Думал, о Большом театре говорить хочешь.

Смеются. Входит Вера.

Вера.  Михаил!

Михаил.  Да.

Вера.  Мне надо с тобой поговорить.

Михаил.  Говори. Мне от брата нечего скрывать.

Вера.  Хорошо… Михаил, я подумала. Я так больше не могу. Я ухожу… Совсем ухожу.

Михаил.  Я понял… Спасибо за всё! Я сейчас соберу вещи.

Вера.  Можешь пока пожить здесь, у меня есть где переночевать.

Михаил.  Нет, спасибо, я не бездомный, я поживу на даче.

Вера.  Ты мне больше ничего не хочешь сказать?

Михаил.  Нет.

Вера (некоторое время стоит, затем быстро уходит, крикнув в дверях): Не забудь ключ сдать вахтёру. (Громко хлопает дверью.)

Михаил (глядя ей вслед).  Многие сказки завершаются одинаково: «стали они жить-поживать, и добра наживать…». Здесь ключевое понятие «добра наживать» … (Подходит к Дмитрию Фёдоровичу.) В общем, «невменяемому старпёру» внятно объяснили, что любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда… И бывшая бескорыстная раба любви вовремя возвращается под знамёна женской меркантильности.

Картина третья

             Квартира Генерала. В комнате Семён и Милослава Алексеевна. Милослава Алексеевна, сидя на диване, вяжет свитер, Семён ходит по комнате. В руках у него камень чароит, с которым он производит от волнения какие-то незамысловатые манипуляции.

Милослава Алексеевна.  И долго это у вас будет продолжаться?

Семён.  Не знаю. Меня никто об этом в известность не ставил.

Милослава Алексеевна.  Смотри, Семён, по отцовским тропкам шагаешь. Ему-то что, у него только ты один был, вполне самостоятельный взрослый человек, состоявшийся учёный. А у тебя двое малолеток-школьников. Что с ними будет, когда, не дай бог, разбежитесь?

Семён.  Думаю, до этого не дойдёт. Что-то же должно у неё в голове быть, кроме дури?

Милослава Алексеевна.  Какой дури? Какой дури? Ты соображаешь, что говоришь? У женщины двое детей, почти готовая диссертация, огород, мы с Генералом… И тут ты находишь себе студенточку.

Семён.  Да нет у меня никого, нет!

Милослава Алексеевна.  Марина не такая, чтобы срываться по пустякам.

Семён.  Если девочка-студентка вообразила себе чёрт знает что, это её личное дело. Почему Марина-то дурит? Она же меня знает, как облупленного. Мы сколько лет с ней знакомы? С первого курса дружили, и никто и никогда мне не был нужен, кроме неё. Это она прекрасно знает.

Милослава Алексеевна.  Значит, что-то ты позволил себе лишнее. Вот и подумай, что.

Семён.  Подумаю. Но пусть и она подумает. Я ей что, мальчишка? Нечего меня виноватить попусту. Голову нужно иметь, чтобы вот так себя вести.

Милослава Алексеевна.  А что она сделала? Подумаешь, уехала на дачу с детьми. Так там огород, хозяйство… Да и детям лучше на лесном воздухе, чем в городской пыли. Я бы тоже туда уехала с удовольствием, если бы не Генерал. Вбил себе в голову: найду, узнаю, докажу!.. Что найдёт? Кому докажет? Инфаркт заработает, только и всего.

Семён.  Оставь деда в покое. Его уже не переделаешь. Сейчас маниакальных правдолюбов в разы больше, чем раньше.

Милослава Алексеевна.  Чем когда «раньше»?

Семён.  Ну, не знаю, несколько лет назад. В семидесятых, шестидесятых…

Милослава Алексеевна.  Несколько лет назад ещё был жив наш сосед по даче, бывший замначальника лагеря НКВД в Норильске. Отсидел свои пятнадцать лет и вернулся к семье живой и здоровый.

Семён.  И что?

Милослава Алексеевна.  Ничего. Просто следующая дача на нашей улице была дачей его бывшего заключённого, реабилитированного армейского полковника, арестованного уже после сорок пятого года. Наглядный пример, как в нашей стране искать правду.

Семён.   Дурдом, или страна парадоксов!

Милослава Алексеевна.  И ни то, и ни другое, внучок. Подойди-ка сюда, примерю. (Семён подходит к бабушке, и та примеривает к его спине связанное.) Это наш особый путь исторического развития. Наша национальная Голгофа.

Семён.  Почему особый путь? Мы что, не можем идти по пути всех цивилизованных стран? По пути демократии и либеральных свобод?

Милослава Алексеевна (слегка ударяет Семёна по затылку).  Не смей говорить об этом нигде и никогда. Особенно при Генерале. И вообще… (Возвращается на своё место.) Пятьдесят восьмой статьи уже нет, но наши лагеря не пустуют, поэтому придержи язык за зубами. Это Генералу можно болтать всё, что ему вздумается. В худшем случае вызовут в КГБ или в горком партии и вежливо попросят вести себя соответственно званию и положению в обществе. Не будут же они его при всех заслугах, регалиях и возрасте сажать в кутузку, а вот тебя… В два счёта. И на деда не посмотрят. Ты меня понял?

Семён.  Понял. Только люди говорят, хватит уже, находились в одном строю под звуки марша и во имя идеи. Я, мой дом, моя семья — вот что для них сегодня самое важное. Чем вам, старикам, не нравится общество потребления? Может, сталинское общество уничтожения инакомыслящих, да и всех, кто под руку попадался, лучше?

Милослава Алексеевна.  Ты слышал, чтобы я хоть когда-нибудь говорила про Сталина хорошее?

Семён (упрямо).  За границей многие врачи свои частные клиники имеют. Приличные деньги зарабатывают.

 Милослава Алексеевна.  Хороший врач в частной клинике – это замечательно. А ты знаешь, что там врачи частной клиники иногда зарабатывают себе на хлеб тем, что ставят заведомо неверный диагноз? И клиенты идут под нож хирурга, будучи абсолютно здоровыми? Это так у них там, за цивилизованным железным занавесом, происходит, представляю, что будет твориться у нас здесь, если разрешат частное медицинское предпринимательство в СССР. Многие медики будут жить по принципу «apres nous le deluge» — после нас хоть потоп. И сколько народа после этого лечения в живых останется?

Семён.  Это частности. Уродов везде хватает. Всё равно живут-то на загнивающем Западе совсем не так, как мы. Сам видел. Как говорится, загнивать-то они загнивают, но с каким запахом!

Милослава Алексеевна.  А тебе что до этого? Тебе детей растить надо, а не заниматься сравнительным анализом политических систем. Ты медик, врач, вот и занимайся своим делом – спасай людей, а не принюхивайся к свалкам истории.

Семён.   Я тебя, конечно, понимаю, но… такая разительная пропасть между нами и ими…

Милослава Алексеевна.  Ещё раз повторяю: ты — врач. Всё остальное тебя не касается. И завязывай со своими студентками.

Семён.  Да не было у меня никого и никогда. И нет.

Милослава Алексеевна.  Тогда совсем дурак.

Семён.  Что?.. Почему?

Милослава Алексеевна.  Потому. Женская юбка — это флаг, за которым настоящий мужик пойдёт куда угодно и сделает что угодно, особенно если этот флаг высоко поднят.

Семён.   Ты к чему меня призываешь, бабуля?

Милослава Алексеевна.  Блажен, кто смолоду был молод, Сёма. И ни к чему плохому я тебя не призываю, но… предупреждаю. Всякое бывает, однако семья – главное в жизни. Помни это. И на будущее действуй осторожнее.

              Звонит звонок. Семён открывает дверь, входит Генерал с кипой газет, которые он сразу швыряет на верхнюю полочку вешалки. Генерал сразу переобувается.

Семён.  Что-то ты рано сегодня, дед.

Генерал.  А тебе какое дело?

Милослава Алексеевна.  Ой, да он ещё и сердитый какой у нас пришёл. Что-то случилось?

Генерал.  Что может случиться у пенсионера? Только несварение желудка… Ключи дома забыл. А вы чего ожидали? Летального исхода?

Милослава Алексеевна.  Опять за своё. У тебя в последнее время хоть когда-нибудь бывает хорошее настроение, без капризов? Совсем в детство впал: то не хочу, это не по мне… Совести у тебя нет, Генерал. Совести.

Генерал.  Угадала. Мы все рождаемся бессовестными, писая под себя, и умираем тоже бессовестными, снова писая под себя. Мне уже восемьдесят пять лет, могу я начать писаться?

Милослава Алексеевна.  Что, в прямом смысле?

Генерал.  Милослава Алексеевна, вы совсем или как?.. Кхм!.. Ко мне вопросы ещё есть?

Милослава Алексеевна.  С тобой можно говорить, только наевшись гороху.

Генерал.  Наконец-то наша барыня вспомнила свои деревенские корни. А то всё «парле франсе, пирамидон» … И хватит мне эти старорежимные привычки, гимназистка! Хватит!

Милослава Алексеевна.  Ох-хо-хо!.. С тобой не только корни, всех святых вспомнишь.

Генерал (Семёну).  А ты почему не на даче?

Семён.  А что я там забыл? У меня и здесь дел по горло. Две статьи в журнал надо написать, отчёт в горздрав.

Генерал.  Вот садись и пиши. Напишешь — и сразу на дачу. Конец мая, картошку, наверное, уже пора на первый раз подшевелить. Там семья давно отца заждалась, а он здесь прохлаждается. Слышишь, Семён, кому говорю?

Семён (вздохнув, кладёт чароит на стол).  Есть, товарищ генерал, писать отчёт и статьи. Разрешите идти?

Генерал.  Идите.

              Семён уходит в свою комнату. Генерал садится на диван рядом с Милославой Алексеевной.

Милослава Алексеевна.  Ну и что у тебя опять случилось?

Генерал.  Да ничего… Михаила хотел сегодня найти.

Милослава Алексеевна.  И что?

Генерал.  Не нашёл. На работе его нет, в общежитии не появлялся.

Милослава Алексеевна.  Ты и там побывал?

Генерал.  Никогда не думал, что на старости лет буду за него так переживать. Завидую тебе, сидишь, как степная каменная баба: молчалива и спокойна, а мне за него тревожно.

Милослава Алексеевна (встаёт с кресла, берёт камень чароит и относит его на место, в шкаф).  Не забывай, в Талмуде сказано: хороший сын — награда отцу, плохой сын — наказание матери. Поэтому не сравнивай свои переживания с моими. Матери всегда больше достаётся. А о Михаиле нужно было раньше думать, полвека назад, когда в Якутию без него уехали… Теперь ничего плохого с ним уже не случится, он уже давно самостоятельный ребёнок.

Генерал.  Вспомнила Якутию… А что я мог сделать тогда? Что?

Милослава Алексеевна.  Твёрже надо было быть и умнее и тебе, и твоим дружкам. Твёрже. Сталин вас всех переиграл, всех в дугу согнул, как мальчишек. Показал, кто в стране хозяин. Из-за вас все потом по одной половице ходили, на другую глядеть не смели.

Генерал.  Ну, не все и не всегда могут быть стойкими, некоторые гнутся, некоторые ломаются… Да, я сломался. И не жалею об этом, потому что ошибался, как и многие тогда из нас… Сильный всегда прав, даже если и не прав вовсе. А Сталин был сильный.

Милослава Алексеевна (вновь садится в кресло и берётся за вязанье).  Не ври хоть мне-то… Вот сейчас ты говоришь одно, а что сам делал раньше?

Генерал.  Хм, раньше… (Встаёт и подходит к окну.) Раньше, когда Льва Николаевича Толстого спрашивали, почему он проповедует одно, а в жизни делал совсем другое, мудрый старец отвечал: «Я вам что, воробей, всю жизнь одно и то же чирикать?». Жизнь была другая, Милослава Алексеевна, жизнь!.. И мы были другими.

Милослава Алексеевна.  Понимаю. Человек, конечно, имеет право со временем менять своё мнение, правда, при этом ему неплохо было бы признавать и свои старые ошибки. Ты как считаешь?

Генерал.  Ещё скажешь, нужно встать на площади и покаяться в своих прежних грехах.

Милослава Алексеевна.  Ну, для площади ты, пожалуй, мелковат, а вот в семье…

Генерал.  Ну, прости, прости меня, если что и было не так… Сама же знаешь, что было за время, что за люди вокруг. Да и характер у меня…

Милослава Алексеевна.  Как хорошо всё списывать на то, что невозможно взять в руки или просто увидеть: время, характер, обстоятельства… Время, оно у всех одинаково. Поступки во времени – это да. Ты никогда не думал, почему нас отпустили в Якутию?

Генерал.  Ты о чём это?

Милослава Алексеевна.  Я?.. (Звонят в дверь.)  Я ни о чём… Камень о прошлом напомнил.

 

              Милослава Алексеевна встаёт, чтобы открыть дверь, но из своей комнаты выходит Семён.

Семён.  Я открою.

Милослава Алексеевна (садится и снова начинает вязать). Память, как и совесть, бывает страшнее пистолета.

Семён (открывает входную дверь, впускает Дмитрия Фёдоровича). Добрый вечер, Дмитрий Фёдорович! Входите, как раз к ужину успели.

Дмитрий Фёдорович (переобувается).  Ещё бы, я давненько ваш распорядок усвоил. Добрый вечер, Семён! (Кланяется старикам.) Добрый вечер, уважаемые родственники!

Генерал.  Здравия желаю, коли не шутишь!

Милослава Алексеевна.  Добрый, добрый! Проходи, Дима, сейчас строчку довяжу и буду на стол собирать.

Семён уходит в свою комнату.

Генерал.  Ну, рассказывай, Дмитрий Фёдорович, где был, что видел, что выходил?

Дмитрий Фёдорович.  Ничего не выходил. Просто гулял по городу. Смотрел на людей, они на меня.

Генерал.  Ишь ты, нашёл развлечение, придумал всё-таки себе занятие, отпускник. Ново, свежо. Ну, и какими улицы увидел: как цирк или наподобие зверинца?

Дмитрий Фёдорович.  Скорее, как большое зеркало, в котором видишь самого себя.

Генерал.   А что? Верно. Надеюсь, не шибко страшное отражение увидел?

Дмитрий Фёдорович.  Как везде: никакое.

Генерал.  Ну да, как везде. (Неожиданно встал с дивана.) Как везде… Власть как была везде советской, так и осталась, как везде, всё ещё советской, или всё же хоть что-то в ней изменилось, а? Наш народ, как был советским, так ещё остался во всех республиках советским, или, как везде, начал сдавать позиции? Что молчишь, путешественник? Что люди на улицах говорят? Советская власть — штука хорошая, сволочи только на руководящих местах сидят?.. К сожалению, так и говорят. Я знаю. Везде так говорят. Везде! Потому что видят ножницы между тем, что должно быть, и что есть на самом деле.

Мирослава Алексеевна.  Дорогой, что с тобой?

Генерал.  Ничего. Так говорили и в гражданскую, и в тридцать седьмом, и в сороковые, а уж про наши дни и говорить нечего. Зеркало… Правильно, зеркало. Безмолвная аполитичная толпа на улицах всегда была зеркалом нашего времени и нас самих. Хоть в Москве, хоть в Якутии. Живые тени человеческие, а не люди. Только на кухнях и становимся людьми.

Дмитрий Фёдорович.  Кухни — наш Гайд-Парк, Генерал. Наш политпросвет. Единственная отдушина, чтобы выпустить пар.

Генерал.  Долго думал, почему наши кухарки на базарах мыслят лучше наших чиновников, и знаешь, к чему пришёл?

Дмитрий Фёдорович.  К чему?

Генерал.  Чиновники — не дураки, нет, они просто — предатели. Нельзя не видеть очевидные вещи, если только ты их не хочешь видеть сознательно. А они не хотят видеть. Ни под каким соусом не хотят. С таким правительством и с такой бюрократией наш опыт построения пролетарского государства может провалиться к чёртовой матери с огромными потерями для страны. Если государство вообще после этого устоит.

Дмитрий Фёдорович.  Странный ты человек, Генерал: наша жизнь для тебя всего лишь опыт. Мы что, кролики? Захотел, посадил в одну клетку, захотел – в другую.

Генерал.  Ты ничего не понимаешь. Мы всего лишь пешки в глобальном историческом эксперименте под названием Революция. Пешки!

Дмитрий Фёдорович.   Да я это давно уже понял.

Генерал.  Вот и хорошо, что понял. Меньше вопросов будешь задавать. Живи и радуйся, что ещё живой. Жизнь так хрупка и так легко её оборвать…

Дмитрий Фёдорович.  А понять всё же хочется, зачем всё это. Зачем я, зачем мы в этом… дерьме кувыркаемся?

Генерал.  Жить во время «великих» преобразований вовсе не означает правильно понимать, что происходит… Жить во время перемен и правильно понимать их — это совсем разные понятия. Если хочешь что-то понять и изменить, лезь изо всех сил наверх, понимай там, бери, если сможешь, власть в свои руки и меняй там всё к чёртовой бабушке по своему вкусу. Но наверху ой как непросто существовать чужому человеку из чужой команды!

Дмитрий Фёдорович.  Поэтому ты и ушёл оттуда?

Генерал.  И поэтому тоже… На периферии спокойно, тихо. Даже комфортно в чём-то. В случае чего и затеряться можно без проблем.

Дмитрий Фёдорович.  А тебе это надо?

Генерал.  Мне, возможно, уже и нет, но… кто знает. Бережёного и бог бережёт.

Дмитрий Фёдорович.  Тоже правильно.

Мирослава Алексеевна.  И что это всё значит? Ты можешь объяснить нормальным языком? Что за хандра? Что за истерика? Куда тебя понесло?

Генерал.  Что значит? Когда всё это кончится, вот что значит. Когда? (Хватается за сердце.)

Мирослава Алексеевна.  Да что с тобой?

Генерал.  Ничего. Пройдёт. Дайте прилягу. И таблетку… пожалуйста. (Ложится на диван.)

Мирослава Алексеевна (громко).  Семён! Генералу плохо. (Достаёт из кармана пачку таблеток, даёт одну Генералу.) Лежи, лежи!.. Успокойся. Сейчас всё пройдёт.

Семён (быстро выходит из своей комнаты, заходит на кухню и приносит оттуда ещё таблетку и стакан воды).  Вот, выпей.

Генерал (принимает таблетку и запивает водой).  Завидую иногда ушедшим. Ушли в твёрдой уверенности, что прожили правильную жизнь, что лучшее впереди… А я… Я сомневаюсь. Во всём сомневаюсь. Тошно уже на всё это смотреть. Тошно!

Второй акт

 

Картина четвёртая

               Квартира Генерала. Генерал лежит на диване, укрывшись пледом. Рядом с ним Милослава Алексеевна. Они, как всегда, ведут привычный диспут по вопросам современ-ной политики. Милослава Алексеевна при этом невозмутимо вяжет.

Генерал.  Человеку в определённом историческом времени надо жить мало, и желательно без радикальных реформ и катаклизмов. Тогда точно не разочаруешься в жизни, не усомнишься в идеалах юности. Не будешь понимать, что происходит вокруг тебя, и никогда не узнаешь, кем ты являешься на самом деле в этом театре марионеток: статистом или героем.

Мирослава Алексеевна.  Какая тебе разница, кто ты? Живёшь и живи хоть до ста лет. Только не делай зла никому. Это я не к тебе конкретно, а вообще. Что поделаешь, дружок, мы все ограничены рамками своего времени.

Генерал.  Всё правильно, только не всем это по душе — жить тихо до ста лет. Некоторым особям обязательно нужно проявить себя на публике, пошуметь, показать свою значимость, возвыситься над другими.

Мирослава Алексеевна.   Унизить, растоптать, подчинить… Вот и ты приходишь к тому же, о чём я всегда тебе говорила и говорю: человек недалеко ушёл от зверя.

Генерал.   Недалеко, но всё же ушёл. И будет уходить всё дальше и дальше. Будет. Иначе ему не выжить. Сколько нам пришлось видеть зверей в человеческом обличье, и куда все они делись?

Мирослава Алексеевна.  Куда-то делись, это точно… Но куда? Не все, конечно, дожили до старости, но многие замаскировали свои коготки, спрятали волчьи зубы до поры и до времени, затаились.

Генерал.   Ничего, найдётся и на них свой Сталин.

Мирослава Алексеевна.  Опять Сталин!.. Да при чём здесь Cталин, в конце концов? Когда ты прекратишь его возвеличивать?

Генерал.  Я никого не возвеличиваю. Сталина всегда будут вспоминать, когда в стране будут возникать серьёзные проблемы. Его образ объединяет простых и неимущих. Не сопли распускать нужно в кризисных ситуациях, а принимать жёсткие меры ко всякого рода мерзавцам. Ты думаешь, почему все легковые машины ездят с портретами вождя?

Мирослава Алексеевна.   Ну и почему?

Генерал.  Люди хотят элементарного порядка в стране. Им надоел этот бардак с речёвками времён бровеносного замполита, возомнившего себя генералиссимусом.

Милослава Алексеевна.  А кто у нас на сей раз будет назначен политическими пигмеями и вражескими агентами? Кто будет кулаком или подкулачником, саботажником и агентом классового врага, уклонистом, девиационистом, фракционером, продажным троцкистом, левым или правым оппозиционером, иностранным шпионом? Кто?

Генерал.  Да те, кто сейчас нами правят.

Милослава Алексеевна.   Придумал бы что-нибудь новенькое.

Генерал.  Предательство, воровство, взятки, организация антиправительственных переворотов, заговоры… Что ещё можно придумать? Всё давно придумано ещё тогда, в тридцатых. Разве только появятся новые преступления против собственного народа, тогда — да.

Милослава Алексеевна.  Вот и пошевели мозгами, подумай, может, и придумаешь что-нибудь небывалое. Ты же настоящий генерал!

Генерал.  Ишь ты, генерал!.. К сожалению, даже настоящие генералы не пророки и не провидцы.

Милослава Алексеевна.  Зато я, генеральша, зрю в корень, что, в общем-то, и не так трудно при нашей жизни. Поверь мне.

Из комнаты Семёна выходит Дмитрий Фёдорович.

Генерал.  Ну, про тебя мне давно всё ясно. Горбатого, как говорится, могила исправит, а вот что, интересно, думает наше молодое поколение… Дмитрий Фёдорович, как считаешь, будут у нас в стране серьёзные потрясения и в результате лучшая жизнь у народа, или нет?

Дмитрий Фёдорович.  Тоже мне, нашёл молодого!

Генерал.   А ты что, старый?

Дмитрий Фёдорович.  Старый не старый, а о пенсии уже подумываю.

Генерал.  Рановато думаешь.

Дмитрий Фёдорович.  Ну, каждому овощу своё время. А вот по поводу ваших вечных принципиальных споров и дискуссий могу сказать… Не всё так просто, граждане-товарищи, не всё. Когда государство не заботится о благополучии людей, их моральный уровень катастрофически падает. И репрессиями здесь не поможешь. Духовность народа повышается только добрыми делами. А добрые инициативы в государстве должны всегда исходить сверху, от вождей.

Генерал.  Не согласен. Человек прежде всего сам должен иметь бойцовский характер и желание бороться за лучшее. А то всё ждём кого-то со стороны. Вот кто-то придёт и всё сделает за нас. Сейчас многие на доброго дядю Сэма надеются. Прямо в рот ему смотрят: скажи, что делать, как нам жить дальше. А сами-то что, своих мозгов не имеют?

Дмитрий Фёдорович.  Что тебе сказать?.. У верблюда два горба, потому и жизнь борьба.

Милослава Алексеевна.  Ох, как мне надоела эта наша вечная драка за достойную человеческую жизнь в богатейшей стране мира, кто бы только знал!

Генерал (Милославе Алексеевне).  Мы с тобой всю жизнь боролись, мы и живём лучше многих. Почему другие жили с прохладцей?

Милослава Алексеевна.   Почему, почему?.. У многих не сложилось, не срослось не по их вине: войны, революции, ранения, увечья… Вот и опустились руки. Живут округленные своими проблемами, как в коконе. Мой кокон – моя крепость. Не лезьте ко мне со своими цивилизационными теориями, не тревожьте меня. Таких людей много, очень много, и не только у нас. Не нужно им навязывать наш образ жизни. Не хотят — не надо.

Генерал.  Почему многие русские-то стали так жить? Ни кола, ни двора, ни веры в бога, ни веры в светлое будущее. Полное безразличие ко всему. Полное!

Милослава Алексеевна.  Ну, про бога мы, допустим, помолчим, а босяки были и до революции. Не все и у нас по-босяцки живут, не все. Есть и вполне достойные, умные, работящие люди.

Дмитрий Фёдорович.  Наверное, перестроить сознание за такой короткий исторический период времени не у всех получается одновременно, поэтому и все беды от этого.

Милослава Алексеевна.  У русских раньше всегда всё получалось быстро и качественно… Просто постреляли много настоящих русских людей за двадцатый век. Очень много!

Генерал (садится на диване).  Да ёкарин бабай! Опять ей всё не так! Опять кто-то виноват. Без крови борьбы не бывает, дорогуша. Бороться надо, драться за своё кровное: за убеждения, за свободу, за Родину. А у нас какая-то тягомотина в жизни получается. Такое ощущение, что кроме всеобщей кухонной болтовни ничего вокруг и не происходит. Мертвечина кругом. Застой. Говорильня!

Милослава Алексеевна.  Ты уверен, что это плохо?

Генерал.  Я уже мало в чём уверен. Но жизнь – это река, а не стоячее болото. Противно ощущать себя лягушкой в тине. Хочется воли, простора, движения.

Милослава Алексеевна.  Всё так, всё правильно… Мы не кролики и не лягушки… И всё же, к великому сожалению, наше общество действительно больно. Но заразили его не предатели, как ты считаешь, — их всегда было у нас не настолько много, чтобы воспитать целое поколение нигилистов. Нет, гангрена идёт от самих партийных начальников. Что здоровое может вырасти в атмосфере тотальной лжи, цинизма и уничтожения ими же провозглашаемых идеалов?.. Вот оно и выросло. И народ это видит. Лишь память о тридцать седьмом годе сдерживает его от восстания. Только страх. Но и он когда-нибудь пройдёт. И вот тогда…

Генерал.   И что тогда? Договаривай.

Милослава Алексеевна.  А я не знаю, что тогда будет. Но, боюсь, сметут нашу любимую советскую власть к едрени фене. Ведь ещё Владимир Ильич говорил: никто не сможет нас победить, если только сами коммунисты не станут своей противоположностью.

Генерал.  Где, в каком томе собрания сочинений ты это нашла? (Встаёт с дивана.) Укажи страницу.

Милослава Алексеевна.   Лежи, тебе нельзя вставать.

Генерал.  Я сам знаю, что мне можно, а что нельзя.  (Идёт к книжному шкафу, где находятся тома сочинений Ленина.) Том, страница?!

Милослава Алексеевна.  Я что тебе, библиографический справочник? Я знаю, что нечто подобное он говорил, но где, когда, я не помню.

Генерал.  Не помнишь — не говори!.. (Возвращается к дивану.)  А если это его мысль, то он был настоящим пророком. Так гениально предвидеть нынешнее время мог только гений.

Мирослава Алексеевна.   В чём я очень сомневаюсь.

Генерал.  Что? Ты сомневаешься?

Мирослава Алексеевна.  Да. Сомневаюсь. Если бы он был гением, мы бы не потерпели такого урона в двадцатом веке.

Генерал.  Мало стреляли. Слишком много было предателей. Вспомни войну.

Мирослава Алексеевна.  Докажи. Ты вот даже со своим Горбачёвым ничего толком не можешь доказать, а замахиваешься на миллионы честно погибших за Родину по вине своих бездарных командиров.

Генерал.  Не передёргивай! Лично у меня пока на Горбачёва доказательств нет, но это не значит, что их нет вообще. Наши органы очень хорошо умеют прятать концы в воду.

Милослава Алексеевна.   Иногда вместе с людьми.

Генерал.  Да, бывало и такое. Я пока могу лишь гипотетически что-то предполагать о предательстве Горбачёва. И у меня в голове формируются пока только смутные прозрения о роли Андропова в возвышении группы «перестройщиков» в начале восьмидесятых…

Дмитрий Фёдорович.  Ты думаешь…

Генерал.  Думаю. Кажется, генсек из ЧК породил чудовище, которое всех нас скоро сожрёт.  Я многое сделал, копая истину, но понял одно: вряд ли кто в ближайшие сто лет что-то сможет найти и доказать документально. Кто слишком много знал, тот давно уже умолк навеки, кто просто был рядом – куплен, запуган или оболган. И таких – тьма.

Дмитрий Фёдорович.   А «узбекское дело»? Оно зачем? Чего хотят этим сказать?

Генерал.  Это всё пропаганда для населения, а не для серьёзных людей. Просто сдают шушеру из чужого мафиозного клана, своих-то бандитов в России не трогают. А вот интересно, почему не трогают, не задавал себе вопрос?

Дмитрий Фёдорович.  Непонятно всё это для меня. Зачем это нужно? Кому и для чего?

Генерал.  Вот и думай, вот и гадай. Занятная, скажу тебе, штука — наша жизнь. Сплошные ребусы и кроссворды.

Дмитрий Фёдорович.   Не хочу ничего отгадывать. Противно. Дураком себя чувствую.

Генерал.  На это и расчёт. Бисмарк говорил, что «глупость, это, конечно, дар Божий, но не надо ею злоупотреблять». Мы же с тобой всё же думающие люди, правда? Думать надо, думать. А потом что-то делать.

Дмитрий Фёдорович.  Растревожил ты меня, Генерал. Расстроил. Хотел отдохнуть напоследок, а выходит… Выходит, ещё и думать надо. А зачем? Всё идёт по сценарию, написанному не нами. Нам в нём определена роль не просто пешек, а микроскопических пылинок, так чего дёргаться?

Генерал.  Правильно, пылинок, но и пыльные бури тоже бывают. Разве не слышал? Очень страшная вещь, между прочим. Не вешай нос, Дима. Всё в этой жизни приходит и уходит. Нужно только на всё смотреть философски. С надеждой на лучшее. Не может зло победить на Земле. Не может!

Дмитрий Фёдорович.  И всё же не верится в предательство.

Генерал.  Ну посуди сам: у нас могут арестовать за чтение Солженицына о событиях полувековой давности, а вот открытое обсуждение проектов будущих реформ, то есть, по сути, демонтажа советской системы в СССР, идёт в академических институтах страны громогласно и даже очень хорошо рекламируется уже с начала восьмидесятых. Случайность ли это?

Милослава Алексеевна.  Где, в каких институтах? Что ты мелешь?

Генерал.  Во Всесоюзном НИИ системных исследований, например. К слову, этот институт — филиал Международного института прикладного системного анализа, основанного в начале 70-х годов в Вене. Получается, что обсуждение настоящих и будущих реформ идёт если не под контролем, то уж точно с молчаливого согласия органов. Вряд ли это может быть случайностью.

Дмитрий Фёдорович.  М-да!.. Убил наповал. Как ты можешь спокойно жить, зная это?

Генерал.  Разве я один это знаю? И разве только это?

Дмитрий Фёдорович.  «И предал я сердце моё тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость; Узнал, что и это — томление духа. Потому, что во многой мудрости много печали; И кто умножает познания, умножает скорбь». Екклезиаст.

Милослава Алексеевна.  А кто, собственно, сказал, что наша жизнь — источник радости? Есть только три реальные ценности, радующие нас: личное здоровье, дети и еда (для мозга и для желудка), всё остальное – пустышки преходящие. Сколько можно вам говорить: если ничего не можете изменить в своей судьбе, сидите тихо и не высовывайтесь.

Дмитрий Фёдорович.  Всё правильно. Жизнь есть страдания. Причина страданий — неудовлетворённые желания. Избавиться от желаний – значит, обрести блаженство. Так гласят буддистские постулаты.

Генерал.  Выходит, чтобы избавиться от всех желаний разом и обрести блаженство, надо, по-твоему, просто взять и умереть?

Дмитрий Фёдорович.  Выходит, что так.

Генерал.  Спасибо! Мне кажется, от нас только этого и ждут. И в Москве, и на Западе.

Дмитрий Фёдорович.  Но в этом смысл жизни. По-буддистски, естественно.

Милослава Алексеевна.  Думаю, смысл жизни — понятие, недоступное человеку, вряд ли стоит тратить время на его понимание. Единственное, во что можно верить твёрдо, так это в то, что смысл собственной жизни не может быть достигнут раньше собственной смерти. То, что человек способен достичь за свою жизнь, это и есть его цель и смысл жизни.

Генерал.  Как-то всё это слишком мрачно звучит, уводит в сторону от нашей главной сегодняшней проблемы.

Дмитрий Фёдорович. «Жизнь всё время отвлекает наше внимание; и мы даже не успеваем заметить, от чего именно.» Кафка.

Генерал.  Господи, и откуда ты берёшь всю эту дребедень?

Дмитрий Фёдорович.  Из головы. Год проработал на вахте, там валялась книжка афоризмов и метких выражений. Вот от нечего делать и выучил наиболее понравившиеся мысли великих людей.

Милослава Алексеевна.  Толку-то что от этого? Лучше бы сам что-нибудь умное придумал.

Дмитрий Фёдорович.  Придумал бы, да с головой плохо. Не могу понять элементарных вещей, которые раньше понимал слёту, хотя и тогда жизнь была не сахар.

Милослава Алексеевна.  Ну да, раньше всё было плохо… А сейчас всё просто плохо.

Дмитрий Фёдорович.  Сильно подозреваю, что и дальше тоже всё будет плохо.

Генерал.  А ты за белых или за красных? Определился бы сначала. У тебя же каша в голове: то Екклезиаст, то буддисты, то чёрт знает что.

Дмитрий Фёдорович.  Я за правду и честность, Генерал.

Генерал.  А я за что?

Милослава Алексеевна.  И опять же здесь всё дело в нас самих: в нашем легкомыслии, бездумье, мечтательности и лени. Нам всё время хочется чего-то чистого и светлого. Но не хочется для этого работать, трудиться на износ, и даже просто серьёзно думать… Куда как легче слепить себе нового кумира из чего попало, что под рукой лежит. И желательно сделать это по лекалам прошлого. По лекалам нашей недоброй кровавой юности.

Картина пятая

             Больничная палата. По палате от стены до стены медленно ходит Михаил. Он в больничной пижаме. Без стука входит Дмитрий Фёдорович, на нём белый халат, в руках уже знакомая увесистая сетка с продуктами, но на сей раз гораздо меньших размеров.

Дмитрий Фёдорович.  Привет, братуха!

Михаил.  Привет! Ты и здесь меня нашёл?

Дмитрий Фёдорович.  А я такой. Я всегда в поиске. Наверное, надо было в своё время в геологи пойти или в ментовку. Глядишь, что-нибудь, где-нибудь да нашёл бы.

Михаил.  Нашёл бы… приключения на одно место.

Дмитрий Фёдорович.  Ну, вот, сразу оскорбления.

Михаил.  Не обижайся, кто ты и какой ты, я давно знаю. Что принёс?

Дмитрий Фёдорович.  Что сынок твой порекомендовал.

Михаил.  Значит, выживу. Не умру с голода.

Михаил забирает у брата сетку и начинает разбирать продукты.

Дмитрий Фёдорович.  А что, разве здесь плохо кормят?

Михаил.  Ты с неба свалился, что ли? В стране хрен знает что творится, на продукты карточки ввели, думаешь, в рядовом кардиоцентре будет обкомовское снабжение?

Дмитрий Фёдорович.  Извини, не подумал.

Михаил.  А тут и думать нечего. Есть будешь?

Дмитрий Фёдорович.  Да ты что? Кто из нас больной и голодающий?

Михаил.  Да глядя на тебя, не скажешь, что ты эталон здоровья. Скорее, кандидат на соседнюю койку.

Дмитрий Фёдорович.  Вижу, скучно тебе здесь одному.

Михаил.  Это точно. «И скучно, и грустно, и некому руку пожать…». А здоровых людей на Земле вообще нет, запомни это. Даже среди космонавтов и то язвенники имеются. А вот голодающих половина мира. Яблоки мыл?

Дмитрий Фёдорович.  Обижаешь!

Михаил.  Присоединяйся. (Даёт брату яблоко и берёт себе.) Чем-то мне наше время нашу давнюю юность напоминает. Те же карточки, те же очереди в магазинах… Когда я вернулся из деревни в Москву, бабушка жила по тем временам в столице просто по-царски. Хороший по-военному времени паёк, плюс то, что выкидывали в мусорку её кремлёвские хозяева. Да-да, выкидывали они продуктов в мусорку очень много. Однажды бабушка принесла целый ящик сливочного масла, больше двадцати кило весом. Едва дотащила. Видите ли, масло покрылось плесенью. Да оно всегда покрывается зеленью, если его не держать в холодильнике. Ну, соскребли мы с ней эту зелень аккуратно ножичком — внутри нормальное масло, и жировали с нею полгода почти по-довоенному. Потом меня на фронт взяли… К бабушке я так и не вернулся. Противно было после фронта питаться с кремлёвской помойки объедками с барского стола… Ладно, хватит о плохом, рассказывай, как там у вас на воле?

Дмитрий Фёдорович.  Это я должен спросить, как у тебя здесь.

Михаил.  Какая ты всё же зануда, Димка! Неужели Семён про меня ничего не рассказал?

Дмитрий Фёдорович.  Рассказал, но мне же интересно от тебя услышать, что да как.

Михаил.  Нормально всё. Как старики? Семён не проболтался?

Дмитрий Фёдорович.  Нет. Молчит, как партизан. Умеет парень держать язык за зубами.

Михаил.  Молодец, сынок. Понимает, что к чему. А родители?

Дмитрий Фёдорович.  А что им сделается? Они совсем из другого материала слеплены. Их ни голод, ни язва не берут. Всё спорят между собой, хотя понять иной раз не могу, о чём спорят? Что стараются доказать друг другу?

Михаил.  Да, это не мы с тобой.

Дмитрий Фёдорович.  Не говори. Только друг другу нервы политдиспутами портят. А так нормально.

Михаил.  Генерал тебя не сильно напрягает?

Дмитрий Фёдорович.  А мне-то что? Я его слушаю с удовольствием. Много нового узнаю. Мне всегда с ним было интересно, поэтому мы с ним и на ты всю жизнь. Ты же знаешь, он меня с двух лет по имени-отчеству кличет, я его вначале дядькой звал, потом Генералом. Всё по молчаливой взаимной договорённости.

Михаил.  А он тебе не говорил о своей бредовой догадке про «шпиёна» Горбачёва?

Дмитрий Фёдорович.  Говорил. Не вижу, между прочим, в ней ничего бредового. И тебе не советую с ним спорить по этому поводу.

Михаил.  Да я уже давно с ним ни о чём не спорю.

Дмитрий Фёдорович.  И правильно делаешь. Мысль, как известно, убить нельзя, даже если она ложная. И мне кажется, если она к нему пришла, пусть живёт и развивается до определённого момента. Там видно будет, куда кривая вывезет. А в наше время от товарищей коммунистов из верхнего эшелона власти можно ожидать чего угодно. Грызутся между собой наверху не на жизнь, а на смерть, про нас, бедных, совсем забыли. Или нарочно не хотят вспоминать. Вот к кому-то из них на подмогу и новый борец за справедливость объявился, из молодых да ранний. Прыткий такой, аж страшно за него.

Михаил.  Ты про кого это?

Дмитрий Фёдорович.  Да про Ельцина, Бориса Николаевича. Разве не видишь, как он картинно лезет на рожон? Демократ-популист. Грудь вперёд, шашку наголо. Смотрите, какой я удалец, бескорыстный борец с привилегиями!

Михаил.  А-а… Пьянь он, не верю я в него, и тебе не советую.

Дмитрий Фёдорович.  Откуда знаешь, что пьянь? Лично, что ли, знаком?

Михаил.  Да было дело. Раза три в Свердловск на республиканское совещание ездили, и каждый раз он под финал приходил. После обязательных речёвок — банкет. Ну, а там… буквально до поросячьего визга.

Дмитрий Фёдорович.  Вот оно что!.. Ну и долго мы с такими моральными уродами продержимся? Где Сталин, твою мать?

Михаил.  Вижу, Генерал с тобой основательно поработал.

Дмитрий Фёдорович.  Надо мной жизнь потрудилась. А он только немного выпрямил мою линию оппортунистического мышления, колеблющуюся, так сказать, вместе с прямой линией партии, и отсёк всё лишнее.

Михаил.  Ты с дедом осторожнее. От него всего можно ожидать, он же старый троцкист. Что ты его слушаешь?

Дмитрий Фёдорович.  Ну какой он троцкист, если дружил с Семёном Михайловичем и через слово — Сталин, Сталин?

Михаил.  Можно дружить с кем угодно, а думать и делать совсем не дружеские вещи.

Дмитрий Фёдорович.  Так и твой перестроечник Горбачёв неизвестно что делал ещё в восемьдесят третьем году в Канаде, у премьера Трюдо. А встречу с ним подготовил ему Александр Яковлев, тогдашний посол в Канаде, которого перед этим выперли из ЦК. Не за это ли теперь он член Политбюро с подачи Горбачёва? Его, между прочим, тоже раньше подозревали в измене — после возвращения с учёбы в Колумбийском университете, в шестидесятом году.

Михаил.  Ну и что, мало кого у нас и в чём подозревали и подозревают. Где доказательства?

Дмитрий Фёдорович.  В ЦРУ. В ЦРУ доказательства.

Михаил.  Тогда о чём разговор? Съезди и возьми.

Дмитрий Фёдорович.  Хорошо!.. Ну, а встреча с «железной леди» в восемьдесят четвёртом?

Михаил.  Неужели эта баба его соблазнила и завербовала? Ай-яй-яй! Вот что значит леди, хоть и «железная»! От такой Раечки-кралечки мужика отбила!

Дмитрий Фёдорович.  А вдруг и правда… соблазнила. Вдруг у неё на руках были какие-нибудь документы из Германии? Из того самого военного времени? Или просто намекнула на их наличие. Ведь не зря же он ей тогда показал совершенно секретную карту наших ракетных шахт в России.

Михаил.  Это всего лишь фантазии старческого ума.

Дмитрий Фёдорович.  А если нет? От англичан всего можно ожидать. Сотни лет под нас копают. Без Запада Горбачёв никогда бы не пробрался на пост генсека.

Михаил.  Если нет… Если нет, то тогда совсем хреново. Ты выпить, случайно, не принёс? Не могу здесь валяться и ничего не делать — не работать, не читать.

Дмитрий Фёдорович.  Ну да, выпивка сейчас для наших мужиков настоящий эквивалент работы. Нет, не принёс. Семён запретил, да я и сам бы ни за какие коврижки.

Михаил.  А ты думаешь, почему люди пьют? На заводах денег не платят, дома скандалы, разводы… Жить не хочется.

Дмитрий Фёдорович.  Надеюсь, у тебя нет мыслей о суициде?

Михаил.  Не забывай, я хоть всего три месяца повоевал, но что такое смерть, хорошо знаю. Сердечко-то я ещё там подпортил, на фронте. Нет, не тороплюсь на встречу с Богом. Хочу досмотреть до конца комедию нашей действительности. Если хочешь знать, моя философия такова: человек рождается для смерти, для горя и слёз, а счастье – это как солнышко в пасмурный день – выглянет на минутку и спрячется. Выглянет и окрылит, но как только человек начнёт свои крылышки расправлять, как тут же их дождичком и обломает, а то и градом с грозой прибьёт.

Дмитрий Фёдорович.  Ну да, в библейских текстах так и говорится: «Люди рождены для страдания, чтобы после смерти, как искры костра, устремляться вверх», то есть прямо к Богу.

Михаил.   А ты откуда знаешь библейские тексты?

Дмитрий Фёдорович.  У матери в деревне Библия валяется. Ещё с прошлого века каким-то чудом осталась. Вот я её и штудирую иногда.

Михаил.  Всё правильно. Нет в мире истины, правды и справедливости для всех одновременно. Их просто не может быть в таком количестве. Кому-то и пострадать нужно. Почему, в этом случае, я не страдалец?

Дмитрий Фёдорович.  Ой, держите меня, я сейчас заплачу… Генерал как-то сказал: человек за свою жизнь проживает две фазы гормональной шизофрении: первая – в молодости, когда мир кажется «розовым» от избытка гормонов, и вторая — в старости, когда все краски тускнеют и гаснут. А сам-то он, заметь, ещё живчик. По виду ему ни за что не дашь восемьдесят пять. Неужели ты по внутреннему состоянию старше своего отца?

Михаил.  Без нормальной молодости нет и нормальной старости! А моя молодость, как говорится, сгорела в огне войны. Какая же тут может быть здоровая старость?

Дмитрий Фёдорович.   Так и у него молодость прошла в гражданскую.

Михаил.  Сравнил. У них было время преобразований и надежд, а у нас… сплошные разочарования. Вообще, должен тебе сказать, человек по природе своей есть агрессивное хищное животное, обременённое интеллектом. Один умный человек придумал слово гуманизм, вроде как бы для того, чтоб сказать этим, что своих соплеменников есть нельзя. Тогда другой умный человек, пошевелив мозгами, придумал косвенные формы людоедства – кредиты банков, доводящие до самоубийства, войны за ресурсы… Да много ещё чего! Так что, пожалуй, мы дошли до такого состояния, что уже пора признать, что мы людоеды! И не обязателен факт поедания самого мяса, хотя так было бы честнее: сходили на войну, мясо убитых солдат и гражданского населения закатали в тушёнку, чтоб не испортилось. Повесился банковский должник, банк его освежевал, разделал, продал: кожу на кошельки, череп на пепельницу, и погасил, часть его долга, а если повезёт, то и весь.

Дмитрий Фёдорович.  Ладно, хватит об этом. Это всё у них, на диком Западе, а у нас пока спокойно.

Михаил.  Действительно, пока! Пока!..  Ладно, согласен, хватит.

Дмитрий Фёдорович.  А знаешь, у меня почему-то те девчонки у омута за нашей мельницей из головы не выходят. Разволновали больше, чем все нынешние красавицы.

Михаил.  Наверное, потому что это самые первые и самые чистые воспоминания о женщинах.

Дмитрий Фёдорович.   Не только поэтому. Что-то в этом воспоминании есть такое…

Михаил.  Интересно, где они, что с ними?

Дмитрий Фёдорович.  Да то же, что и со всеми. Кто вдовствует, кто век живёт без мужика, у кого муж пьяница. А у кого и дети неизвестно от кого. Война всё это натворила. Война.

Михаил.  За что России столько войн и революций в двадцатом веке? За какие грехи нам, русским, такие испытания?

Открывается дверь и входит Вера.

Вера.   Можно?

Михаил молча смотрит на Веру.

Дмитрий Фёдорович.  Конечно, можно. Входите, Вера… Ну, ладно, я попроведовал и пойду, однако. Может, завтра ещё зайду. Надеюсь, вторая фаза гормональной шизофрении у тебя ещё не наступила. Пока, брат!

              Дмитрий Фёдорович быстро уходит, подмигнув Вере. Вера медленно подходит к Михаилу и обнимает его. Некоторое время Михаил стоит неподвижно, затем тоже обнимает Веру.

Картина шестая

               Квартира Генерала. В гостиной, у вешалки, стоит чемодан Дмитрия Фёдоровича. Генерал и Милослава Алексеевна, как всегда, переругиваются.

Милослава Алексеевна.  Что ты всё — Сталин, Сталин!.. Тоже мне, нашёл благодетеля. Столько крови, столько убийств, столько искалеченных судеб!

Генерал.  Не трогай вождя! Он поднял страну. Он выиграл войну.

Милослава Алексеевна.  Ты сам-то веришь в то, что говоришь? Спаситель!.. Ещё скажи — отец родной!

Генерал.  И скажу. По крайней мере, он нас с тобой спас.

Милослава Алексеевна.  Спас, да не он.

Генерал.  Что?

Милослава Алексеевна.  Не хотела говорить, видит бог, не хотела… Думала, у тебя хватит ума не болтать лишнее на старости лет… Всё же было не так. Всё не так!

Генерал.  Что не так?

Милослава Алексеевна.  Всё… Твоя мать, как верный боец партии, пальцем не пошевелила за сына, изменника делу Сталина. Она меня просто выставила за дверь, когда я пришла просить за тебя. Зато следователь, который вёл твоё дело, оказался сговорчивее.

Генерал.  Следователь такие дела не решал.

Милослава Алексеевна.  Конечно, не решал. Он просто направил меня к своему начальнику… Самому главному… А утром… Утром я ушла из квартиры гражданина начальника с твоим направлением в Якутию.

Генерал.  Что?

Милослава Алексеевна.  Да, так и было. Когда я пришла домой, ты уже был дома. Тебя выпустили из домзака вечером, и у тебя уже побывал посыльный из штаба округа. Он привёз приказ о твоём срочном переводе в Якутию… С повышением. И ты даже не спросил меня, где я была ночью, и с кем.

Генерал.  Как ты могла?

Милослава Алексеевна.  А ты?.. Ты, если не знал, то догадывался и всю жизнь делал вид, что ничего этого не было.

Генерал (кричит).  Да, чёрт возьми, ничего не было! А если и было… всё равно не было. Ничего не было! А выпустили потому, что я был никто в этом заговоре. Пешка, и даже хуже. Я ничего и никого не знал, кроме тех, кого лечил по долгу службы. Я был только лечащий врач своих пациентов, оказавшихся заговорщиками. Всего лишь военврач второго ранга.

Милослава Алексеевна.  Понятно… У каждой неправды свой адвокат. Иначе жить было бы невозможно. Ведь ты поехал в Якутию уже военврачом первого ранга.

Генерал (спокойно).  Кто он? Как его имя?

Милослава Алексеевна.  Зачем теперь-то его имя? Да и нет его уже давно. Следом за твоими дружками ушёл в небытие. Будь он проклят, как и все они вместе взятые!

 

Звонит входной звонок.

Генерал.  Тише, Дмитрий.

              Генерал идёт открывать дверь, Милослава Алексеевна уходит в свою комнату. Входит Дмитрий Фёдорович.

Генерал.  Что, нагулялся?

Дмитрий Фёдорович (радостно).  Нагулялся. Хорошо, что ты вернулся в родной город. Здесь всё так знакомо, всё так юностью пахнет.

Генерал (мрачно).  Кто знает, хорошо ли, плохо. Вернулся и вернулся.

Дмитрий Фёдорович.  Опять поспорили?

Генерал.  Не обращай внимания. Век прожили дружно, почему бы не потешить дьявола в старости.

Дмитрий Фёдорович.  Да нет, я думаю, наоборот, в старости жить надо мирно. Страсти улеглись, дурь выветрилась, самое время жить, как голубки. Поверь мне.

Генерал.  Вот доживёшь до моих лет… Извини! Глупость сморозил.

Дмитрий Фёдорович.  Да ничего.

Генерал.  Прости, пойду к себе.

Генерал уходит в свою комнату. Открывается входная дверь, входит Семён.

Семён.   Вечер добрый, Дмитрий Фёдорович!

Дмитрий Фёдорович.  Здравствуй, Семён! (Тихо.) Ну, чем порадуешь?

Семён (очень тихо).  К сожалению…

Дмитрий Фёдорович.  Понятно… Диагноз подтвердился.

Семён.  Да… И самый мрачный… Не операбелен.

Дмитрий Фёдорович.  Сколько осталось?

Семён.  Максимум полгода.

Дмитрий Фёдорович.  Хорошо!.. Хотя… чего хорошего?.. Прошу только… никому. Всё, как всегда. Приехал – уехал. Договорились?

Семён.  Договорились. (Вынимает из «дипломата» бумажную папку и передаёт Дмитрию Фёдоровичу.) Вот ваши документы. Я подготовил несколько доз обезболивающих. Через месяц приеду к вам и привезу ещё. Сейчас трудно с медикаментами. Сами понимаете, перестройка.

Дмитрий Фёдорович.  Понимаю. Спасибо! Сколько я должен?

Семён.  Дядя Дима!..

Дмитрий Фёдорович.  Ну ладно, ладно! Свои люди, сочтёмся! Если долго жить будем…

Из своей комнаты выходит Генерал.

Генерал.   О чём это вы тут шепчетесь?

Дмитрий Фёдорович.  О женщинах. А что?

Генерал.  Ну, я здесь вам компанию не составлю. (Семёну.) Ты когда на дачу?

Семён.  Возможно, сегодня. Провожу Дмитрия Фёдоровича и поеду.

Генерал.  Смотри, проверю. Время-то уже позднее. (Смотрит на часы.) Двадцать один пятнадцать. На электричку не опоздай. Последняя уходит в двадцать два тридцать.

Семён.  Не опоздаю.

Семён уходит к себе.

Дмитрий Фёдорович.  Генерал, ты Семёна Михайловича сильно не напрягай. Он и без нас знает, что делать.

Генерал.  Знаю, но лишний раз напомнить не мешает. А ты чего вдруг стал за него заступаться?

Дмитрий Фёдорович.   Люблю справедливость.

Генерал.  Ты лучше жену люби, а справедливость — вещь абстрактная.

Дмитрий Фёдорович.  Приму к сведению.

Генерал.  Прими. Когда поезд?

Дмитрий Фёдорович.  Через полтора часа.

Генерал.  Время ещё есть.

Дмитрий Фёдорович.  Да, есть.

Генерал.  Ну, а теперь расскажи, зачем приезжал?

Дмитрий Фёдорович.  Как зачем? Решил прогуляться по старым местам, проведать родственников.

Генерал.  Ты это кому-нибудь другому рассказывай. Что в папке?

Дмитрий Фёдорович.   В папке?

Генерал.  Да, в папке. Только не говори, что там порнографические открытки.

Дмитрий Фёдорович.  Ты прямо как Штирлиц, от тебя ничего не утаишь. Держи!

               Дмитрий Фёдорович отдаёт папку Генералу. Генерал, раскрыв папку, вытаскивает  

       рентгеновский снимок и внимательно просматривает его, установив на просвет в сторону включённой люстры.

Генерал (вздохнув).  Что же ты раньше не хватился?

Дмитрий Фёдорович.  Да так как-то… Всё времени не было. Да я и не чувствовал ничего. Случайно обнаружили.

Генерал (кладёт снимок в папку и отдаёт её Дмитрию Фёдоровичу).  Случайно… Коварная болезнь, коварная… Ну, да что теперь… Надеюсь, Семён сказал, что нужно делать?

Дмитрий Фёдорович.  Да… Ты вот что… Ты на меня внимания не обращай, со мной уже всё ясно. И цель, и смысл моего пребывания на матушке-Земле мне уже почти понятны… Попрощаемся перед отъездом, как всегда, обнимемся, и довольно… Ты лучше помирись с Михаилом. Тебе тоже скоро в дорогу собираться, зачем оставлять обиду родным людям?

Генерал (медленно подходит к шкафу, где лежит чароит).  Есть много редких минералов в природе, дорогой Дима.  Обсидиан, малахит, нефрит, жадеит, яшма… чароит… Так вот, как твой камень – редкий минерал, так и доброта, честность, порядочность и нормальное человеческое отношение к людям тоже стали редкими. Очень редкими. А хорошую вещь из плохого материала не сделаешь. Понимаешь, о чём я говорю?

Дмитрий Фёдорович.  Понимаю.

Генерал.  Думаешь, злой стал старик в старости, ворчливый… Нет, не злой, обозлённый. Всю жизнь жил для людей, никому старался не делать зла, а вот сейчас… В своей семье не смог бузу остановить. То ли постарел, то ли…

Дмитрий Фёдорович.  Наговариваешь на себя. И зря. Помнишь эпиграф к роману Булгакова «Мастер и Маргарита»?

Генерал.   Конечно, нет. Я даже и не читал Булгакова. В Москве ещё в двадцатых во МХАТе смотрел его белогвардейский спектакль и плевался.

Дмитрий Фёдорович.  Зря плевался. Сталин, говорят, его несколько раз смотрел. Нравился он ему чем-то.

Генерал.   Мне Сталин об этом не говорил.

Дмитрий Фёдорович.  Ну, это не значит, что так не было вовсе.

Генерал.   Я тебе на слово верю. Так что там этот Булгаков написал?

Дмитрий Фёдорович.  Не он, а Гёте. «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо…». «Фауст». Так что спи по ночам спокойно. Ты не монстр, а совсем даже наоборот.

Генерал.  Спасибо, Дмитрий Фёдорович, за сравнение с дьяволом. Утешил.

Дмитрий Фёдорович.  Пожалуйста! А то давай поедем к матери в деревню, отдохнёшь на свежем воздухе, взбодришься.

Генерал.  Нет. Я своё уже отъездил. Мне бы сейчас дома посидеть, мыслями собраться. Подумать о том, что происходит вокруг меня. Подвести итоги. Постараться понять, пока не поздно, в чём же смысл и цель моего пребывания здесь. Моего. Соображаешь?

Дмитрий Фёдорович.  Зачем тебе это нужно? Ещё успеешь. Такие, как ты, слава богу, живут долго. Живи, радуйся каждому новому дню. Дыши воздухом, смотри на мир, люби ближних…

Генерал.  Не знаю… У нас в стране давно всё перевёрнуто, как в кривом зеркале. И так повелось задолго до нашего рождения… Наш мир просто отравлен ложью. Лжёт каждый отдельный человек, лжёт партия, лжёт вся страна в целом.

Дмитрий Фёдорович.   А в чём корень лжи, знаешь?

Генерал.  Наверное, в том, что видим ложь, а говорим, что это истинная правда и есть. Боимся правды, как чёрт ладана. И везде трещим: в правде сила! Даже газету назвали «Правдой». И что толку? Трудно, Дмитрий Фёдорович, жизнь учить не по учебникам. Ох как трудно! Ведь всю историю современной России я наблюдал и делал своими руками вместе со всем народом. И как у меня, у хирурга, руки эти были вечно в крови, так и у большинства моих знакомых они такие же. Только эти люди совсем не хирурги, и даже не врачи, нет… А я так устал от крови. Так устал от чужой боли… А народ молчит. И его молчание меня страшит. Так же молчали и до семнадцатого года.

Дмитрий Фёдорович.  На заседании Политбюро ЦК КПСС, где состоялись выборы товарища Андропова генсеком, ведущий объявил: «Члены ЦК, проголосовавшие за товарища Андропова, могут опустить руки… и отойти от стенки».

Генерал.  Вот-вот, народ всегда свою трагедию пытается осознать в виде юмора.

Дмитрий Фёдорович.  Наш народ всегда был умнее наших руководителей.

Генерал.  Нет, народ и сер, и тёмен, но и мудр одновременно какой-то своей народной мудростью. И это парадоксально. Бердяев в своё время писал: «России грозила полная анархия, анархический распад, он был остановлен коммунистической диктатурой, которая нашла лозунги, которым народ согласился подчиниться». Значит, народ поверил в коммунизм. И кто это писал? Николай Бердяев! Враг советской власти. Книга «Истоки и смысл русского коммунизма». Что вы на это скажете, Дмитрий Фёдорович? И на то, что мы видим сейчас на улицах? А?

Неожиданно входит с улицы чем-то взволнованный Михаил.

Михаил (громко).   Здравствуйте!

Дмитрий Фёдорович.  Здравствуй, проходи, Миша! Садись. Как раз вовремя.

Генерал (нахмурившись).  Здравствуй! Кто ботинки снимать будет? У нас мать-старуха в свои восемьдесят один год пол моет. Ей тяжело за всеми грязь убирать.

Михаил.  Сегодня я могу помыть. Тебя это устроит?

Генерал.  Устроит.

Михаил.  Телевизор включали?

Генерал.  Ты что, телевизор пришёл смотреть? Или просто зашёл потому, что поговорить не о чем и не с кем?

Одновременно из своих комнат выходят Семён и Милослава Алексеевна.

Милослава Алексеевна.  Здравствуй, Миша!

Семён.  Привет!

Михаил.  Здравствуйте! Успокойся, отец. Угомонись. Я не ругаться пришёл. Последние новости по радио слушали?

Милослава Алексеевна.  Нет. А что случилось?

             Милослава Алексеевна включает радиолу, но там звучит музыка. Она ищет по каналам новости, но везде звучит только музыка, военные марши.

Михаил.  28 мая 1987 года, в День пограничника, то есть сегодня, в Москве… на Красной площади… сел легкомоторный немецкий самолёт. Он приземлился на Большом Москворецком мосту и накатом доехал до Собора Василия Блаженного.

Генерал.  Что?!

Михаил.  Повторяю… Немецкий самолёт Сесна-172Б сел на Большом Москворецком мосту, накатом доехал до собора Василия Блаженного, в девятнадцать десять лётчик вышел из самолёта и стал раздавать автографы… Это почти дословное сообщение.

Генерал.  Что?!.. Автографы?!

Михаил.  Автографы.

Генерал.  Врёшь?!

Михаил.  Ты за кого меня считаешь, отец? Такими вещами не шутят.

Генерал.  Наглец!.. Какой наглец!.. Его хоть арестовали?

Михаил.  Арестовали. Через 10 минут арестовали.

Семён.  Я сейчас включу телевизор.

Генерал.  Нет! Не надо. Я не хочу этого видеть. Немец… Германец на Красной площади! Какой позор! Какая оплеуха всем нам. Всему Советскому Союзу! Народу!

Дмитрий Фёдорович.  Да-а, это оплеуха. И ещё какая!

Генерал.  Это предательство. Я же говорил… Я говорил, а мне никто не верил. Что за люди кругом? Господи, зачем я дожил до этих дней? Зачем? Сталина на них нет, мерзавцы! Сталина!

Мирослава Алексеевна.  Мы идём к катастрофе как-то уж слишком спокойно. Не находите? Интересно, почему? Устали? В шоке от быстрых перемен? Или из-за лени и страха?

Михаил.  Этого никто не знает.

Дмитрий Фёдорович (посмотрев на часы).  Ну, мне пора! (Подходит к Генералу.) Извини, Генерал, что в такое время…. Мне надо ехать. (Обнимаются.) Не поминай лихом, дядька!

Генерал.  И ты меня не забывай. Я буду тебе писать. Обещаю.

Дмитрий Фёдорович.  Я тоже. (Семёну.) Спасибо, Семён. Буду ждать в гости. На рыбалку съездим.

Семён.   Обязательно. Я скоро приеду.

Милослава Алексеевна.  Дима, позволь мне проводить тебя. Кто знает, когда ещё придётся увидеться при такой-то жизни?

Дмитрий Фёдорович.  Если начальство разрешит, почему бы нет?

Милослава Алексеевна (не глядя на Генерала).  Я сама себе начальство. Была и буду такой. (Надевает тёплую вязаную кофту.)

Дмитрий Фёдорович.  Тогда конечно. (Михаилу.) Ну, брат, живи долго и не болей! Удачи! (Обнимает Михаила. Говорит тихонько на ухо.) Привет супруге!

Михаил.  Тебе удачи!

Милослава Алексеевна.  Извини, Дима, я вот только ничего не успела Виктории Константиновне  в подарок собрать. Собиралась, копуша, да так и не собралась. Очень уж ты быстро уезжаешь.

Дмитрий Фёдорович.  Так вышло. А нам ничего и не надо. Тем более, что из большого спорта по переноски тяжестей я уже ушёл навсегда. Пойдёмте, дорогая Милослава Алексеевна. Проводите меня до автобуса, а дальше я сам управлюсь.

Семён.  Я с вами. Дед, я Дмитрия Фёдоровича провожу до вокзала и сразу на дачу. Как приеду туда, позвоню. Хорошо?

Генерал.   Хорошо.

            Семён берёт чемодан у вешалки и выходит из квартиры, за ним, не оглядываясь, выходит и Милослава Алексеевна. Дмитрий Фёдорович уходит последним. Михаил и Генерал остаются одни.

Генерал.  Что молчишь? Садись, рассказывай. Или вправду пол решил помыть?

Михаил.  В следующий раз. Сегодня не время.

Генерал.  Понимаю… Тогда рассказывай.

Михаил.  Что рассказывать? Как мы дошли до жизни такой?

Генерал.  Я без тебя знаю, как… Не думал, что двигаемся к пропасти так быстро. Даже я не мог себе представить подобной деградации.

Михаил.  А кто мог?

Генерал.  Наверное, никто. Ведь мы и понятия не имеем, насколько мы сами деградировали… И морально, и нравственно. Ломаем прочную государственную машину, требующую всего-навсего текущего ремонта, и о будущем даже не задумываемся. Как это всё по-русски!.. По-нашенски… Может, коньячку?

Михаил.  Нет. Мне нельзя.

Генерал.  Знаю. Доигрался, Дон Жуан!.. Хлипкие вы какие-то, молодые. Не в нас. Ну да ладно! Всё ещё поправимо.

Михаил.  Откуда знаешь? Семён проболтался?

Генерал.  У меня своя разведка хорошо работает. Ты вот что… Ты свою Веру как-нибудь приведи познакомиться. Чего в жизни не бывает?.. Мы и не такое видели. Правда?

Михаил.  Правда… Ты только не бери близко к сердцу сегодняшнее. Не бери! Головы у нынешних правителей пустые, это точно, но не до такой же степени, чтобы всё по ветру пустить. Инстинкт самосохранения автоматом должен сработать, независимо от их пустотелой черепной коробки. Что-нибудь придумают, не они, так их помощники. Не все же там… предатели и засранцы.

Генерал.  А я и не беру. «Броня крепка и танки наши быстры» … Но пасаран!

Михаил.  Вот и хорошо. Я тоже пойду, отец. Поздно уже, в больнице скоро отбой будет.

Генерал.  Иди. Завтра с Верой приходите, чего время тянуть. Договорились?

Михаил.  Договорились. Хороший ты человек, отец, но странный, непредсказуемый… Спасибо тебе за всё! (Обнимает Генерала.)

Генерал.  Ну-ну!.. (Слегка отталкивает Михаила.) Я не странный, я старый. А старость — диагноз, не подлежащий обжалованью. Иди! Больничный режим никому нарушать нельзя.

Михаил.  До завтра!

Генерал (помолчав).   До завтра, сынок!

              Михаил уходит. Генерал остаётся один, подходит к книжному шкафу, открывает дверцу, вытаскивает камень чароит, смотрит на него некоторое время, затем выходит на середину комнаты, зажав минерал в руке. Оглядывает комнату, словно видит её впервые.

Генерал.  Уходить надо вовремя, пока ещё остались понимающие и уважающие тебя люди… И не прощаясь. Особенно если ничего хорошего впереди тебя уже не ждёт. И, главное, ты ничего в будущем изменить не можешь… Не в силах… Чтобы победить зло, нужно победить его прежде в самом себе, а это, оказывается, невозможно… Оно в каждом из нас… И у каждого оно своё… У кого-то его больше, у кого-то меньше… Устал… Как я устал!.. Умный человек уходит за минуту до того, как становится лишним. Это правильно. Я уже давно лишний. Пусть другие воюют за своё счастье, у них жизнь впереди… А у меня… (Смотрит на камень.) У меня только «память, которая страшнее пистолета» … «Избавиться от желаний – значит, обрести блаженство» … Да разве в блаженстве дело, Дима? Не правы твои буддисты. Нет, не правы. В критические моменты жизни нужно уметь делать решительные поступки. В моём случае чисто по-сталински: нет человека – нет проблем… Искусство жить достойно – это одновременно и искусство… уйти достойно, никому ничего не объясняя.

             Генерал кладёт камень в шкаф, достаёт из шкафа толстую книгу, открывает её и вынимает из неё наган.Приставляет ствол нагана к виску и взводит курок, но через мгновение резко опускает руку, и говорит громко:

 

           Нет!.. Нельзя. Скажут испугался, струсил… И столько грязи на могилу выльют, внуки всю жизнь отмывать будут – не отмоют. И сами не отмоются. Наша вина, мы виноваты, что всё так произошло, значит, мне исправлять.  Я виноват.  Дети не виноваты… Надо поднимать всех наших. Всех! Пока не поздно… Пока ещё силы есть. Пока… Пока…

Генерал хватается за грудь, идёт к дивану и падает возле него.

 

Конец