Андрей Демьяненко
Автомат Веры
(сценическое переложение повести для семейного просмотра)
Действующие лица:
Пашка – современный мальчишка лет десяти.
Вера – девочка из Ленинградской блокады.
Мама – Пашкина мама, женщина добрая и терпеливая, не без юмора.
Костик – одноклассник Пашки.
Юленька – Пашкина одноклассница с телефоном, она постоянно с телефоном сверяется, она в нем живет.
Лиза – умненькая одноклассница Паши, у нее ассиметрично заплетены косички.
Одноклассники Пашки иногда реальны, а иногда нереальны. Они нужны для того, чтобы показывать динамику Пашкиных изменений.
Учительница – Пашкина учительница, Мария Петровна. (Роль Мамы и Учительницы может исполнять одна актриса)
Сосед – сосед сверху, худой, рассеянный человек, поглощённый своими думами.
Вера Павловна Меньшова – прабабушка Пашки.
Действие первое
Сцена первая
Пашка выходит на авансцену.
Пашка. Меня зовут Пашка. Я люблю апельсиновый сок, сухарики с колбасой, мультики люблю и разговаривать сам с собой.
Появляется Костик.
Костик. Я тоже люблю мультики. Много-много мультиков. Веселых мультиков.
Пашка. Это мой одноклассник.
Костик показывает язык, уходит.
Появляется Юлька.
Юлька. А я люблю свой телефончик.
Юлька уходит. Появляется Лиза.
Лиза. А я люблю ужасы. Ужасы интереснее всего остального. Но что-то у вас ужасами не пахнет.
Лиза уходит. Появляется Мама.
Мама. Опять ты с зеркалом разговариваешь? Иди спать! Поздно уже!
Пашка. А это моя мама. И я иду ложиться спать.
Сцена вторая
Пашкина комната. Кровать. За кроватью стена. На стене большая географическая карта. Книжная полка. Рядом с кроватью батарея. Окно. Сундук с игрушками. Игрушки. Гантели и спортивные принадлежности. Небольшой письменный стол с настольной лампой, учебники и тетради. Несколько стульев, может, пуфики.
Мама Пашку укладывает спать.
Мама целует Пашку в лоб. Пашка стирает рукой поцелуй.
Пашка. Фууууу… Мокро! Я уже взрослый для всяких нежностей.
Раздается грохот. Будто наверху что-то уронили.
Мама и Пашка вздрагивают.
Мама. (с недовольством) Опять война там началась?!
Пашка. Соседи сверху, они такие, каждый вечер войну начинают, никого не спросив. Давай им, как в прошлый раз, постучим, по стене или по батарее! Будут знать, как без нашего спроса войну начинать! Как не стыдно воевать в такое время, когда я спать ложусь! Это мне мешает! Вдруг мне будут сниться плохие сны?
Пашка колотит изо всех сил кулаками по стене.
Входит Костик.
Костик. Пашка, давай! Стучи громче!
Входит Юленька она смотрит в телефон.
Юленька. Здесь пишут, что стук будет громче, если стучать сильнее.
Пашка колотит изо всей силы.
Входит Лиза.
Лиза. Не сломай себе что-нибудь. Может, стучать чем-то?
Пашка. Ой!
Пашка отбил руки и баюкает их.
Пашка. Я все-таки не рассчитал силы. Чуть из-за этих бандитов чуть руку не сломал.
Грохот повторяется. Наверху словно танк проехал.
Костик. Давай снова! Стучи!
Лиза. Мы тебе поможем.
Юленька. Ага!
Мама берет швабру и стучит по батарее.
Костик берет машинку и стучит по батарее. Лиза берет маленькую гантельку и стучит по батарее.
Юленька стучит по батарее телефоном.
Юленька. Вы мне мешаете!
Раздается стук по батарее откуда-то ещё.
Пашка стучит по стене игрушечным бронетранспортером.
Сломался бронетранспортёр. Сломалась машинка, сломался телефон.
Пашка с презрением отбрасывает сломанный бронетранспортер, Костик отбрасывает машинку, Юленька отбрасывает телефон и достает из кармана новый. Лиза с превосходством кладет на место гантельку.
Пашка. Проклятые враги!
Костик. Похоже, теперь понадобится новое оружие.
Юленька. Они сломали мой телефон.
Лиза. Надо было гантельку брать.
Мама. (строго) Павел! Постарайся бережливее относится к вещам!
Пашка. Я бережно стучал!
Костик. А я сама аккуратность!
Юленька. Они сломали мой телефон.
Мама. Но вещь сломалась!
Пашка. Мне жаль. Извини!
Костик. (беззаботно) Да, печалька…
Юленька. Как можно стучать бережно?
Лиза. Гантелькой.
Мама. Я же деньги не печатаю, чтобы ты каждый вечер машинку разбивал.
Пашка. Очень плохо, что не печатаешь…
Костик. Машинки имеют свойство заканчиваться.
Юленька. Пожалуй, я не буду стучать телефоном.
Лиза. Здесь есть вторая гантелька.
Пашка. Мне нужен автомат! Такой стрелючий. Настоящий.
Костик. Прекрасная мысль!
Лиза. Да, неплохая.
Пашка. Тогда я этих, наверху, всех перестреляю.
Костик. И я перестреляю!
Юленька. Ну, и я.
Лиза. А может, и стрелять не придется. Испугаются. Автомат сильнее гантельки.
Пашка. И тогда я спокойно смогу спать по ночам. И ты, мама, сможешь. И все соседи.
Костик. Выспимся все, как на каникулах!
Юленька. (зевая) Да, это весело.
Лиза. Грохот не повторяется.
Пашка. Наверное, услышали, что мы собираемся сделать, и испугались автомата.
Мама забирает сломанные машинки и телефон. Гасит свет. Целует Пашку в лоб.
Мама. Спокойной ночи.
Пашка. Ага. Какой теперь сон?!
Костик. Никакого сна.
Юленька. Я ещё в чатике посижу.
Лиза. А я бы в игрушку на компьютере сыграла. Но не разрешат.
Пашка. Мам, почитай, что ли…
Мама. Паш, я устала, мне рано вставать!
Пашка. Успеешь еще поспать! А лучше совсем не ложись, тогда плохие сны сниться не будут!
Костик. Какая хорошая мысль!
Пашка. Ну! Давай, расскажи мне сказку!
Костик. Да! Сказку!
Юленька. Что-нибудь про моду.
Лиза. Страшилочку!
Мама. Давай, спи уже! Взрослый парень, а все сказку на ночь требует.
Пашка. Да когда я вырасту, я вообще себе специально обученного сказочника заведу, будет возле моей кровати сидеть, и разные страшные, таинственные истории рассказывать.
Костик. Специальный сказочник – неплохо! Я себе такого на день рождения потребую.
Юленька. На телефоне видосик включи и все. Там тебе и страшилочки и смешиночки.
Лиза. Книжку можно почитать.
Пашка. Самую страшную сказку хочу! Иначе я не засну.
Мама. Ладно. Будет тебе сказка.
Костик. Ура!
Юленька. Прикольненько.
Лиза. Послушаем.
Мама. Давным-давно жила-была…
Пашка. Хватит выдумывать, не знаешь, что сказать, скажи правду.
Мама. Давным-давно, лет тридцать назад, жила-была принцесса…
Пашка. Опять ты про хороших девчонок решила рассказывать! Я и так их в классе каждый день вижу. Скукота! Давай кошмарненькое!
Юленька. Что-что?
Лиза. Не ожидала от тебя такого!
Мама. Ну, хорошо, слушай. В белом-белом городе…
Пашка. Почему в белом? Обычно в черном-черном городе…
Мама. Это другая сказка.
Пашка. Что-то нестрашненько…
Костик. Да, вообще никак!
Юленька. А беленький цвет прикольненький. Хотя лучше розовенький.
Лиза. Может, дальше страшнее будет?
Мама. Слушай. В белом-белом городе, на белой-белой улице, в светлом-светлом доме, в белой-белой квартире, жил светлый мальчик. Но на белый-белый город напали черные-черные люди.
Пашка. Эти люди были просто черные, или плохие?
Мама. Черные и плохие. Они хотели сделать город черным. Но белый-белый город не сдавался, на его защиту вышли светлые бойцы.
Пашка. Ты сейчас собираешься отчитывать меня за то, что я все время пачкаю одежду?!
Мама. Не перебивай меня, пожалуйста, слушай дальше. Светлый мальчик хотел защищать город, но он был слишком мал, и его не пустили на фронт.
Пашка. Почему не пустили?
Костик. Да, почему не пустили? Мальчишек надо пускать! Они же не девчонки!
Юля: Фи!
Лиза. Что?!
Мама. А в том светлом доме, где жил мальчик, была темная-темная комната. В комнате можно было спрятаться. Но из комнаты можно было выйти как светлым, так и черным… Ведь это была черная-черная комната…
Пашка засыпает.
Костик. Черная комната! Классно!
Юленька. Черный – это грустненько!
Лиза. Будет страшно!
Костик. Да он спит!
Юленька. Я бы тоже уже заснула.
Лиза. Да ну его! Историю не дослушали!
Мама целует Пашку и уходит.
Уходят разочарованно Костик, Юлька и Лиза.
Сон Пашки можно обозначить видеорядом либо особой музыкой, далее я просто буду писать «Сон Пашки».
Пашка просыпается ночью. Где-то проезжает машина. Он смотрит на свои руки.
Пашка: Такие белые руки! Может я белый мальчик? И я победю всех черных людей. Или побежу…
Пашка оглядывается. Кругом темнота. Пашка боится темноты. Пашка прячется с головой под одеяло.
Пашка. (из-под одеяла) Я сейчас засну и мне будет нестрашно.
Сон Пашки (музыка или видеоряд).
Сцена третья
Черная-черная комната – это часть пространства сцены. Появляется Вера. Она далеко от Пашки. Сидит за пустым столом на котором только лампадка горит. Вера в пальто, шапке, закутана платком.
Пашка выглядывает из-под одеяла.
Пашка. Что это там светится? Так далеко-далеко.
Пашка встаёт с кровати и идёт к Вере. С каждым шагом все неувереннее.
Пашка. А вдруг это засада? А вдруг это черные люди?
Садится на пол со стуком.
Вера: (тревожно) Кто здесь?!
Слова с эхом. Звучат очень громко.
Пашка вскакивает и мчится в кровать. Ныряет под одеяло с головой.
Смена света. Утро. В комнате светло.
Вера уходит.
Сцена четвертая
Пашкина комната и кухня, на которой хозяйничает мама. Пашка просыпается. Садится на кровати.
Пашка. Какой странный сон.
Пашка смотрит в окно.
Пашка. Дождь идет. Какая дурацкая погода!
Пашка шлёпает по комнате и наступает на деталь от сломанного им бронетранспортера.
Пашка. Ай! Больно!
Смотрит все ли в порядке с ногой.
Пашка. Какой дурацкий день!
Мама. (зовёт) Паша, ты проснулся? Иди завтракать!
Пашка плетется на кухню.
Мама. Ты умывался?
Пашка. (зевая) Ага.
Костик садится рядом с Пашкой.
Костик. И я умывался. Мне вкуснятины!
Юлька. Вы все врёте. А я умывалась. И телефончик даже помыла.
Лиза. (мальчишкам) Грязнули.
Костик. Я не понимаю зачем мыть руки, если они все равно испачкаются. Кстати, и кожа на руках стирается.
Юленька. (с ужасом смотрит на свои руки) Неужели правда стирается?!
Пашка. (насмехаясь) Ага.
Юленька. Никогда больше не буду мыть руки!
Лиза. Не слушай ты их!
Пашка. (маме) Сейчас позавтракаем и пойдем гулять. Да?
Мама. (сморкаясь) Гулять сегодня не пойдем! Дождь идет!
Костик. Вот подстава!
Юленька: (не отрываясь от телефона) Ну и ладненько.
Лиза. Не может быть!
Пашка. Дождь идет своей дорогой, а мы своей.
Костик. Верная мысль.
Юленька: Ну, да.
Лиза. Если честно, мне под дождем даже больше иногда гулять нравится.
Мама. Если мы пойдем куда-то, то к прабабушке. Надо повидать её.
Пашка. Нет!
Костик. Вот решила день прабабушкой испортить!
Юленька. Прабабушки скучные.
Лиза. В таких гостях – скука сметная!
Пашка. Нет. Вот к прабабушке я точно не пойду! Там делать нечего.
Раздается телефонный звонок. Мама берет трубку.
Мама. Здравствуй, бабушка!
Вера Павловна: Здравствуй, внучка! Я знаю, что вы собирались прийти, может не надо сегодня? Вон как дождь льет.
Мама: Если честно, я не очень хорошо себя чувствую. Бабушка, тебе может надо чего-то.
Вера Павловна: Спасибо, у меня есть всё.
Пашка потирает руки, что никуда не надо идти.
Мама. Бабушка, тебе Паша хочет что-то сказать.
Пашка делает страшное лицо и пытается отпихнуть трубку. Но мама все равно впихивает трубку Пашке.
Пашка. Здравствуй, бабушка. У меня все хорошо. Чувствую себя замечательно. Учусь хорошо! Пока, бабушка!
И Пашка отдает трубку маме.
Мама: Мы тогда через неделю придем. Пока, бабушка!
Пашка. Фууууух. Тогда гулять спокойно пойдем.
Мама. Тогда никуда не пойдем. Мокро на улице.
Пашка. А мы наденем курточки,
Костик. Кепочки,
Юленька. Розовую шляпку.
Лиза. Наденем дождевики и резиновые сапожки наденем.
Пашка. И зонтики возьмём. И никакие дожди нам будем не страшны.
Мама. А что делать с насморком? У меня насморк. Я очень плохо себя чувствую.
Пашка. А ты всегда себя плохо чувствуешь!
Костик. Больная!
Юленька. Есть очень хороший рецептик с чесночком!
Лиза. Несправедливо плохо себя чувствовать, когда детям хочется гулять.
Пашка. Как сыну надо внимание уделить, так «плохо себя чувствую».
Костик. Несправедливо!
Юленька. Прогулки улучшают самочувствие!
Лиза. Родители всегда к нам несправедливы!
Пашка. Ты не уделяешь мне внимания!
Мама. Паш, ну дождь сильный…
Костик. Все! День ипорчен окончательно!
Юленька. (не отрываясь от телефона) Я не могу найти как починить день.
Лиза. День не починишь.
Пашка. Это все черные человеки виноваты! Все они – враги!
Мама ласково треплет Пашку по вихрам. Пашка отстраняется.
Мама. Паш, давай завтракать.
Костик. Откажись! Она нам не друг!
Юленька. Я бы от пироженки не отказалась!
Лиза. Откажись! Если нет прогулке, то нет и завтраку!
Мама накладывает кашу в тарелку и ставит перед Пашкой.
Пашка. Что это? Я это не заказывал!
Мама. Геркулес надо есть, будешь сильным.
Пашка. Я бы геркулес ел, но овсянку ни в коем случае! Она противная!
Мама. Паша! Нельзя так на еду говорить!
Пашка. Я отказываюсь есть овсянку!
Мама. Но овсянка и есть геркулес.
Пашка. В таком случае я и геркулес не буду! Он мне тоже ненавистен.
Мама. А как же сила? Откуда она возьмется?
Пашка. Я и так сильный! Вон Костику в лоб так двинул, что у него шишка выскочила!
Костик хватается за лоб.
Костик. И правда стукнул! Так больно! И я ему после всего с овсянкой помогаю сражаться!
Костик уходит.
Мама. Ты дерешься?
Пашка. Он обзывался.
Мама. Но это не повод кого-то бить, у тебя что, слов нет?
Пашка. Мне его не переговорить, пришлось двинуть, он сразу обзываться перестал.
Мама. Что с тобой делать?
Юленька. Купить смартфон хороший, пироженку дать, погулять сводить.
Лиза. Хорошая такая драчка была. Интересная! Пашка ему так портфелем въехал прямо по лбу!
Пашка. Надо кормить меня завтраком, и не овсянкой какой-то, а чем-нибудь получше! Блинами, например. Колбасой.
Мама. Творог будешь?
Пашка. А он крупнозернистый или мелкий?
Юленька. Ни на что не соглашайся, кроме пироженки!
Лиза. Да, продаваться, так по-крупному! За пироженку!
Мама достает творог, накладыват Пашке. Пашка отодвигает тарелку.
Пашка. Не люблю крупный творог.
Юленька. Надо озвучивать свою позицию. И отстаивать. А то сначала овсянку заставят есть, потом крупнозернистый творог.
Лиза. Да все начинается с того, что начнёшь есть нелюбимый геркулес, а потом сделают из тебя совершенно другого человека.
Пашка. (сердито) А есть хочется!
Мама. Бутерброд будешь?
Пашка. С колбасой?
Мама. Колбасу я не покупала. С сыром.
Пашка. У меня индивидуальная непереносимость сыра!
Мама. Тогда кашу ешь!
Пашка. Спасибо! Назавтракался!
Пашка идет в комнату и бросается на кровать.
Юленька: Похоже мы победили!
Лиза. С этими мамами построже надо, а то от рук совсем отобъются! Не только нелюбимую кашу заставят есть, а ещё и ведро мусорное выносить.
Лиза с Юленькой довольные уходят.
Пашка. Дурацкое воскресенье! Всё против меня!
Накрывает голову подушкой.
Сон Пашки (музыка или видеоряд).
Смена света.
Сцена пятая
Черная-черная комната. Вера сидит за столом. Разжигает спичкой лампадку.
У спички очень громкий звук. Пашка слышит этот звук, встаёт и идёт к Вере.
Вера. Кто здесь?
Пашка. Меня Пашка зовут. Можно я посижу с тобой рядом?
Вера. Садись.
Пашка садится.
Пашка. Ты тоже от мамы сбежала?
Вера. Зачем мне от мамы бежать?
Пашка. Как зачем? Вот моя мама не хочет гулять со мной. Кормит меня отравой всякой.
Вера. Терпи. Не гуляет сейчас никто, и еды нет… Нет тепла, света, еды, все так живут.
Пашка. Тепло и свет вроде были с утра. А почему у тебя нет? И почему все так живут? А как тебя зовут?
Вера. Вера, Верочка Меньшова.
Пашка. А ты откуда?
Вера. Я из Ленинграда!
Вдруг раздался грохот. Намного сильнее, чем из квартиры наверху. Пашка вздрогнул.
Вера. Прости, пойду посмотрю, что там случилось.
Вера задула свечу, исчезла в темноте.
Пашка пошел в кровать.
Смена света.
Сцена шестая
Пашкина комната и кухня, на которой хозяйничает мама. Пашка просыпается, встаёт с кровати.
Пашка. (обращаясь к залу) Вы знаете, где Ленинград?
Поворачивается к карте. Она может быть выведена с помощью проектора.
Пашка. Это Москва, это Петербург. Это Петрозаводск, Архангельск. Может в другую сторону? Тула, Воронеж, Волгоград, Астрахань. Уф. Устал. Наверное, на тысячу километров от дома убежал. А Ленинграда нет.
Пашка садится на кровать.
Пашка. Соврала. Верочка соврелочка. Веруша совруша. Нет такого города.
Мама. Паша, иди завтракай!
Пашка пробует включить и выключить свет.
Пашка. Да, вот же он свет! Есть свет!
Пашка идёт на кухню, садится за стол. На столе блины и абрикосовое варенье.
Мама. Приятного аппетита!
Появляются Костик и Лиза.
Костик. Скажи ей, что это дурацкие блины.
Лиза: Да-да скажи! Ненавижу блины!
Пашка. (облизываясь) Нен… Нена… Не… про блины я сказать плохо не могу. Вкусные блины.
Костик. Предатель.
Костик и Лиза уходят.
Пашка с удовольствием уплетает блин.
Пашка. Мам, а что за город Ленинград?
Мама. Так раньше Санкт-Петербург назывался. Тебе разве в школе не говорили?
Пашка. Ааааа, вспомнил! Говорили! В болотах родился, три раза крестился! Санкт-Петербург, Петроград, Ленинград. Три раза его переименовывали.
Пашка съел ещё блин.
Пашка. Мам, а в Петербурге сейчас нет еды у кого-нибудь?
Мама пожала плечами.
Мама. Как нет? Мы в мирное время живём. У всех еда есть. У всех возможность заработать на еду есть.
Пашка. И ни одного голодающего нет?
Мама. Может, и есть какой-то недотёпа. Тебе мои блинчики не нравятся, что ли? Хочешь угостить особо голодного?
Появляются Пашкины одноклассники. Пашка дразнит их блинчиком и показывает язык.
Одноклассники обиженные уходят.
Пашка. Нравятся блинчики, только если я ещё один съем, то лопну.
Пашка кладет недоеденный блин обратно в тарелку.
Пашка. Мам, а в Ленинграде был голод?
Мама. Чего это ты вспомнил? Голодно было без каши?
Пашка. Да так… Так был голод или нет?
Мама. В Ленинграде блокада была. Давно, почти восемьдесят лет назад, то есть семь твоих жизней назад. В годы Великой отечественной войны фашисты напали на нашу Родину… Ленинград фашисты захватить не смогли, но взяли его в кольцо. А в городе остались защитники и жители. Еду в город поставлять стало очень сложно. Не было ни воды, воду приходилось носить из речек, не было ни еды, ни электричества почти во всем городе. Твоя прабабушка расскажет об этом лучше, она это пережила. Хоть и ребенком, но пережила.
Пашка. Где прабабушка, а где я! Ну, расскажи, ты, пожалуйста!
Мама. Я знаю о блокаде только по книгам и фильмам.
Пашка. Ты что, в блокаду не была?
Мама. Ты считаешь, что мне больше восьмидесяти лет?
Пашка. Откуда я знаю, наверное, нет.
Мама. Ну, спасибо сынок!
Пашка. Пожалуйста! Да откуда я знаю, как разбираться в возрасте! Это же не математика! Ну расскажи, расскажи хоть по книгам!
Мама. Меня поразил один рассказ, я не помню, читала его или слышала, он не касается напрямую блокады, но все равно о ней. Во время войны ехали в кузове грузовика трое. Двое говорили, что такое страх. Третий молчал. Я не помню, откуда они ехали. Может из госпиталя на фронт. «Страшно гореть в танке, – говорил танкист. – Железный спичечный коробок с экипажем и боеприпасом внутри».
А третий молчал.
«Танк хоть на земле. Самолёт в небе. В горящем самолёте страшно», – говорил второй.
Третий молчал, слушал беседу.
И только когда машина остановилась, он сказал: «Я письмо от сына получил из блокадного Ленинграда. Папочка, извини. Мы нашли в шкафу твои кожаные перчатки. Новые. Прости нас, но мы их съели».
Пашка. Так, и что дальше?
Мама. У каждого свой страх, страшно в танке гореть, страшно и в самолёте, но страшнее всего, когда дети гибнут.
Пашка. Так зачем они перчатки съели?
Мама. Больше нечего было,
Пашка. А кашу? Кашу нельзя было? Они кашу отказывались есть?
Мама. Не было каши. Не было блинов, не было мяса, не было супа. Ничего не было.
Пашка. А картошка?
Мама. Картошку не запасешь на всю войну. Блокада длилась почти три года. Это почти четвертая часть твоей жизни.
Пашка. А хлеб? Хлеб был?
Мама. Хлеба было мало. Хлеб был по карточкам. Голод. В Ленинграде ели все, что могло пригодиться в пищу. Перчатки были кожаные. Скорее всего, их сварили, чтобы хоть как-то насытиться. Ели ремни. Ели клей, был клей, изготовленный из костей. Из него варили что-то вроде студня. Вроде такой клей казеиновым называли. Прабабушка блокаду пережила. Если бы она умерла, то и нас бы не было.
Резкая перемена света.
Сцена седьмая
Черная-черная комната. В свету Вера.
Пашка. (сначала издали, выходя на свет) Вера, а что для тебя страшнее всего?
Вера пожимает плечами.
Вера. Не знаю.
Пашка. А страшно перчатки кожаные есть?
Вера. Почему страшно? (Улыбаясь) Перчатки не кусаются. Перчатки – это невкусно. Но есть немного меньше после них хочется. А страшно одной оставаться, когда вдруг с черной лестницы начинают стучать. Это ужас. Мама говорит, чтобы я не открывала, что это могут быть чужие люди.
Пашка. Как это с черной лестницы? С черной лестницы приходят черные люди? Вот у нас одна лестница – рыжая. Рыжей краской покрашена. И одна дверь в квартиру.
Вера. (удивляясь) А у нас две лестницы парадная и черная, и двери две. Раньше по парадной лестнице господа ходили, а по черной – прислуга, потому лестница на кухню вела. А сейчас ходить по этим лестницам могут все. А сколько у вас комнат? И сколько у вас семей живут в квартире?
Пашка. Комнаты две, а живём мы вдвоем. Вдвоем с мамой. Папа у меня герой-пожарник, погиб.
Вера. У меня папа тоже погиб на фронте, скорее всего. Но мы все равно ждем его. Вдруг не погиб. Вдруг ошибка?
Пашка. Прости… Я не знаю, что говорить в неловкие моменты… Этот вроде неловкий момент получился.
Вера. Ничего, сейчас смерти много… А у нас комната одна, а квартира большая, с длиинныым-длииинным коридором семь комнат, раньше здесь шесть семей жило. А выхода два, один парадный, а другой с кухни, на чёрную лестницу. Вот когда там стучат, очень страшно. Дверь там закрыта на длинный железный крюк. И для плотности в ручку двери всовывали полено. Но если дверь потрясти, то полено выпадало, и крюк можно было откинуть с той стороны через щель. И я всегда выхожу из комнаты и иду по ледяному коридору, когда стучат с черного входа. Это страшно. Мне мерещатся всякие ужасы. Сначала я просто прислушиваюсь, может, уйдут. Но если продолжают стучать, я придумываю, как бы изобразить, что в квартире много людей. Если спрашивала кто пришел, то старалась говорить басом, чтобы казаться старше. Я не открывала когда молчали, я не открывала, если просили открыть, не открывала даже дежурным, которые обходили «живые» квартиры, особенно после сильных обстрелов. Я открывала только тете Тане – младшей маминой сестре. Тетя Таня мне как вторая мама…
Пашка. А бомбы – страшно?
Вера. Не знаю, я иногда не замечаю, когда бомбят. Вздрагиваешь, когда рядом взрывается. Очень страшно, если мама ушла и не придет больше никогда. Никогда-никогда. И что я буду делать с маленькой сестрёнкой на руках? Это страшно.
Раздается звук падающей бомбы. Он становится невыносимым. Вспышка темнота.
Сцена восьмая
Торговый центр. Ларек с оружием в торговом центре. В витрине пистолеты, автоматы, ножи. В торговый центр вбегают мама и Пашка.
Мама. (стряхивая воду с зонта) Какой сильный дождь. Вот и нагулялись.
Пашка. Придется по торговому центру гулять. Я вот здесь погуляю. У лавки с оружием.
Пашка рассматривает витрину ларька, в ней лежат ножи, пистолеты, автоматы.
Пашка. Хороший ножик.
Мама пожимает плечами.
Мама. (растерянно) Наверное.
Пашка. Мам, а почему ножи такие разные?
Мама. Один рыбу резать, другой мясо, третий птицу.
Пашка. Ерунда. Это же не столовые приборы. Это ложка для супа. Эта вилка для второго. Даже вилки бывают для десерта или для мяса. Но с боевыми ножами – вообще не так! Здесь все сложнее. Без ручек ножи, чтобы кидать. Другие ножи, чтобы разрезать, третьи – чтобы колоть. Вот хорошо бы в этом во всём разбираться. Есть еще ножи винтом! Вот для чего они?
Мама. Вот и разбирайся.
Пашка. Я и разбираюсь. И в автоматах тоже разбираюсь. Мне автомат нужен. Или пистолет на крайний случай. Хороший автомат.
Пашка показывает на один из автоматов витрины.
Мама. (легкомысленно соглашаясь) Ага. Паш, ты здесь постой, а я в соседний магазин забегу.
Пашка рассматривает автоматы и пистолеты.
Пашка. Мне нравятся вещи большие, весомые. Было бы здорово такие в руках подержать. Вот я уверен, что любой мальчик, даже самый маленький, с большим автоматом сразу взрослым покажется. И относятся к нему уважительнее. И физкультурник на мальчика с автоматом орать не станет, за то, что он, мальчик, не подтягивается десять раз. У физкультурника-то нет автомата! А был бы у меня автомат, я бы физкультурника самого на турник загнал подтягиваться. И музичку нашу загнал на турник! Пусть они там с физкультурником десять раз подтягиваются. А потом ещё десять. А потом ещё десять. А-то представляете, что она мне заявила?! Что я не те ноты беру! Какие есть, такие и беру! Я в нотах, не в зуб ногой! Вот я в ножах разбираюсь. В автоматах. В блинчиках с вареньем. А в нотах – не очень. Может, ещё кого-нибудь на турник подтягиваться загнать? Не… Не буду. Мне автомат для другого нужен.
Мама подходит довольная с ворохом покупок.
Пашка. Мам, купи мне автомат!
Мама. Паша, мы уже говорили об этом. Я не буду тебе покупать оружие.
Пашка. Но мне не нож нужен, не пистолет, мне автомат нужен. Автомат и все. Я больше никогда ничего не буду просить.
Мама. Это настоящее оружие. Не хватало чтобы ты поранился или кого-то поранил. Нет.
Пашка. Мам, но мне очень надо! Я не только не буду просить, я ещё стану самым послушным ребенком на свете! Я буду есть овсяную кашу без скандалов!
Мама смотрит на Пашку с сомнением.
Мама. Да?
Пашка. Клянусь!
Мама. (отрицательно качая головой) Не будет никакого оружия. Мы мирная семья.
Пашка. (с жаром) Мирная до поры до времени! Мужчине надо защищать семью! Защищать свои интересы. Вдруг физкультурник потребует подтянуться десять раз? Купи автомат!
Пашка зло топает ногой.
Мама. (с грустью) Нет.
Пашка. Мне просто необходим автомат!
Пашка топает ногами.
Мама. Это не игрушки, не куплю.
Пашка. Тогда пистолет купи!
Мама. Нет.
Пашка. Себе вон кофточек напокупала, а мне такую важную каждому мужику вещь купить не можешь!
Мама. Все, пойдём!
Пашка. Никуда я не пойду. Буду здесь пока ты мне не купишь. Автомат. Или постолет… Или ножик…
Мама берет Пашку за руку и утаскивает его от ларька.
Сцена девятая
Комната Пашки. Пашка сидит на кровати.
Пашка. (грустно) Мне всё-таки купили автомат…
Пашка показывает игрушечный автомат.
Пашка. Он красивый. Он плюется пульками.
Пашка кидает автомат на кровать.
Пашка. Но он игрушечный. Кто воспримет мужика с игрушечным автоматом.
Пашка вздыхает.
Пашка. А он мне так был нужен! Я бы дождался грохота сверху. И расстрелял бы его! Расстрелял бы эту войну!
Пашка снова вздыает.
Пашка. Но я жду вечера. Жду, как кот ждёт колбасы. Я жду, когда наверху загрохочет. Это хороший повод выхватить автомат и расстрелять весь боезапас. Это повод уничтожить врагов. Но грохота нет! Каждый вечер они грохочут, а как только у меня появился автомат, хоть и игрушечный, грохот прекратился! Конечно, пластиковые пули не причинили бы никому вреда. Таким автоматом не прекратить войну. Но мне надо расстрелять грохот. Это движение должно вызват восторг! Я жду этого восторга. (громким шепотом) Я даже постучал по стенке машинкой, чтобы они загрохотали! Но грохота нет.
Пашка кладет автомат под подушку.
Пашка: (печально) Наверное, соседи поняли, что у меня теперь есть автомат.
Пашкин сон.
Смена света.
Сцена десятая
Черная-черная комната. За столом сидит Вера. Пашка подходит к ней.
Пашка. Знаешь, Вера, мне автомат купили.
Вера. Да ну! Детям оружие не положено!
Пашка. (со вздохом) Он игрушечный. Но выглядит отлично. И пульками стреляет.
Вера. Знаешь, как мы мечтали, чтобы и нам оружие дали. Нам, детям. Чтобы мы могли чем-то помочь. А мне один военный разрешил боевой пистолет подержать. Он такой тяжёлый, этот пистолет. А я такая слабая. И я поняла, что не нужен мне пистолет на всякий случай. Пусть этот пистолет у того военного будет. И когда ему понадобится меня защитить, или тебя, или кого-то ещё, пусть у него пистолет будет.
Пашка. Да, моим автоматом только шуметь можно, мой автомат может малыша напугать. Зря я этот автомат выпросил. Зачем он мне?
Вера. Да. Пусть у взрослых оружие будет. Я могу бойцам варежки теплые вязать, меня мама научила. Я стихи раненым читала. Меня танцевать просили, когда ещё силы были. Но стыдно танцевать. Они некоторые ходить не могут, ноги раненые, а я танцевать буду… Нет. Лучше стихи читать.
Пашка. Да, пожалуй.
Пашка идёт и ложится на кровать.
Сон Пашки.
Сцена одиннадцатая
Пашкина комната. Раздается грохот сверху и сразу начинают соседи стучать по батарее.
Появляются одноклассники Пашки и тоже начинают стучать по батареям.
Пашка садится на кровати и достает из-под подушки автомат.
Пашка прислушивается. Грохота сверху нет. Только грохочут одноклассники по батареям.
Пашка: да, тихо вы!
Костик. Больше не грохочут.
Юленька. Вот она – сила воздействия в действии.
Лиза. Испугались.
Пашка. (с печалью в голосе) Кто-то соседям игрушечным автоматом угрожает. А кто-то стихи читает.
Пашка откладывает автомат под кровать.
Костик. Я за запугивание соседей.
Юленька. Стишки тоже можно почитать, если они прикольные. Их можно громко читать. Чтобы все слышали.
Лиза. Соседи совсем разбаловались. Надо на них как-то воздействовать. Громко стихи читать, это тоже выход. Паша, читай.
Пашка. (задумавшись) Ааааа…. Я что-то не помню. Пусть Костик.
Костик. А чего сразу Костик? Чуть что, так Костик! Вот пусть Юлька!
Юленька. (копаясь в телефоне) Я сейчас найду! Найду-найду! Где-то они были – эти стишочечки! Пока я ищу, пусть Лиза почитает.
Лиза. Буря мглою небо кроет вихри снежные крутя, то как зверь она завоет, то заплачет, как дитя! (Силится вспомнить дальше, но не вспоминает) Забыла… Паша, давай ты!
Пашка пожимает плечами. Он тоже силится вспомнить.
Пашка. О! Вспомнил! Сидел на ёлке дятел, долбил, долбил и спятил!
Костик. И?
Пашка. И спятил?
Юленька. Не прикольное.
Лиза. Может, кто-то басню выучил? Нам басню задавали учить?
Костик. Я не буду учить! Ну ее! Может, не спросят!
Юленька. Обещали всех спросить.
Лиза. Я с утра учить буду, с утра голова свежая.
Пашка. А что за басня?
Костик. Дурацкая какая-то! Вообще, ночь на дворе! Спать пора.
Одноклассники расходятся.
Пашка. Эээ! Так что за басня-то?!
Но Пашку не слышат. Пашка берет учебник, раскрывает.
Пашка. А здесь басни-то две! И какую учить? Про квартет? Или про волка и журавля? Да любая басня лучше, чем про дятла. Про дятла точно не будешь раненым бойцам читать!
Пашка. (обращаясь в зал) Про что читать-то бойцам? Про квартет или про волка и журавля?
Если раненым бойцам в госпитале читать, то лучше про квартет. Про глупых всегда смешно.
А во второй басне волк костью подавился. Про еду. Голодным, наверное, про еду читать нехорошо. Это же Ленинград. Там все голодные. И волк не поблагодарил журавля. Плохая басня. Не нравится она мне. Не буду ее учить.
И никого она ничему не научит, если ее в госпитале читать. Там неблагодарных нет. Там же благородные люди, не то что Костик. Это я из-за Костика задание не записал. Он меня отвлек. Так бы я ещё вечером басню выучил.
Пашка учит басню и засыпает.
Сон Пашки.
Сцена двенадцатая
Комната Пашки. Появляется Вера.
Пашка. Вера, а что ты бойцам читала?
Вера. Басни читала. Я несколько наизусть помню. Рассказы из книги читала. А бойцы просили: «Только не про войну! Только не про войну!»
Пашка. И что ты читала?
Вера. Пушкина читала. Евгения Онегина. А там они стреляются. И боец усатый с головой перебинтованной и говорит: «Мы же просили не про войну… А здесь опять стреляют»… Мне так стыдно стало. Так горячо-горячо внутри от стыда. Мне даже показалось, что я покраснела. И я тогда что-то другое читать стала.
Пашка. А если я басню буду читать? Басню – это нормально?
Вера. Басню – нормально. Басню – это смешно. Это весело. Смех выздоравливать помогает, так мне доктор говорил. Я тоже басни бойцам читала.
Пашка. А чем вы ещё помогали?
Вера. Мы спектакль показывали с подружкой Наташей. Мы сначала репетировали, а потом в госпитале показывали. Мы репетировали пьеску «Бим и Бум». Пьеска глупая. Бум там отрицательный герой. Он от всего отказывается, ничего не хочет делать полезное. Но когда ему предлагают конфетку, он бросается и двумя руками берет ее. Мы это отрепетировали. А перед поездкой в больницу нам сказали сделать костюмы. У Наташи была короткая стрижка и старший братишка. Она взяла костюм брата и выглядела мальчиком. А у меня-то длинные волосы.
Вера показывает свои косы.
Темные, толстенькие с ленточками косички. Длинные.
Вера. Мама сделала мне колпак, чтобы убрать косы. Потом взяла папины шаровары… Папа-то большой, а я маленькая. Мама папины шаровары резать не захотела. Шаровары новые. Мы не знаем, жив ли папка. Писем давно не было. Но мама сказала, что шаровары не станет резать. Шаровары мама на мне ушила, опоясала меня ремнем и закрутила их вокруг него. Я получилась круглой, как колобок. Но учительница сказала, что отрицательный герой должен быть смешным. А я играла отрицательного героя, отрицательных героев тоже ведь должен кто-то играть! Я в таком смешном виде выходила разыгрывать пьеску. На наше выступление собралось много раненых, но не очень сильно.
Мама советовала мне: «Только головой не шевели, чтобы колпак не слетел, и косы твои не разлетелись». Я и не шевелила головой, все говорила, до тех пор пока не нужно было брать конфетку. По роли мне нужно было с жадностью схватить конфету. Я и хватала. Тогда колпак слетал, мои косы падали. Я от стыда разматывала шаровары и натягивала их себе на голову, скрывалась вся, шаровары-то папины – большие! Там и Наташу можно было спрятать. Так мне стыдно было, что я пьеску провалила. Я вот так с поднятыми шароварами шла искать колпак. Представляешь, шаровары сами идут! Раненые со смеху умирали. Не по-настоящему, конечно, умирали, а смеялись сильно. Я боялась, чтобы у них швы не разошлись от смеха. Я когда находила колпак, колпак тоже исчезал в шароварах. Я одной рукой держала штаны, другой рукой упрятывала косы. Потом одной рукой держала колпак, другой рукой закручивала шаровары. Знаешь, как сложно! А все смеются еще. Не дают сосредоточиться. Наташа от растерянности начала пьесу сначала. Как она доходила до конфетки, я опять бросалась и все повторялось. Ведь невозможно головой не шевелить, когда за конфеткой бросаешься. Но меня один раненый вышел спасти. Он придержал мой колпак. Так мы доиграли спектакль. Жаль, что конфетка была ненастоящая. А такой шум, смех был, что пришла сестра и попросила нас еще для тяжелораненых сыграть. Нас встречали и аплодировали, как народным артистам. И для них это была большая радость. Просто посмотреть на нас. Ведь у них у каждого были свои детки дома. И часто они ничего не знали о своих детях. Учительница сказала, что мы молодцы, что мы развеселили раненых. И что они теперь точно выздоровеют.
Пашка. Я тоже хочу помогать. А я так смогу? Вы в холоде, голодные, выступали перед ранеными…
Вера. И ты сможешь. Ты басни читай.
Пашка. Мне нельзя, ты же сама басни читаешь! Что их, одними баснями кормить?
Вера. Я тогда не буду басни читать. Я что-то другое буду.
Пашка. Хорошо. А чем я ещё могу помочь?
Вера. Мы шарфы вяжем, варежки, носки. У меня только пятка не получается… Но ты же мальчик, тебе вязать не к лицу… А сосед Славка на заводе детали точит. Но он большой уже, в пятом классе. Ему роста все равно не хватает, он чтобы до ручек на станке дотягиваться и видеть, что точишь, на ящик из-под снарядов встаёт.
Пашка. На станке работает? У меня точно не получится…
Вера. Захочешь, значит, обязательно получится. У нас выхода нет. Некому у станка стоять. Кто не на фронте, и от голода не умер, тот работает. Я тоже у станка стояла. Мне Славка разрешил. У меня получилось.
В начале войны с мы вместе со взрослыми с чердаков убирали всякий хлам, а на чердаки носили песок, наполняли железные бочки водой. Раскладывали лопаты, ломы, большие щипцы, которыми надо было хватать зажигательные бомбы. Я тоже помогала. Я чувствовала себя бойцом, участником общего ответственного дела. И мы подружкой постоянно теребили взрослых: «А что еще надо сделать? Чем мы еще можем помочь?». Хорошо, что теперь и ты с нами можешь помогать взрослым, чтоб они эту войну выиграли.
Пашка. Я постараюсь.
Пашка учит басню и засыпает. Вера уходит.
Звонок будильника звучит со всех сторон. Пашка просыпается и повторяет басню.
Сцена тринадцатая
Класс. Выходит учительница. Одноклассники Пашки вытаскивают слулья рассаживаются.
Учительница: Кто будет читать басню наизусть?
Пашка. (тянет руку) Я! Можно я!
Больше никто не тянет руки.
Учительница. Хорошо, давай, Павел.
Пашка выскакивает на середину. Хочет прочитать, но забывает первую строчку.
Учительница. (подсказывая) Что…
Пашка не может вспомнить строчку.
Учительница. (снова подсказывая) Что…
Пашка. Что-что, забыл я первую строчку!
Учительница. (подсказывая) «Что волки жадны»…
Пашка. (в ужасе) Что?!
Одноклассники хихикают.
Пашка. Мария Петровна, я не ту басню выучил.
Учительница. (вздыхая) Ну что же, читай, какую выучил.
Пашка читает «Квартет».
Учительница. Как же ты, не ту басню выучил?
Пашка. Не записал. И мне про квартет интереснее показалось.
Учительница. В виде исключения поставлю тебе четверку. Но в следующий раз записывай и учи то, что задано.
Костик. Так не честно! Надо правильные басни учить!
Учительница. Тогда или к доске. Расскажи правильную басню.
Костик. Я правильную не знаю!
Учительница. Рассказывай какую знаешь.
Костик нехотя выходит к доске.
Костик. Что волки жадны…
И ждёт пока учительница подскажет.
Учительница. Ну, я слушаю.
Костик. Что волки жадны ну слушаю и я…
И соображает, что что-то не то.
Учительница. Не учил?
Костик. Не учил.
Учительница. Садись, два.
Пашка тянет руку.
Учительница. Что, Павел?
Пашка. Я правильную басню выучил, ту которую задавали.
Учительница. Уже?
Костик. Да, он всю ночь на учебнике спал.
Учительница. А ты почему так не делаешь, если помогает?
Костик. И я на учебнике сплю. Мне не помогает. У меня подушка похоже слишком толстая.
Пашка выходит к доске и читает басню про волка. Пашке кажется, что он читает перед бойцами и вдруг он видит Веру. Она сидит, как обычно за пустым столом на котором чадит лампадка. Одноклассники и учительница уходят.
Пашка идёт к Вере.
Смена света.
Пашка. Вера.
Но Вера никак не реагирует. Она будто спит с открытыми глазами.
Пашка. (чуть громче, тревожно) Вера!
Вера не реагирует.
Пашка. (в ужасе) Вера!!!
Вера медленно переводит взгляд на Пашку.
Пашка. (тихо, изумлённо) Ты чего?
Вера. (весело) Задумалась.
Пашка. Я подумал, что ты умерла. Я слышал, что в блокаду так умирали. Я не хочу, чтобы ты умирала.
Вера. Я бомбила фашистов. Летела со своими друзьями и бросала в них…
Пашка. Бомбы?
Вера. (смеясь) Нет! Шапки! Разные-разные. И ушанки, и пилотки, и бескозырки. Они надевали их и становились хорошими и больше никому не пакостили.
Пашка. Шапки?
Вера. Знаешь такое выражение «закидаем шапками»?
Пашка. Кажется, что-то такое слышал.
Вера. Вот, мы их шапками и закидали. Я сначала хотела кексами, но кексы такие вкусные! Я кексы сама бы съела и друзьям бы отдала. И маме… И сестрёнке, хотя сестрёнке ещё твердую пищу нельзя есть. Не отдам я фрицам кексы, пусть они даже в самых хороших людей превратятся. Довольно с них и шапок.
Пашка. Ты такая неподвижная сидела, я подумал, что ты умерла.
Вера. Не могу я сейчас умереть. Мне надо маме помогать. Ей одной с сестрёнкой совсем тяжело. Не… Нельзя. И не хочу я.
И Вера снова застыла.
Пашка. Вера…
А: Я многого не помню. Я не помню, как тебя зовут. Я чувствую, что не помню очень многих вещей.
Пашка. Пашка меня зовут…
Вера. Пааашкаааа… Не, не помню. Странно. Я помню, как война началась. Мы с мамой на Петропавловке были, на пляже. Было солнечно. Нева блестела. Песочек теплый. И вдруг это страшное слово… Война. Война. Война. Будто ветер холодный. Все думали, что это быстро закончится, взрослые так говорили. Никто не думал, что надолго. А оказалось надолго. И впереди неизвестно сколько. Война оказалась близко. Вчера войны не было, а теперь по радио говорят, что война. Что наши города бомбят, что их фашисты взяли. Первую бомбёжку помню. Как страшно было. Этот вой, этот грохот. А вот до войны не помню. Я даже не могу вспомнить, что такое тепло. Холод помню. Голод помню. И больше ничего не помню. Как тебя зовут, мальчик?
Пашка. Пашка! Пашка меня зовут!
Вера. Знаешь, Пашка, я думаю, что ты немецкий шпион! Откуда ты здесь взялся?! Такой сытый, такой довольный. Выспрашиваешь все!
Пашка. Я не шпион! Я из будущего. Я тоже из Ленинграда! И не смей отчаиваться. Закончится война. И дома отстроят. И героям памятники поставят. И в магазинах продуктов полно будет.
Вера. А хлеб? И хлеб будет?
Пашка. Сто сортов разных! И черный, и белый! И даже с семечками. И булочки со сладкой глазурью.
Вера. Это хорошо.
Пашка. Ты не сомневайся! Вспоминай что-то хорошее!
Вера снова застыла.
Вера. Ничего не вспомнить.
Пашка читает ей басню «Квартет».
Вера. Вот дураки… А я тоже на пианино учусь играть. Учительница говорит, что сидеть надо ровно, спину держать, но это не главное… Главное, в каком порядке ты на клавиши нажимаешь.
Пашка. Я тоже музыке учусь.
Вера. Меня мама в начале войны отправила музыке учиться. Чтобы у меня дело было. Я к учительнице даже под обстрелами бегала. Тогда уже не страшно было. Немцы как по часам стреляют. Если снаряд близко ударил, я в подворотне стою, жду. Чтобы осколками не задело. И ещё в бомбоубежище могут заставить идти. Но тогда оттуда не выйти до отбоя тревоги, и мама волноваться будет.
Пашка. И тебя могло убить?
Вера. Не убило, и маму не убило. Папу убило, двух дядек моих. Но их на фронте убило. Многих убило. И на фронте, и здесь. А ещё больше от голода умерло. Как бы и мне не помереть. Мне нельзя. Когда есть хочется, уже не думаешь о другом. Только о еде все мысли. Отвлечься пытаешься, или вяжешь. Или вышиваешь. Или читаешь. А бомбят три раза на дню. Уже внимания не обращаешь. Экономишь силы.
Пашка. Знаешь… (соображая что сказать) Знаешь… Знаешь, а я тоже музыке учусь. Только я музыку ненавижу. Долбишь, долбишь эти гаммы. Я бы ни под каким обстрелом учиться не побежал.
Вера. Побежал бы. Надо делом заниматься. Без дела помрёшь. Без дела ты не человек. Ты же человек?
Пашка. Человек.
Вера. Значит, побежал бы. Знаешь, я вспомнила. Я вспомнила, что до войны хотела музыке учиться. И у мамы просила. Я помню, как меня поразила мелодия одна.
И Вера запела. Тихо-тихо.Это мелодия Пашкиного сна.
Пашка. Очень красивая мелодия. Словно росток растет. Словно подснежник сквозь снег пробивается.
Вера. Я очень хотела эту мелодию на пианино играть и петь. Что бы все-все знали эту музыку.
Музыка звучит, эта музыка из Пашкиного сна. Пашка зевает, Пашка идёт.
Сцена четырнадцатая
Пашкина комната.
Пашка укладывется в кровать. Пашкин сон.
Смена света.
Пашка просыпается. Тянется на кровати. Встаёт.
Берет гантели из-под кровати, делает пару упражнений.
Появляется Юленька.
Юленька. О! Зарядочка!
Юленька берет ленту, потом мяч.
Бросает все посреди комнаты.
Присоединяется Лиза, она крутит обруч. Обруч тоже посреди комнаты бросается.
Паша гантели ставит посреди комнаты.
Пашка. Зарядку сделал, теперь выучу все басни.
Пашка берет книжку басен с полки.
Садится читать.
Появляется Костик.
Костик. А мне больше комиксы нравятся.
Берет пачку комиксов. Просматривает один, бросает на пол. Берет следующий.
Юленька. А мне про моду нравится.
Юленька берет пачку каких-то журналов. Это технические журналы. Юленька их разбрасывает.
Лиза. Ужасы! Только ужасы. Вампиры и зомби сойдут.
Берет с полки книгу ужасов.
Пашка. Какие-то скучные басни!
Кладет книжку в раскрытом виде на кровать. Берет следующую.
Они все делают чудовищный беспорядок в комнате.
Пашка. (откладывая книгу) Позанимаюсь-ка я лучше!
Пашка садится за письменный стол.
Пашка. Математика!
Костик присоединяется к Пашке.
Костик. Рисование! И ничего, что по рисованию домашку не задают! Я ее всегда делаю!
Юленька. А я природоведение сделаю.
Лиза. Русский!
Мама заглядывает в комнату.
Мама. Пашка! Какой же ты свинарник устроил!
Пашка. И никакой не свинарник. Творческий беспорядок.
Мама. Что мне воевать с тобой каждый раз из-за уборки? Смотри, на столе все вперемешку: и тетради, и учебники, и игрушки. Сидишь, скривившись, уроки делаешь на самом краю стола! Форму школьную не повесил! Кровать не застелена!
Пашка. Не надо со мной воевать.
Мама. Так прибери тогда в комнате. Я уж не заставляю тебя подметать. Посуду уже десять тысяч лет не мыл.
Пашка. Я вообще-то уроки делаю? Здесь либо одно, либо другое.
Костик. И я!
Юленька. И я!
Лиза. И я!
Мама. А как другие все успевают?
Мама махнув рукой выходит из комнаты.
Костик. Что она там про войну говорила?
Костик достает Пашкин автомат и начинает всех расстреливать. И одноклассников и каждый предмет.
Пашка. Прекрати.
Костик. (продолжая) А что такого? Война такая!
Пашка. Прекрати сейчас же!
Костик. Ну и пожалуйста!
Костик бросает автомат на пол и обиженно уходит.
Пашка поднимает автомат прицеливаетчя в одну вещь, вторую, третью. Вздыхает, убирает автомат в сундук с игрушками и начинает прибраться.
Юленька и Лиза видят, чем Пашка занимается, им это не по нраву. Они пожав плечами уходят.
Книги – на полку. Игрушки – в сундук. Кровать – застелить.
Пашка. У Веры, наверное, в комнате чисто. Она и вяжет ещё для бойцов. И учится, наверное, хорошо. Интересно, она вообще учится? Надо спросить.
Пашка садится, дописывает что-то в тетради. Убирается на письменном столе.
Пашка. Красота! Даже можно погордиться собой чуток. Вон сколько дел переделал! Это ещё без завтрака. А с завтраком вообще бы все сделал!.. А вот Вера вообще без еды. Без награды. Ведь герои не гордятся тем, что они делают. Они делают, и все. Надо просто дело делать.
Пашка подметает комнату.
Пашка открывает сундук с игрушками.
Входит Вера.
Вера. Ты чего делаешь?
Пашка. (Рассматривая игрушки) Мама говорит, я повзрослел. И правда… Столько игрушек. А все уже неинтересны мне.
Вера. А у нас весна наступила. Говорят, что весна – время любви. Нет. Весна не приносит любовь, весна приносит смерть. Люди продолжают умирать, хоть хлеба немножко прибавили.
Пашка. Я бы принес тебе хлеба, но я ничего не могу принести. Я даже под подушкой устроил склад сухарей, но ни один из сухариков не пронести тебе. Мама нашла вчера сухари… Ругалась…
Вера. Соседа в больницу отвезли. Он такой большой легко в детскую колясочку поместился. Отвезли, но он все равно умер. Не верил, что надо подождать ещё немного.
Пашка. А ты верь. Люди, как свечки, как лампочки. И пока в них есть свет веры, веры в победу, веры в себя, то они не умрут. Страшно оставаться в полной темноте. Как только свет гаснет, они остаются в полной темноте и умирают.
Вера. Я верю.
Пашка. У меня есть свет. Это ты.
Вера. Я в школу пошла. Мое дело – учиться хорошо. На парадной появилось приглашение в школу. Нас немного, тех, кто не уехал, и кто выжил, но мы все хорошо учимся. Наша учительница читает нам много. Мы концерты для раненых готовим. Вещицы для раненых делаем. Я даже твою басню смешную выучила. Про квартет. Знаешь, как бойцы смеются! Я же не знаю, сможешь ты вместе с нами читать или нет. Тебе же к нам не попасть. Как и мне к вам в будущее.
Пашка. Я бы хотел с тобой встретиться, но я не хочу к вам. Я не хочу в темень и холод. Пусть даже сейчас наступила весна. Но мне страшно. Я не знаю, выдержу ли я. Много ли во мне веры. Хватит ли чтобы выжить. Вот в тебе много веры.
Вера. Ну да, я же Вера. Я по дороге в школу цветочки ем, маленькие на кустиках собираю. Они такие сладкие.
И Вера показывает засушенную веточку с цветочками.
Пашка. Погоди, это цветочек оттуда? Из блокадного города? Как же ты пронесла его?
Вера. Не знаю. Мне просто очень захотелось его тебе показать. И он у меня всегда в кармашке лежит. Этот цветочек. Или этот. Или другой.
Пашка. Понятно…
Вера. Нам огород дали на школу. Будем овощи растить. На газонах я лебеду собираю, листики одуванчиков, крапиву, мама из них суп варит.
Пашка. Я тоже как-то жевал осоку и другие травинки, они сладкие. Но волокна жёсткие…
Вера. Нам ещё школьную форму выдали, смотри, она как военная. Из солдатской ткани.
Вера похожа на маленького солдатика, пилотку только надень – точь в точь солдатик.
Вера. Только мне очень хочется, чтобы школьная форма в цветочек была. У вас в будущем школьная форма не в цветочек случайно?
Пашка. Не в цветочек. Девочки в серых юбках ходят и белой блузке, а жилетка зелёная. Но не военно зелёная, а как трава, или листья клена. Такого цвета.
Вера. Жаль, что не в цветочек
Пашка. Наверное, было бы здорово носить школьную форму в цветочек. Но учителя бы не одобрили, сказали бы, что от учебного процесса отвлекает.
Вера. А ещё мы город убрали. Все-все помогали. Все у кого силы были. И я. Мне маленький скребочек дали, но я им убирала. Знаешь, как здорово было до довоенного асфальта докопаться, на котором классики нарисованы. На котором на скакалочке прыгали. Снега было очень много, и везде умершие. Их всех на Пискаревское кладбище отвезли. Очень сложно было сквозь такую толщу до мирной жизни докопаться. Две недели всем городом копали под бесконечными обстрелами. Остатки снега быстро протаяли. Сейчас город блестит. И теперь мы город точно не отдадим. Ведь не для фрицев же его убирали.
Пашка. А я вот комнату убрал.
Вера. А я вот хочу письмо придумать…
Пашка. А кому ты письмо выдумываешь?
Вера. Понимааааешь… Сейчас все пишут бойцам на фронт. Такие письма даже в газетах печатают. Дети пишут бойцам: «Бейте лучше фрицев. Отомстите за нас». Но все так пишут. И я уверена, что наши солдаты изо всех сил стараются, чтобы победить. Но не всегда получается. Когда-нибудь обязательно получится, но мои слова на это никак не повлияют. Я и не знаю, как помочь… Некоторые солдаты не знают, что с их детьми стало… или их дети погибли… и тогда они переписываются с незнакомыми девчонками и мальчишками. И дети пишут на фронт. Подбадривают бойцов. Это дело хорошее. Но что я могу написать, чтобы подбодрить? Что мы перчатки папины съели и ремень, что сейчас весна и цветочки жуем?! Не очень ободряюще звучит.
Пашка. (пожав плечами) Я не знаю, что в таких случаях писать.
Вера. Написать что выжили, что город прибрали?
Пашка. Это уже более ободряюще звучит. Можно написать, чтобы возвращались скорее с победой.
Вера. Нет. Я не буду их торопить. Они не меньше, чем я или мама или сестрёнка…. Хотя сестрёнка не понимает ещё ничего. Они не меньше меня победы хотят.
Вера делает движение уйти.
Пашка. Ты уходишь?
Вера. Пойду письмо писать.
Вера уходит.
Пашка достает игрушки из сундука.
Пашка. Столько игрушек! А ведь они совсем уже мне не нужны.
Мама заглядывает в комнату.
Мама. Паша, ты что делаешь? Завтрак почти готов.
Пашка. Хочу игрушки выбросить, не нужны они мне больше.
Мама. Зачем выбрасывать? Давай, в детский сад отдадим. Там они найдут своих хозяев.
Пашка. (радостно) Давай!
Мама. Я знаю куда отдать, где они действительно нужны. В детском доме. Там живут дети, оставшиеся без родителей. Там твои игрушки принесут радость.
Мама выходит, а Пашка раскладавает игрушки на два пакета. В один мягкие игрушки, машинки, а во второй оружие все, вместе с автоматом.
Пашка. (поясняя) Это в детский дом.
Показывает на пакет с мягкими игрушками. Пашка перечинный ножик засовывает в карман, а второй пакет с оружием берет в руки.
Пашка. Перочинный ножик я себе оставлю. Он меня не раз выручал. В нем и отвёртка есть, и ножнички. И это не оружие. Это просто полезная вещь. А этот пакет выброшу. Игрушки нас готовят к настоящим вещам. К войне. К нападению и защите. И если бы не было военных игрушек, то в мире, возможно, вообще не было войны.
Пашка уходит с пакетом, чтобы его выбросить.
Сцена пятнадцатая
Черная-черная комната. Появляется Вера за столом с лампадкой, у нее газета.
Вера. Смотри!
Пашка. (читает вслух) «От незнакомого мальчика Васи незнакомому танкисту Ленинградского фронта.
Дорогие танкисты! Крепче бейте врага! У меня папа тоже на Ленинградском фронте, а мой брат ранен на Сталинградском фронте. Целую тебя, танкист, и жму твою руку!»
Вера. Не это! Выше читай.
Пашка. «Автомат Веры. Мой папочка…»
Вера. Да-да, это оно! Мое письмо!
Пашка. (читает вслух) «Мой папочка и два моих дяди погибли, защищая нашу любимую Родину. У меня осталась мамочка и на фронте дядя – моряк-автоматчик. Прошу вас на мои сбережения купить винтовку и автомат и передать смелому моряку – дяде Саше. Пусть он отомстит за все наше горе проклятому зверю – за папочку, за дядей и мамины слезы. Пошлите ему винтовку и мою фотокарточку».
Вера. Видишь! Напечатали!
Пашка. Так это военная газета?
Вера. Конечно, военная.
Пашка. А как же ты сюда ее пронесла? Мы же здесь как во сне. В сон и конфету не принесешь.
Вера. А я о чем не подумаю, все здесь появляется. Я здесь даже фашистов могу шапками закидать. Я здесь и конфеты могу есть, и хлеб. Только это бесполезно. Этим хлебом не наешься.
Пашка. А у тебя правда автомат есть?
Вера. Деньги на автомат. – Только за ними никто не пришел пока ещё. Я слышала: школьники из соседней школы на танк деньги собирают. Танк важнее. И я буду на танк собирать.
Пашка. А дорого автомат стоит?
Вера. Дорого, но, надеюсь, моих денег хватит на автомат… И на винтовку, – добавила Вера. – на танк, конечно, не хватит. Танк оооочеееень дорогой.
Пашка. Слушай, у тебя же деньги лежат, ты на эти деньги могла хлеб купить.
Вера. Могла. Но автомат важнее. Если мы победим, то у меня будет много-много хлеба. А для того, чтобы победить, автомат нужен.
Пашка. Ты… Ты… Ты очень хорошая. Если мы будем писать сочинение про блокаду, я обязательно о тебе напишу.
Сцена шестнадцатая
Пашкина комната.
Пашка. Я тоже буду копить деньги! Правда, ещё не знаю на что, но на что-то очень полезное! Не на какой-то там автомат игрушечный.
Появляются одноклассники.
Костик. И где же ты денег возьмёшь?
Юленька. Мне тоже надо где-то денежку взять.
Лиза. Мама! Мама – это источник денег!
Пашка. У меня деньги только те, что на день рождения подарили. Но это катастрофически мало.
Костик. Есть ещё деньги на обеды!
Юленька. Но их отдал учительнице и все. И питаешься.
Пашка. Не обедать нельзя! Не поймут!
Лиза. Я же говорю! Мама – это источник денег!
Костик. Точно! Мама игрушку не купила и деньги себе оставила. Это же несправедливо!
Юленька. Хорошая мысль! Если бы мама купила мне новый телефон, то никаких денег у нее не было бы. А так и телефона нет, и деньги у нее. По-моему, все логично получается. Если телефон не купила, то деньги на этот телефон передаются мне. Хороший заработок! От телефона или игрушки отказался – получил компенсацию.
Лиза. Я не совсем то имела ввиду, но это тоже подойдёт.
Пашка. А что ты имела ввиду?
Лиза. Мама работает, деньги получает. А мы что, учиться совершенно бесплатно должны?
Костик. Точно-точно! Получил пятерку – сто рублей. Получил четверку – восемьдесят.
Юленька. (подхватывает) Тройку – пятьдесят. Двойку – сорок…
Лиза. Вряд ли мама за двойку будет платить.
Костик. На двойку тоже надо выучить, Мария Петровна и кол влепить может. А на днях нулей наставила.
Юленька. Да! Нулей! Сказала, что мы ничего не знаем. А я знаю, что ноль – это ничего. Значит, знаю что-то!
Лиза. Давайте за ноль ничего брать. И за двойку тоже. Два – это почти ноль. Даже ещё обиднее.
Костик. Ладно уговорила. Как ещё можно заработать?
Пашка. Можно книжки читать. Мама всегда заставляет меня читать. Теперь заставлять не надо.
Костик. Прочитал, получил сто рублей.
Юленька. Книжку осилить сложнее, чем пятерку получить. Пусть двести будет. Или триста!
Лиза. Книжки бывают толстыми и очень толстыми. За очень толстую не грех и пятьсот взять.
Костик. А за тоненькую, так и быть – сто. На чем ещё можно заработать?
Юленька. На уборке комнаты – триста рублей.
Каждый из одноклассников составляет себе список, на чем можно заработать.
Лиза. Вынести помойку – сто. Это приблизительно, как хорошую оценку получить.
Пашка. Посуду помыть – не меньше двухсот.
Костик. Пропылесосить квартиру – триста.
Юленька. Сходить в магазин за хлебом – двести и сдача мне.
Лиза. Погулять – триста. Гуляние часто – это мучение.
Костик. Гуляние – это наслажнение!
Юленька. Вообще, хорошо наслаждаться и за это деньги получать.
Лиза. Хочет, чтобы я гуляла, пусть платит.
Пашка. Я всё-таки вычеркнул гуляние. Наверное, это перебор.
Костик. А я оставлю.
Юленька. И я оставлю.
Лиза. Пора зарабатывать!
Пашка. (зовет) Мама!
Все кричат «Мама» и разбегаются со списками.
Входит мама.
Пашка довольный отдает маме список с ценами.
Мама внимательно читает
Мама. Чего так мало?
Пашка. Почему мало?
Мама. А тебе не хватит, чтобы оплатить мои услуги.
Мама протягивает Пашке свой список.
Пашка. Что это? Это шутка? Это мне должны оплачивать! С деньгами не шутят! Я здесь важным занимаюсь!
Мама. За все приходится платить!
Пашка. (читая мамин список) Стирка белья – 300, приготовление еды – 500, уборка квартиры – 500, мытьё посуды, глажка… застилание кровати… Да, мне во век не расплатиться!
Мама. Ну, не знаю что ты будешь делать…
Мама. Мам, прости, я был не прав. Моя идея – дурацкая.
Мама улыбается и обнимает Пашку.
Мама. Мы с тобой семья?
Пашка. Да.
Мама. Мы с тобой друзья?
Пашка. Да.
Мама. Так какие могут быть расчеты в семье или между друзьями?
Пашка жмет плечами. Мама берет списки.
Мама. Выкидываем?
Пашка кивает.
Мама комкает списки и выкидывает.
Пашка. Вот твоего списка мне вообще не жаль! А своего немножечко жаль!
Мама. Знаешь… Я работаю, прибираюсь в квартире, готовлю еду, ты учишься и помогаешь мне по хозяйству… И это обязанность. Но это такая обязанность, которую ты и я выполняем по желанию. По крайней мере, так должно быть… Ты же хочешь мне помочь?
Пашка кивает.
Мама. Учись хорошо, не расстраивай меня, в комнате своей прибирайся. И ты мне очень поможешь. Кстати, зачем тебе деньги?
Пашка. Мне надо купить одну очень важную вещь.
Мама. Я надеюсь, что это не автомат?
Пашка, яростно отрицая, мотает головой.
Пашка. Мне ненавистны теперь автоматы.
Мама. Давай, я тебе просто дам эти деньги, если, конечно, это разумная сумма и вместе купим.
Пашка. Как ты не понимаешь?! Я должен сам заработать!
Мама чмокает Пашку в лоб.
Пашка вытерает лоб.
Мама. Я подумаю, что можно сделать.
Мама уходит.
Пашка сидит на диване.
Пашка. Как важно делать все по желанию. И учиться. И комнату прибирать. И Родину защищать по желанию. И Ленинград отстаивать. Потому и отстояли, наверное.
Смена света.
Сцена семнадцатая
Пашка выходит на авансцену.
Пашка. Я очень скучаю по Вере. Я очень боюсь, что она умерла. Я несколько раз ходил к ней, но ее не было. Я скучаю по ней. И боюсь за нее…
Пашка становится на колени.
Господи, а вдруг это из-за меня? Вдруг это я сделал что-то не то?!
Я никогда не молился Богу. А кому сказать то, что я думаю? Мне же поговорить не с кем! Я только с Богом могу поговорить, только Богу могу рассказать.
А кому еще сказать? Мама не поймет! А мама самый близкий человек!
Господи, выслушай меня!
Господи, прости меня, если я сделал что-то не так! Я не по злобе, а по глупости. Я понимаю, что это не оправдание. Сделай меня чуть умнее, чтобы я мог понять, что я делаю не так! И пусть Вера выживет! Пусть у нее все будет хорошо! И пусть никогда-никогда-никогда не будет войны!
Пашка еще что-то хочет сказать, но у него больше нет никаких мыслей.
Пашка кивает и встаёт с коленей.
Пашка. А Костик кидался хлебом. Это было в большую перемену. В столовой.
Когда кусок упал на пол, я встал из-за своего стола и крикнул ему: «Подними!»
Я был очень зол.
Но Костик кинул кусок хлеба и в меня.
Тогда я подошёл к нему вплотную и сказал: «Подними хлеб!»
Я, конечно, не очень большого роста, Костик выше меня, но мне все равно! Он меня сильно разозлил.
В тот момент я думал о Вере, у которого этого хлеба так мало.
«Подними!» — снова сказал я.
Но Костик не послушал.
Тогда я снова сказал: «Подними!»
А Костик сказал: «А то что? Что ты мне сделаешь? Мамочку позовешь?
Из-за соседних столов раздался смех моих одноклассников. Это было так обидно. Неужели они не понимают?! Это у них много хлеба, а у Веры совсем нет. И Вера не приходит. Может, она умерла. Умерла из-за того, что у нее нет хлеба!
«Я тебя ударю», – пообещал я Костику.
«Ну попробуй», – и он усмехнулся и подначивал: «Ну, давай, давай!»
И он стал наступать, толкая меня грудью.
Я ударил его головой в нос. Вот так.
Пашка показывает, как он ударил.
Пашка. Мотнул головой и заехал лбом в нос.
У него сразу кровь пошла.
За Пашкой встаёт учительница.
Учительница. (строго) Что за драка в столовой? Павел, может, ты расскажешь?
Пашка. (в зал) Я молчал. Как это объяснить? Они меня вообще поймут? Они поймут, что я говорил с голодной девочкой? Девочкой из блокады? Они поймут, если у них каждый день завтрак, обед и ужин?
И я не дрался. Я защищал свои убеждения.
Я так и сказал учительнице: «Я не дрался».
Пашка. (учительнице) Я не дрался.
Учительница: Павел! Ты избил своего одноклассника. Вся столовая кровью залита. Но, так и быть, расскажи нам свою версию произошедшего.
Пашка. (в зал) Я не хотел говорить. Это выглядит, как ябедничание. Но видимо придется говорить.
Пашка. (учительнице) Костик бросил в меня хлебом.
Учительница. Почему он бросил в тебя хлебом? Ты ему что-то сказал?
Пашка. (в зал) Почему всегда нужно найти виноватого? И сейчас из меня хотят сделать виноватого.
Пашка. (учительнице) Я сказал, чтобы он поднял хлеб. Чтобы он не бросался хлебом. Но он бросил им в меня. Я попросил его не делать так. И хлеб поднять. Но Костя отказался.
Учительница. Тогда ты его ударил?
Пашка. Я сказал, что если он не поднимет хлеб, то я его ударю.
Учительница. Почему? Неужели надо драться?
Пашка. (в зал) Я знал, что меня не поймут.
Пашка. (учительнице) Я ленинградец.
Учительница. Я ничего не понимаю.
Пашка. (учительнице, терпеливо объясняя) Костя сказал «попробуй». И я попробовал. Я не думал, что ему нос расквашу. Я только хотел, чтобы он хлеб поднял.
Учительница. Ты мог ему нос сломать. Тебе надо извиниться перед Константином.
Пашка. (в зал) А кто перед Верой извиниться? Перед всеми умершими в блокаду кто извинится? Перед всеми ленинградцами, у которых был небольшой кусочек хлеба в день?
Пашка. (учительнице твердо) И не подумаю. Я не буду извиняться, потому что считаю себя правым.
Учительница. Павел, это ты затеял драку, в этом твоя вина.
Пашка. (в зал) А может, мне не стоило его бить. Может, если бы я сказал ещё раз… Может, он и поднял бы хлеб? Может и поднял бы, но ничего не понял.
Пашка. (учительнице) Я не дрался, я отстаивал свои убеждения.
Учительница. Иди… После уроков останешься. Будешь отбывать наказание.
Пашка уходит.
Учительница встаёт на место Пашки.
За ее спиной Пашкины одноклассники ставят стулья и садятся на них. К ним присоединяется и Пашка.
Учительница. Сегодня мы будем говорить о блокаде. Но расскажу об этом не я. А расскажет ребенок блокадного Ленинграда. С каждым годом людей, переживших блокаду, становится все меньше и меньше. От войны нас отделяет целая историческая эпоха.
Входит Меньшова Вера Павловна.
Костик. Обещали, что ребенок будет!
Юленька. Да!
Лиза. Так ребенок вырос уже! Она в войну ребенком была. Война ведь давно-давно закончилась. А между той войной и сегодняшним днем целая жизнь прошла.
Учительница. Тишина! Нам повезло, что Вера Павловна Меньшова согласилась прийти и рассказать о тех тяжёлых днях. Вера Павловна всю блокаду была в Ленинграде.
Вера Павловна. Очень больно вспоминать. Помню темноту, холод и постоянное чувство голода.
В 1941 году мне исполнилось девять лет. В мае закончился мой первый учебный год, и я должна была поехать на лето в деревню к бабушке и дедушке, но мой отъезд почему-то откладывался. Почему, я не знаю. Первый день войны я встретила с мамой и папой на пляже. У Петропавловки было тепло и солнечно. Нагретый песок, нагретые стены крепости, и прохладная невская вода. И вдруг слова, как взрывы бомб: война, война, война.
Встревоженные люди молча собирались и уходили. И мы ушли.
А через несколько дней папа ушел на фронт. Больше я его никогда не видела. Он погиб на ленинградском фронте.
А мы с мамой остались в блокадном Городе.
Я помню первую бомбежку. Это было очень страшно. Так страшно, наверное не было никогда в жизни. Ревели самолеты, грохотали зенитки, от взрывов качался дом и дрожали стекла. Мама держала меня за руку, и мы шли по лестнице, спотыкаясь в темноте. По лестнице на ощупь спускались в бомбоубежище много людей. Я до сих пор слышу это дыхание и шарканье ног по черной лестнице. Кажется, что шевелится сам дом, я с трудом нахожу в темноте ступени. Хочется где свет. А мы идем медленно-медленно, ноги ватные и дрожат колени. Я тогда подумала, что я трус. Что трусом быть нехорошо. И хорошо что темнота, никто не видит, как мне страшно. Я очень боялась потерять мамину руку.
Бомбоубежища были оборудованы в подвалах жилых домов. Оттуда были вынесено все ненужное. Туда поставили скамьи, по сырому полу положили мостки. До войны в подвале хранились дрова. Ведь жилье отапливалось печками. А с началом войны все дрова из подвалов вынесли во двор. И все эти дрова пропали. Осенью их заливали дожди, зимой завалил снег. А потом их растащили. От того, что осталось, толку было мало. Тепла от мокрых поленьев немного. Мы жалели в холодную зиму, что не заполнили дровами все углы нашей коммунальной квартиры.
В бомбоубежище мы ходили всего несколько раз. Потом перестали. Не хотелось сидеть в мрачном подвале и прислушиваться пока все не кончиться. И утомляло бесконечное хождение вниз-вверх по лестнице днем и ночью. Тревога-отбой, тревога-отбой, тревога-отбой… Мама сказала, что бессмысленно тратить время, надо по возможности спать, или делать что-то полезное. А в подвале только бесполезное ожидание и никакого дела.
Так мы начали шить и вязать. Выкраивали пеленки, платочки, рубашечки, носочки и большие носки. На каждой вещи что-то вышивалось. Во-первых, у меня должна была родиться маленькая сестренка. А во-вторых, мы начали делать вещи для фронта.
Налеты и обстрелы стали привычны. Сидишь, прислушиваешься и угадываешь где и что произошло.
Квартира наша быстро пустела, люди уходили на фронт или уезжали из Ленинграда. В комнатах было холодно. У нас в была белая кафельная печь, но чтобы ее протопить нужно было много дров, припасенных не могло хватить надолго. Мама раздобыла железную печурку, труба которой вставлялась в топку большой печки. Когда ее топили вокруг становилось тепло, но когда переставали топить сразу становилось по-прежнему холодно.
Стекла двух окон были заклеены полосками бумаги, и завешены черными бумажными шторами, даже днем мама не поднимала их полностью. И в комнате стоял постоянный полумрак. Но когда мама к вечеру их опускала, появлялось ощущение безопасности, будто опускали заградительный щит.
Маму уговаривали уехать. К началу ноября уже не ходил транспорт, не было воды, света, сложно с дровами. Не было еды. Как жить в таких условиях когда родиться ребенок? Но мама не верила, что может стать еще хуже, считала что трудности не надолго. Мама верила в победу. И я верила вместе с ней.
Рождение сестренки, забота о ней отодвинули голод, обстрелы, бомбежки. Война отошла на второй план. Может, мы и выжили потому что надо было о заботиться о ком-то еще более беспомощном.
В первую блокадную зиму меня никуда не выпускали. Я оставалась с сестренкой, а мама надолго уходила, иногда на весь день. То на дежурство, то за хлебом, то за дровами, то за водой. Медленно-медленно. Тогда все ходили медленно, не было сил. Это кажется, что блокада это сидение, пережидание. Да блокада осталась в памяти как время, в котором вообще не было дня, одна темная, ледяная ночь. Но у нас, и у меня было много забот о сестренке.
Я помню, как встречали первый Новый год. Он запомнился больше остальных. Без красивой елки с конфетами, орехами, мандаринами и блестящими огоньками. Елку заменила засохшая хризантема, украшенная бумажными цепочками и клочками ваты. По радио выступала Ольга Берггольц, я не знала тогда, что это наша ленинградская поэтесса, но я слушала ее, слушала, слушала… И я помню эти строки, они стали частью меня: «Мы не забыты с тобой, не одни – и это уже победа».
Жизнь в городе продолжалась, несмотря на смерти. Несмотря на голод.
По радио было столько хороших радиопостановок. И было обидно, когда прекрасная детская передача прерывалась сообщением об очередной бомбежке или артобстреле. И начинал частить метроном. Когда была воздушная тревога, метроном стучал чаще – волновался. Радиотранслятор – это такая большая черная тарелка, она была в каждой квартире включена постоянно. По ней мы узнавали новости с фронта, что делается в стране. Слушали музыку. Когда не было передач, то всегда стучал метроном. Его называли сердцем Ленинграда. Проснешься, и тишина кругом такая, что в ушах звенит, а метроном «тук-тук-тук-тук». Медленно, спокойно. Значит, нет обстрела, значит, ты еще жив. Метроном-то слышишь.
Замечательных радиопостановок было много. Я слушала и «Дети капитана Гранта», и «Том Сойер», и «Гибель Атлантиды», и «Капитан Немо»… Сейчас я, конечно, не вспомню всего.
За хлебом нужно было ходить в магазин к которому человек прикреплен. Только в нем можно было получить сто двадцать пять грамм хлеба самой тяжелой блокадной зимы. В магазине горела керосиновая лампа, или коптилка. Продавщица взвешивала хлеб аккуратно, внимательно: сто двадцать пять грамм должны быть вымерены точно. Ведь никто не хочет потерять ни грамма. Ни доли грамма. И люди стояли и ждали. На одной чаше весов маленькие гирьки, на другой – хлеб. Каждый грамм – это жизнь.
Уже после войны, на одной из регистраций блокадников женщина средних лет держала наши документы в руках, мои, сестры и мамы, там было удостоверения о медали «За оборону Ленинграда» и мамин документ почетного донора. Но женщина услышав, что мама стала донором в январе 1942 года – самое страшное для ленинградцев время, обвинила меня во лжи: «Какой донор! Зачем вы лжете! У нее маленький ребенок!» Это было унизительно. Я забрала бумаги. Не стала оформлять ничего. Если пережили блокаду, то переживем любое время. После блокады ничего не страшно.
Я помню как мы смотрели первый салют. И снег становился то зеленым, то розовым. Это было так странно, что пушки стреляют для радости.
До конца войны было еще долго. Но мы знали, что точно победим.
Я помню, как открылся Музей обороны Ленинграда. Для создания музея с фронта отозвали группу художников, скульпторов, архитекторов. Они запечатлели правду для будущих поколений. В залах музея были не только экспонаты и фото блокадного быта, но и диаграммы, макеты пробитых снарядами помещений создавали иллюзию присутствия. Музей рассказывал о силе духа, любви к людям и веры в победу защитников и жителей Ленинграда
До окончания войны открылась и музыкальная школа, я продолжила заниматься на пианино. Но у меня не очень-то получалось. И я уже к тому времени знала, какую специальность я выберу. Вокруг было так много разрушенных зданий, я решила, что буду архитектором. Что мне обязательно надо стоить дома. Ведь столько было разрушено.
А когда меня спрашивают о самом счастливом дне моей жизни, я говорю что это День Победы! Ведь в мире не стало войны. И можно жить, любить, создавать семьи, строить дома. И было потрясающее ощущение счастья, всеобщего братства. Я и вам желаю, чтобы в вашей жизни никогда-никогда-никогда не было войны. И чтобы ваши победы все были мирными.
Вера Павловна уходит, все хлопают ей, стоя.
Костик подходит к Пашке.
Костик. Прости, что я кидал хлеб.
Пашка. Прости, что ударил.
Все уходят. Остаётся только Пашка.
Пашка. Это была моя прабабушка. Моя личная. Родная. А я не признался, что я ее правнук. Постеснялся.
Пашка уходит.
Сцена восемнадцатая
Пашкина комната. Пашка делает уроки. Видна входная дверь в квартиру. Звонок в дверь.
Пашка подходит к двери.
Пашка. Кто там?
Сосед. Сосед сверху.
Пашка. (не открывая дверь) Мама! мама! Здесь маньяк пришел, который грохот по ночам устраивает!
Подходит мама, она в переднике, вся в муке, в руках скалка, мама смотрит в глазок.
Мама. Кто-кто?
Сосед. Простите, это сосед сверху…
Мама открывает дверь.
Мама. Это вы вечерами гремите?!
Сосед. (смущённо) Простите. Да, это я гремлю. Я скульптор, и какое-то время мне пришлось работать дома. С утра я убираю диван, он полкомнаты занимает, и вытаскиваю скульптуру на центр комнаты. А она большая и тяжелая. Днём работаю. А вечером скульптуры разъезжаются по углам, и выезжает диван. Но теперь все скульптуры переезжают в мастерскую. И я не буду больше грохотать. Простите за беспокойство.
Пашка. Вот откуда грохот. Никогда бы не подумал. Грохот казался таким страшным. Будто война… А что за скульптуры?
Сосед. Это такие большие люди, каменные. Последняя скульптура называлась «Мечтатель».
Пашка обходит соседа кругом.
Пашка. И где скульптура? И где мечтатель?
Сосед. (замявшись) Я не по этому поводу и пришел к вам… Все мои глиняные люди отправляются на выставку, в тур по Европе.
Мама. (с улыбкой) Поздравляю. Теперь они там прогремят?
Сосед. (растерянно) Я надеюсь. Я хотел вас попросить цветы поливать. Хотя бы раз в неделю. Мне обратиться не к кому.
Мама. Неужели у вас родственников и друзей нет?
С: (со смущением) Родственники в другом городе живут. Далеко им из Владивостока ездить, цветы поливать. А друзья есть, только они безответственные. Засушат мне цветы.
Мама. А мы, думаете ответственные?
Сосед. (с уверенностью) Вы ответственные, вы вон какого сына вырастили. А его сложнее цветов выращивать.
Мама. Да. Непросто.
Сосед. Это ненадолго, всего на пару месяцев. Я заплачу за ваши труды.
Мама сомневается.
Пашка. Я буду поливать цветы. Я справлюсь, и очень интересно, где появляются каменные люди. И как они гремят.
Сосед. (с воодушевлением) Я покажу!
Мама с Пашкой: Не надо!
Сосед. Может, ты тогда и за котом моим присмотришь? Я как раз думаю, куда его пристроить. Но это большая ответственность.
Мама. Нет.
Пашка. Я справлюсь.
Мама. Нет, ты не справишься.
Пашка. Я справлюсь. Я взрослый. Дети в блокаду зажигательные бомбы тушили.
Мама. (с сомнением) Справишься?
Пашка. Да. Справлюсь.
Мама соглашается.
Мама и сосед уходят.
Пашка. (в зал) Мне выдали ключи. Познакомили с котом Сальвадором. Он, правда, какой-то серый. Словно вылепленный из глины. Но он добрый и мягкий. Он меня сразу одобрил и потерся о мои ноги.
Кот небольшой, а цветы были большие, и их много.
Но меня не пугают трудности. Я справлюсь.
И я заработаю деньги. Мои первые в жизни деньги. Но это не главное.
Главное, что мне доверили большое дело. Ура!
Пашка оборачивается и видит Веру. Она сидит на своем обычном месте за столом с лампадкой.
Пашка. Вера вернулась!
Пашка бежит к Вере.
Пашка. А а буду цветы поливать у соседей. И мне за это заплатят. Наконец-то я смогу хоть что-то заработать. Детям оказывается можно только с 14 лет зарабатывать. А что дети, не люди? Детям деньги не нужны? Детям ещё больше деньги нужны. У них потребностей вон сколько!
Вера. А у нас выбора нет. Можешь работать, работай. Но нас берегут.
Пашка. Теперь и я смогу заработать, как и ты. На что-то нужное.
Вера. Я тоже цветы поливала. Это было в самом начале войны.
Пашка. И тебе платили за это?
Вера. Нет, конечно, не платили. Это были цветы наших родственников. Они уехали в эвакуацию. И мы с мамой ходили, поливали. Как-то пошли, а воздушную тревогу объявили. И мама распереживалась, хотя ее обычно не свернешь, здесь сама домой повернула. А на следующий день пришли, вместо квартиры дыра зияет, и пианино из квартиры торчит. Книги разбросанные, везде лежат. И человек какой-то по руинам бродит. А мы и не взяли ничего из вещей. Не стали. Будто они чужие нам. Неудобно стало. И погибли цветы. А у них, знаешь, какая библиотека погибла! У меня только томик Пушкина из этой библиотеки сохранился. Я его ещё до войны брала читать. А в войну из него в госпитале читала.
Пашка. У нас не бомбят. Мои цветы не погибнут.
Вера. А я автомат вручила.
Пашка. Правда? Все-таки купила автомат бойцу?!
Вера. Приходит дядька военный, рано-рано утром. Мы еще с мамой подумали, кто это может быть. А это военный, вошел и говорит: поехали автомат твой вручать. И показывает мне новенький автомат. Мы и правда поехали. И вручили. Представляешь?!
Пашка. Поздравляю! А я чувствую себя бесполезным. Учится или цветы поливать – это разве дело?
Вера. (серьезно) Дело. Каждый человек для чего-то нужен.
Пашка. Как ты живёшь-то?
Вера. Хорошо. Хлеба прибавили. И трава вкусная есть. И на огороде овощи растут. И холода нет. Стало намного легче.
Пашка. Хорошо.
Вера. Знаешь, я верю, что придет весна, очень счастливая весна, и не будет больше беды, не будет смерти. Война закончится. Будет мир.
Пашка. Обязательно будет. Я знаю.
Вера. Это должно быть очень счастливое время. Счастливое время, когда нет войны. Я в это верю. Я в это всегда верила. Спасибо тебе, ты мне помог пережить страшные времена. Спасибо что был рядом.
Пашка. Сейчас нет войны. И много-много хлеба. Война давно-давно закончилась. Я это знаю. Ведь я из будущего.
Вера. (с надеждой) И все счастливы?
Пашка. (неуверенно) Не знаю. Вроде, счастливы. И я… вроде… Ведь тепло, сыто. Меня вот любят. У меня много родственников и друзей. Вроде, для счастья есть все. И войны нет. Но не хватает чего-то…
Вера. (растерянно с горечью) Как же так?!
Пашка смотрит на Веру и ему не хочется чтобы она расстраивалась. И Пашка понимает, что ему не хватает цели. Не хватает огромной мечты.
Пашка. Я понял, что хочу, чтобы все-все-все были счастливыми. И я понял, что буду копить на памятник.
Это будет особенный памятник. Люди будут смотреть на него и понимать ужас войны, ужас голода и ужас смерти. И они будут рады, что живут, и они захотят быть счастливыми, захотят чтобы на планете всегда был мир. Н накоплю на такой памятник. Я сделаю такой памятник. Я вижу, как мне его сделать. Я буду скульптором. Я многое понял. И я счастлив.
Вера подходит к Пашке и обнимает.
ЗТМ.
Сцена девятнадцатая
Пашка на авансцене.
Пашка. В выходные мы с мамой пошли к прабабушке… Поздравить родного человека с днем рождения.
Вообще, я не люблю ходить к бабушкам. Это непереносимо скучно. В телефон не поиграешь – нельзя, это не культурно, надо общаться. А как общаться с человеком, который не смотрел аниме? Который не понимает, что такое гуглить? Которому интернет не нужен. И у которого нет странички в интернете. Как можно общаться с человеком, который не знает, что такое селфи?
(Со вздохом) Вот, я решил узнать, как это быть с таким человеком. Я буду первым исследователем в таком вопросе. Скорее всего, я буду великим исследователем. Если у моей прабабушки нет знаний по интернету, мультикам и селфи, значит, у моей прабабушки есть что-то другое вместо всего этого. Только что?
Я был поражен, когда она пришла к нам в класс и рассказывала о блокаде. Я ничего этого не знал. А как я мог узнать, если у нее в ВКонтакте страницы нет?
Мы всегда говорили о чем-то другом. Да и у нее я бывал редко.
Мы пришли, а на столе нет никакого угощения.
Может у бабушки и нет никакой еды? Ей, наверное, трудно ходить в магазин.
Но бабушка убирает со стола вазу с салфеткой, переносит их на буфет. Буфет позвякивает при каждом шаге. Я раньше так играл. Я подпрыгивал, и буфет мне отзывался, разговаривал со мной. Он вел себя, как верная собака. Только собаки лают, а он позвякивает. Но позвякивает всегда особенно, словно отвечая на мои прыжки.
На праздничном столе появились пирожки с капустой, салат с рыбой, картошкой и луком, и большие ломти хлеба. Вкуснотища! Я так вкусно ещё никогда не ел.
Мама смотрела на меня с удивлением, как я уминаю салат и даже хлеб.
«Бабушка, а у тебя есть ещё салат?» – спросил я наевшись.
Я всегда называл прабабушку бабушкой. Странно прибавлять к словам «пра». Будь она трижды «пра», я бы все равное называл ее бабушка. Так она становится ближе. Так даже можно представить, что нее есть страница ВКонтакте.
Выходит Вера Павловна.
Вера Павловна: Конечно, есть, мой хороший, тебе ещё положить?
Пашка. Я наелся. Просто, тебе остался салат?
Вера Павловна: (с улыбкой) Да, остался.
Пашка. А у тебя медали есть?
Вера Павловна: Есть.
Вера Павловна подаёт Пашке жестяную коробку с медалями.
Пашка. Мы рассматривали медали. Они хранятся в жестяной баночке из под чая. И гремят, как канонада, как сосед сверху, когда я их достаю. Много здесь юбилейных медалей, но среди них есть та самая – «За оборону Ленинграда». Даже две.
Вера Павловна: Это мамина медаль. Эта медаль из самой войны. С сорок третьего года. Мне-то намного позже выдали.
Пашка. Медаль потертая, с выцветшей ленточкой. Она кажется такой маленькой. Намного меньше, чем жизнь в блокадном городе.
Вера Павловна приносит фотоальбом.
Пашка. Мы смотрели фотоальбом. Некоторые фото поцарапанные, мутные. А одна фотография разрисована!
Пашка. (с возмущением) Кто это испортил фото?
Вера Павловна: (с улыбкой) Это ты. Решил, что фото неправильное, не цветное и решил раскрасить.
Пашка. (смущаясь) Нельзя же давать неразумным детям такие ценные вещи.
Вера Павловна: Ты хотел, как лучше.
Пашка. Прости, бабушка. Сейчас я не буду раскрашивать.
Вера Павловна. Это мой папа, твой прапрадедушка. Тебя назвали в честь него Павлом. Он погиб под Ленинградом.
Пашка. А я его раскрасить хотел… Я покраснел. Я сейчас бы, конечно, ни за что не разрисовал своего прапрадедушку. Тем более тезку. Но я, наверное, когда был совсем маленьким, хотел, чтобы он стал цветным. Чтобы фото стало ярче.
Пашка перелистывает страницу альбома.
Пашка. (прапрадедушке) Прости.
Пашка вынимает из альбома засушенный цветок. Это тот самый цветок, который показывала ему Вера.
Пашка. Я все понял.
Пашка держит в руках цветок, как святыню и перелистывает альбом.
Вера Павловна. (поясняет по альбому) Это моя мамочка, это сестрёнка, это я… Это я в школе. Это снова я, только уже в институте.
Пашка смотрит на фото и на прабабушку.
Пашка закрывает альбом.
И обнимает прабабушку сильно-сильно.
Прощается с прабабушкой.
Вера Павловна машет рукой и уходит.
Пашка на авансцене. С цветком в руке.
Пашка. Мы с мамой уходили с подарками. С бабушками всегда так. Приходишь поздравить прабабушку с днём рождения, а уносишь банку с салатом, пирожки, свежесвязанные теплые носки и деньги.
Я отказывался, как мог.
Мама не могла понять почему. Она, наверное, снова подумала, что я заболел.
Я знаю, что у бабушки небольшая пенсия. А она все равно все отдает…
Пашка показывает цветок.
Пашка. Вы понимаете? Понимаете?! Моя прабабушка – это Вера! Та самая моя Вера! Она выжила! И она салатом меня кормит! А я ей альбомы разрисовываю! Она мне деньги даёт.
А я возьму. Пусть эти деньги вместе с заработанными станут началом мечты.
Я стану скульптором и сделаю памятник, в котором будет много памяти, и который будет дарить людям счастье.
Конец
