Игорь Дадашев
КИНОСПЕКТАКЛЬ «ЧЕЛОВЕК И ЕГО ЭПОХА»
(моноспектакль в одном действии)
ПРОЛОГ
(Полутемная сцена. Старый кинопроектор. Медленно вращается катушка)
Иногда жизнь начинается не с рождения… а с первого кадра. Мой отец снимал все.
(включается звук старого проектора)
Наш двор в старом доме на улице Камо в Баку. Веранду нашего четвертого этажа. Соседских детей. Нас с братом, мамой и бабушками. Мой первый школьный день. А еще 7 ноября, после демонстрации. Когда наш класс вручал цветы руководству республики на трибуне у Дома правительства.
Черно-белая пленка. Цветная пленка. Советская «Свема» и ГДРовская «ORWO Color». Без звука. Немое кино. Но в этих любительских кадрах было больше жизни, чем в сегодняшних новостях.
И знаете, что странно? Тогда я еще не знал… что всю жизнь буду заниматься тем же самым. Ловить время.
ЧАСТЬ 1
ДВОР МОЕГО ДЕТСТВА
(теплый свет – детство)
Баку. Лето 1974 года. Во всех кинотеатрах города премьера настоящего американского вестерна – «Золото Маккены». Всей семьей мы пошли на показ этого фильма. Думаю, в нашем дворе не было ни одного мальчишки и ни одной девчонки, которые не посмотрели бы «Золото Маккены», причем по много раз. А еще мы любили ГДРовские фильмы про индейцев с Гойко Митичем в главной роли. Поколение начала 1970-х влюбилось в прерии Дикого Запада, индейские вигвамы, форты бледнолицых.
В нашем дворе все стены были исписаны именами индейских вождей, которые мы брали себе, как позывные: «Оцеола», «Текумзе», «Чингачгук», «Зоркий глаз», «Виннету». Мальчишки во дворе сбились в одно индейское племя. А девочки стали ковбойшами. Мы с моим закадычным дружком-тезкой, сыном соседки тети Лены, выбрали путь одиноких рейнджеров – благородных шерифов. Детские игры – это всегда соперничество. Прежде всего за внимание девочек. Все пацаны были ровесниками. Как и девчонки.
Мы мастерили себе луки из веток и стрелы из камыша. Выпрашивали у родителей деньги, чтобы купить игрушечный револьвер, стрелявший пистонами. У меня тогда появились первые джинсы. Не американские, а советские. Но и в них я вполне ощущал себя шерифом. Вместо широкополой шляпы на голове была фуражка из газеты. Папа научил меня мастерить такую кепку-конфедератку.
Краснокожих в нашем дворе оказалось много. А нас с моим тезкой – бледнолицых шерифов – только двое. С девчонками-ковбойшами наши индейцы не дрались. Мужской кодекс чести. А вот нам с Игорьком доставалось, если мы по одиночке возвращались домой из школы. Мы учились с ним в разных школах. Но если шли вдвоем, и на нас налетала шайка индейцев, то, встав спина к спине, мы успешно отбивались.
В один прекрасный день эта война индейцев и ковбойцев закончилась сама собой. И помирила всех предводительница девчонок – Лена, она была старше на два года и обладала непререкаемым авторитетом. К тому же все пацаны во дворе были тайно влюблены в нее. Ленка как-то раз вынесла во двор книжку про индейцев из своей домашней библиотеки. Это был не Фенимор Купер, а какой-то советский писатель. И дала прочитать книжку всем по очереди. В общем, индейцы зарыли свой томагавк войны. Да и девчонкам уже надоело воевать с мальчишками.
И снова мы стали гонять всей своей шумной, бесшабашной ватагой по двору и в сквере перед домом. Найдем мертвого воробья и с грустью выроем ему могилку. Торжественно похороним. А вместо крестика поставим маленькую фанерку, от спичечного коробка. Погрустив чуток, мы снова носились как угорелые. Никто из взрослых не проверял, где мы шляемся.
Однажды перед Новым годом мы с Игорем играли на заброшенных железнодорожных путях Сабунчинского вокзала. Декабрь в Баку бесснежный. А в тот год вообще выдался теплым. Мы чуть ли не в шортиках и сандаликах бегали тогда. Нашли какую-то старую замызганную шинель с зелеными петлицами. Без погон. Бросили ее в глубокую лужу между шпалами и стали швырять в нее камешки, чтобы окончательно утопить. Игорек оступился и по колено провалился в лужу. Да и потерял там один сандалик. Как ни шуровали мы палкой в той мутной воде, но так и не смогли его найти. А время уже клонилось к закату. Надо было возвращаться. Мы и подмерзать стали в сумерках.
Тезка мне сказал идти домой. А сам он боялся: «Меня отец убьет!». Я хотел остаться с ним, но он, шмыгнув носом и утерев слезу, прогнал меня. И вот я перешел дорогу от вокзала до нашего дома, а там по скверу носится папа Игоря. Высокий, лысоватый мужчина. Очень напуганный. Он схватил меня. И, конечно же, сразу вытряс всю правду. Я попросил его не наказывать сына. Надо было видеть, с каким облегчением он помчался на брошенные железнодорожные пути Сабунчинского вокзала, спасать свою кровиночку.
Воспоминания из моего первого двора нанизываются бусинами на одну долгую нить, словно жемчужное ожерелье – мамино любимое ожерелье.
Вот мы носимся по двору, играя то в прятки, то в догонялки. Столько энергии в детских организмах, просто вечные батарейки. Я где-то нашел маленького котенка. Схватил его и подбежал с ним к Ирке с третьего этажа. За несколько месяцев до этого всем двором мы провожали в последний путь ее папу – молодого, красивого офицера-моряка. Он лежал спокойный в гробу, будто спал. Во дворе собралась большая толпа. Был и военный духовой оркестр. Гроб долго стоял на двух табуретках.
А я уже учился тогда в первом классе музыкальной школы. И вот что-то толкнуло изнутри. Я побежал к себе на четвертый этаж, достал скрипочку и вышел на веранду. Стоя наверху, я играл в полной тишине, пока взрослые прощались с военным моряком. А потом грянул оркестр. Несколько матросов подняли на плечи гроб и понесли его по улицам Баку на кладбище. Была такая традиция – долго нести по улицам покойного в открытом гробу. За покойным следовала, как правило, большая толпа родственников и друзей, просто знакомых и соседей. Шли со взрослыми вместе и дети. И никто не боялся мертвых.
(пауза)
И вот тем летом, играя во дворе, я подбежал к Ирке и сунул ей под нос этого котенка, черт знает, кто дернул за язык, но я бездумно выпалил: «Посмотри, как он похож на твоего отца!». Ира мгновенно замолчала, побледнела. И отошла в сторону. К ней подбежала Лена. Другие ребята. Они о чем-то потолковали. Потом Лена подошла ко мне, а я уже понял, что сморозил тупость, и стоял с пылающим лицом. Лена сказала: «Ты поступил очень плохо. Немедленно извинись перед Ирой. Иначе мы объявим тебе бойкот всем двором. И никто не будет с тобой разговаривать».
На ватных ногах, спотыкаясь, я подошел к подружке и промямлил: «Ирочка, прости меня! Я не хотел тебя обидеть!». И знаете, она сразу улыбнулась, видя мое искреннее раскаяния. Она даже обняла меня и сказала, что прощает. В следующую минуту мы снова принялись скакать и носиться по нашему двору. А тут еще вышел дядя Миша, у него был мотоцикл с коляской. Он часто катал нас на мотоцикле по двору. В диком восторге, с визгами и криками мы по очереди влезали в коляску и на заднее сиденье, крепко обхватив дядю Мишу за широкую спину. Если вы спросите меня, что такое счастье? То я отвечу – вот эти беззаботные моменты в нашем детстве.
Тем же летом у нас в семье появилась машина. Папа купил Жигули второй модели. И вот мы бегали во дворе, ко мне подскочил Беник с первого этажа. Радостный такой, и заорал: «Там твой пахан приехал!». Я до того момента никогда не слышал этого слова – «пахан». И мне почему-то послышалось в бенькином возгласе: «Твой папа-хам приехал». Мгновенно горячая кавказская кровь прилила к голове, в бешенстве я бросился на Беника с кулаками. Тот не понял, в чем дело, и юркнул в свою квартиру.
А я, пылая жаждой мщения, поднял с земли увесистый кубик – большой блок из ракушечника, в Баку из них строят дома, и со всего размаху бросил в фанерную дверь бениковской квартиры. В нашем советском детстве мы не знали железных дверей, какие появились в девяностых годах. И кубик пробил заметную вмятину на двери. Испугавшись содеянного, я удрал к себе на четвертый этаж. Вскоре домой поднялся папа. И жестко спросил, почему я это сделал? Мне было нечем оправдаться. Ведь не мог же я внятными словами объяснить, что бросился защищать честь отца и всей нашей семьи. Короче, папа наказал меня за этот проступок.
Пришлось спускаться вниз, когда вечером пришли родители Беника с работы, и просить у них прощения. И еще на неделю папа запретил мне смотреть телевизор. А тогда как раз показывали многосерийный фильм про капитана Немо. Я очень обиделся на отца. Но просто молча принял свое наказание. И когда младший братишка включал телевизор, а мама говорила потихоньку, мол, пока отец не видит, можешь смотреть, то я демонстративно отворачивался от экрана и уходил в другую комнату, хотя очень хотелось посмотреть очередную серию…
ЧАСТЬ 2
ПЕРЕЕЗД
(резкий свет — детство закончилось)
Поселок Разина. Мне десять лет. Мы переехали в новый микрорайон. Новые дома. Новые улицы. Новая школа. И вдруг, не сразу, но довольно быстро оказалось… что в этой школе я… никто. Там, в центре города, в своей первой школе я был хорошистом.
А здесь… быстро скатился в троечники. Однажды учительница азербайджанского языка поставили в один день мне сразу пять двоек. Мы не сильно любили ее предмет, а сама учительница была старая и очень нервная. В тот день она писала что-то на доске, а мы бесились всем классом. Когда она обернулась, то все затихли, а я не успел принять должный приличный вид. И она вцепилась в меня, обвинив в том, что я подстрекаю остальных хулиганить. Вызвала к доске. И поставила двойку. А когда я стал возмущаться, с наслаждением влепила еще четыре двойки. На перемене я попробовал покачать права в кабинете директора, но мне было сказано, что вычеркнуть из журнала оценки, поставленные учителем, никто не имеет права, даже директор. Она посоветовали до конца месяца отвечать каждый урок на пять, чтобы уравновесить мои двойки. И тогда в конце четверти итоговой оценкой станет – тройка. Вот так в седьмом классе мне стало не просто лень учиться, а вообще не хотелось туда ходить. И на несколько месяцев я забросил уроки. Как ни странно, никто меня так и не спалил тогда. Ни в школе, ни дома. Утром я выходил из вместе со всеми, но шел не в школу, а слонялся на разинской горе. Там, где по старинному преданию, Степан Разин спрятал в пещере свои сокровища, награбленные в Персии. И только перед самым Новым годом я решил, что нагулялся вволю и вернулся в школу. Быстро сдал все хвосты, и больше уже не ходил на шаталлу, как в Баку это называли.
(улыбается)
В восьмом классе отрастил себе длинные волосы и начал слушать бунтарский рок-н-ролл. Директор нашей школы ходила на переменах с ножницами и тем, у кого патлы были сверх нормы, безжалостно отстригала вьющиеся кудри. А меня почему-то не трогала, но быстро проходила мимо, отвернув взгляд. Неужели я ее чем-то пугал? Вроде бы не страшный был. Обыкновенный подросток. Не бандит какой-то.
(улыбается)
В своей первой школе, где учился до четвертого класса, я дружил со всеми. А здесь, во второй – нашел только двух закадычных друзей и еще пару-тройку приятелей.
(пауза)
Детская логика очень простая: если тебя не принимают – значит с тобой что-то не так. Я долго думал: – Почему я не такой, как все? Ответ пришел неожиданно. В бассейне, на плавании. В первом прыжке с парашютом. Который случился перед армией. А прежде всего в музыке, в струнном оркестре детской музыкальной школы, которую я обожал. И никогда не прогуливал, в отличие от обычной школы.
ЧАСТЬ 3
МУЗЫКА
(звук винила, теплый свет — юность)
Мне было семнадцать. Уже год работал на бакинском приборостроительном заводе. И как раз недавно прочитал роман Сэлинджера «Над пропастью во ржи». Словно Холден Колфилд бродил по вечернему Баку, продолжая бунтовать против мира взрослых, против фальши и лицемерия, будто все еще учился в седьмом или восьмом классе. Подростки всегда уверены, что открыли истину. А им на самом деле нужно так мало – чтобы их понимали…
(улыбается)
В тот вечер произошло… чудо. Зашел в маленький нотный магазин на первом этаже жилого дома по улице Басина. Недалеко от театра Азербайджанской драмы. На прилавке лежали четыре лицензионные пластинки, изданные на фирме «Мелодия». Двойник Каунта Бейси «14 золотых мелодий». Альбом Луи Армстронг «Все звезды». И оркестры Дюка Эллингтон и Джонни Ходжеса на одном диске. Четыре пластинки. Надо сказать, что в фирменном магазине «Мелодия» на Торговой такие сокровища не залеживались. Их мигом сметали с прилавка меломаны и спекулянты для последующей перепродажи. Занятно, что с 1964-го по 1983-й год грампластинки в СССР стоили – два рубля пятнадцать копеек. И не было никакой инфляции двадцать лет. А в 1983-м, когда после смерти Брежнева править страной стал Андропов, пластинки подорожали в два с лишним раза и стали стоить уже четыре пятьдесят. Но денег в моем кармане тем вечером было только на две пластинки. Всего лишь червонец. А очень хотелось купить сразу все четыре.
И тогда я занял деньги. В том же доме на третьем этаже жила мамина подруга. Мы шутливо называли ее леди Каролина Лэм в честь героини одного английского фильма про Байрона, хотя звали ее по-другому. У нее было традиционное татарское имя Резеда. Она работала в бакинском оперном театре, а до этого лет двадцать прослужила в уфимском ТЮЗе, после чего вернулась в Баку. И благодаря тете Резеде, точнее тете Каролине, я с двенадцати лет почти каждый вечер бывал в нашем оперном театре. Меня уже все вахтеры знали и пускали через служебный вход. Бесплатно. Балет меня не сильно интересовал, а вот оперный репертуар я знал практически наизусть. Но в шестнадцать лет открыл для себя спиричуэлы, блюзы и свинг.
Потому что джаз – это не музыка. Это свобода.
(пауза)
Я шел домой. В руках пакет с пластинками. В кармане – кулек жареных каштанов. В голове – Нью-Йорк. Хотя вокруг был знакомый с первых лет жизни – советский Баку. С его неоновыми огнями витрин, с роскошными зданиями в разных архитектурных стилях, там и ширвано-апшеронская школа зодчества, «мавританская», и европейская архитектура, классицизм, и советский, сталинский ампир, и конструктивизм 1920-х, заново переосмысленный в брежневские семидесятые годы – время моего детства.
И знаете, что? Спустя много лет, когда я, журналистом-международником оказался в Нью-Йорке, то понял одну вещь. Тот волшебный город, о котором я грезил в юности… никогда не существовал. В реальном Нью-Йорке были: грязь на улицах, бездомные бородатые бомжи, алкоголики и наркоманы, спящие в картонных коробках, крысы в нью-йоркском метро, зловоние, заплеванный тротуар в Манхэттене, даже металлические опоры всемирно известного Бруклинского моста и те оказались – ржавыми.
А воображаемый рождественский город из романа «Над пропастью во ржи» был здесь, в столице Советского Азербайджана. Где отечественные киношники так любили снимать городские пейзажи других стран, показывая зрителям ландшафты Турции, Ирана, Чили, других латиноамериканских стран, Африки. Нью-Йорк моих детских грез навсегда остался в том промозглом ноябрьском Баку. С четырьмя пластинками, купленными в маленьком нотном магазинчике на улице Басина. С жареными в печке-буржуйке прямо на улице каштанами. Которые я купил у небритого продавца в замызганном белом халате. И с джазом – музыкой свободы и одиночества – истинно мужской реализации.
ЧАСТЬ 4
МУЗЫКАЛЬНАЯ ШКОЛА
(резкий свет)
«ЕЩЕ РАЗ!».
(изображает дирижера)
«БЕЗ ФАЛЬШИ!».
Исаак Юрьевич Регельман. Наш дирижер. Человек, который мог остановить оркестр одним взглядом.
«Вторая скрипка! Ты играешь на моих нервах!».
(пауза)
Его пальцы были желтыми от табака. Исаак Юрьевич курил дешевые и крепкие папиросы «Казбек». Без фильтра. Эта папироса, если ее отложить во время работы в пепельницу, быстро гасла, не тлела, как дорогие сигареты. И нашему дирижеру приходилось вновь и вновь подкуривать. А затем снова класть в пепельницу, где она быстро тухла. И от этого ужасно воняла. Пальцы дирижера пропитались этим невыносимым «ароматом». Особенно, когда он совал их тебе прямо под нос.
Но звуки музыки… он слышал идеально. Дирижер подходит к тебе. Поправляет руку на грифе. Говорит: «Чувствуй инструмент. Он живой».
И в тот момент мы верили. Что музыка – это не ноты. Это характер. Самую первую свою мелодию я написал тогда же, в пятом или шестом классе музыкальной школы. Почти полвека назад. Но записать ее получилось только в 1996 году. В Магадане, на радио.
Звучит отрывок из композиции «На самом деле…»
Песня «Весело в даль убегает дороженька»
ЧАСТЬ 5
НЕБО
(звук самолета, теплый свет)
Первый прыжок. АН-2. Я зашел в самолет последним. Потому что очень хотелось прыгнуть первым. Желание иррациональное. Но вполне объяснимое для восемнадцати лет. Самолет набирает высоту. Зажигается зеленая лампочка. Инструктор открывает дверь. Я становлюсь рядом и впервые вглядываюсь в разверзшуюся бездну подо мной. Становится немного не по себе. И вдруг…
«ОТСТАВИТЬ!».
Самолету надо было еще набрать высоту. И эти пять минут показались длиннее всей моей прежней жизни.
(пауза)
Потом снова команда. Я шагнул вперед, зажмурившись. И мир перевернулся. Небо. Земля. Ветер. Крыло самолета. Резкий рывок. Шлепок подвесной системы по пятой точке. Купол раскрылся. И тишина. Пронзительная тишина вокруг. И воздух… самый чистый воздух в моей жизни. Я посмотрел вверх, автоматически проверяя, раскрылся ли основной купол, затем вниз и вдруг понял: «Я держу небо в руках…».
ЧАСТЬ 6
АРМИЯ
(холодный свет)
Армия. Нас было тридцать призывников. Десять из Баку, русскоговорящих и еще двадцать из районов Азербайджанской ССР, крестьянских сыновей, освоивших русский язык уже в армии. Тридцать новобранцев разных национальностей. Азербайджанцы, армяне, пара русских ребят, горский еврей, талыш, курд. Свою армейскую службу я вспоминаю с теплом и благодарностью за те уроки, полученные в казарме.
Самое странное в жизни… что справедливость никогда не бывает удобной. Если ты выбираешь быть честным – готовься платить. Друзья, или земляки могут отвернуться. Те, кого ты защищал могут предать. И ты однажды окажешься… совсем один. Но именно так ты понимаешь одну простую вещь. Человек – это не то, сколько раз ты пропустил удар в жестком спарринге с несколькими партнерами. Человек – это сколько раз ты встал. Вытирая кровь с лица рукавом гимнастерки.
ЧАСТЬ 7
ПОСЛЕ АРМИИ
(теплый свет)
До армии девчонки меня не замечали. Вообще. Мой социальный рейтинг был где-то на уровне человека-невидимки. Шучу. Просто девушки раньше взрослеют и зачем им ровесники, когда мужчины постарше – гораздо интереснее. Но когда я вернулся из армии. С гусарскими усами. В офицерской полевой п/ш, вместо традиционного дембельского кителя, разукрашенного аксельбантами и безумной вышивкой. Да еще привез с собой камуфляж эфиопского летчика – расцветка «джунгли». Там, где мы служили, на летнем поле учились союзники из Африки – пилоты из Мозамбика, Анголы, Эфиопии, Кубы.
В общем, вернулся домой, и что тут началось.
(Женские голоса на фонограмме:
«Ой, ты так изменился!».
«Давай встретимся!».
«Помоги сумку донести!»).
(улыбается)
Сумка-то весила граммов триста.
Я подумал: странно. Раньше ведь я тоже мог помочь поднести нравившейся мне девушке сумку…
Когда возвращался домой, через Ташкент, Ашхабад, Красноводск и по морю на пароме до Баку, вместе со мной на палубе сидели двое дембелей из Грузии, танкисты. Один из парней познакомился с русской девушкой, бакинкой. И всю ночь просидел с ней рядом. Он был художником. Нарисовал ее портрет карандашом на куске ватмана. И потом долго-долго с ней разговаривал. Мы с его другом уже вовсю храпели, а этот грузинский Ромео всю ночь не сомкнул глаз. Утром, когда паром подходил к бакинскому порту и надо было танкисту прощаться со своей Джульеттой навсегда, его земляк и друг деликатно тронул Ромео за плечо. Без слов. Без слез. Влюбленный отвернулся. И мы сошли в порту. Я проводил ребят до железнодорожного вокзала, откуда они отправились в Тбилиси. А та русоволосая девушка исчезла, растворилась в утреннем бакинском тумане. Больше никогда в жизни я не видел ни ее, ни этих двух танкистов.
(пауза)
Я и сам не без греха.
(улыбается)
Когда ехал ночью на поезде от Ашхабада до Красноводска, познакомился с тремя сестрами. Две постарше, студентки, учились в университете, а младшая еще школьница. Иранские азербайджанки. Когда они были маленькими, их семья эмигрировала из персидского Тебриза в Советский Союз. С одной из них, средней сестренкой, у меня промелькнула какая-то душевная искра. Мы лежали на верхних полках и всю ночь шепотом переговаривались, пока две другие спали внизу. Потом еще целый год она писала мне письма, и я отвечал этой девушке, рассказывая о своей жизни в Баку. Но так больше никогда мы с ней и не встретились…
ЧАСТЬ 8
ОБРАТНЫЙ ШТОПОР
(теплый свет)
Вернувшись из армии, я снова пришел в наш Бакинский аэроклуб. Начальник встретил приветливо. Выписал направление на медкомиссию. Я прошел ее, но результаты оказались не очень хорошими. В общем, в небо не пустили. И начальник аэроклуба сказал: «Ну что же, если хочешь связать жизнь с авиацией, то могу сделать тебе направление в летное училище на техническую специальность. Отучишься, станешь инженером по обслуживанию самолетов. Или диспетчером».
А я грезил небом. В общем, не срослось. А как было здорово перед армией. Раннее утро на аэродроме Гюздек. Высоко в горах. Надо было ехать на автобусе не менее часа от Баку. Мы, курсанты, приехали накануне. Переоделись в летную форму и заночевали в казарме. На следующий день – ранний подъем. Быстрый завтрак и построение тушенкой и лавашом. На летном поле несколько легких самолетов Як-52 и пара Ан-2, с которых мы прыгали с парашютами. Вдалеке очертания гор, с облачными нимбами вокруг макушек. Воздух прозрачный, пахнет бензином и пыльным ковылем.
Мы разбрелись со своими инструкторами после общего построения. Наш наставник, мой и еще нескольких курсантов, невысокий, коренастый, с сединой на висках, лет сорока пяти, спокойно смотрит на нас, семнадцатилетних пацанов. На губах его блуждает легкая, ироничная улыбка. Мы переминаемся с ноги на ногу. Инструктор, заложив руки за спину, расхаживает перед нами, пока техник заправляет машину и проверяет все ли в порядке. Как сейчас помню номер нашего борта – 107-й. Сегодня в очередной раз будем отрабатывать фигуры высшего пилотажа.
Инструктор негромко, но так, что его слышат все, спрашивает: «Ну что, орлы, волнуетесь?»
Мы переглядываемся, и кто-то хихикнул.
Мой дружок Лешка бойко отвечает: «Да нет, товарищ инструктор, мы готовы. Все же отработали на земле и в классе теорию сдали».
Инструктор удовлетворенно крякает: «Верно, отработали. И штопор отрабатывали. Кто напомнит, как ввести машину в штопор?».
«Снизить скорость до минимальной, дать руль направления в сторону штопора, ручку на себя и вбок».
Инструктор мне улыбнулся: «Молодец, товарищ курсант! А как выведешь машину из штопора?».
«Ручку от себя, руль направления против вращения, элероны нейтрально!».
Инструктор перебил: «Все правильно. На земле – все правильно. А в небе… бывают сюрпризы».
Он выдержал паузу и продолжил: «Бывает, что машина сваливается в обратный штопор».
Мы стали вспоминать страницы теории из учебника, но никто так и не вспомнил, что же такое «обратный штопор».
Инструктор показал эту фигуру руками: «Вот так он сваливается, не по часовой, а против. И вот ты дергаешь ручку, жмешь педали, а машина тебя не слушается. Чем сильнее стараешься, тем глубже проваливаешься. Земля все ближе и ближе…»
Лешка спросил: «И что же тогда делать, товарищ инструктор?».
Тот, усмехнувшись, ответил: «А ничего не делать. Бросить ручку и педали. Совсем. Отпустить все».
«Но как же, товарищ инструктор, ведь…» – спросил кто-то из парней.
Наш летный наставник перебил спрашивавшего: «Як-52 – машина умная. Она сама себя выведет. Из обратного – в обычный штопор. А там уже в дело вступаешь ты, товарищ курсант: переводишь машину в пике, а из пике – вверх, чтобы не врезаться в землю».
Инструктор добродушно засмеялся. Затем уже серьезным тоном добавил:
«Запомните, иногда лучшее, что можно сделать – это отпустить. Довериться машине. И себе. Ну что, кто первый полезет в кабину?».
Мы загалдели, оживившись, начали толкаться, выкрикивать: «Я!», «Можно я?!», «Разрешите, товарищ инструктор!».
Он подмигнул нам и пошел к борту. Мы, счастливые, гурьбой повалили за ним.
ЧАСТЬ 9
ЛЕНИНГРАД
(холодный свет)
Проведя год в Баку после армии, решил отправиться покорять Ленинград. Подал документы сразу в два института: в ЛГУ и ЛГИТМИК. И никуда не поступил.
(пауза)
Но город трех революций не отпустил. Я стал каменщиком. И актером. А еще уличным музыкантом по выходным дням. Играл на скрипке в переходах метро, у Казанского собора. То с одним, то с другим гитаристом в паре. Акустический рок, блюзы, импровизации на разные темы.
А на стройке учился у одного мастера. Это был такой настоящий питерский рабочий аристократ, эстет пролетарской культуры труда. Он каждую пятницу забирал домой свой рабочий комбинезон – постирать. А в понедельник приносил на работу чистый, отглаженный, хоть и застиранный, залатанный, но неизменно щегольской рабочий костюм. Его одежда не была измазана раствором, как у других каменщиков. Это был настоящий денди. Онегин нервно курил в сторонке.
Мой мастер говорил:
«Даже внутреннюю кладку под штукатурку надо класть красиво. Чтобы не было стыдно за свою стену».
Строя вместе с ним жилые дома в Синявино, я понял: любая работа – это искусство.
ЧАСТЬ 10
ДАЛЬНИЙ ВОСТОК
(холодный свет)
В Магадан я переехал в начале февраля 1990 года. В конце восемьдесят девятого с молоденькой женой, уже носившей под сердцем нашего ребенка, поехал в Баку, провести новогодние праздники с родителями и бабушками. Мы ехали практически в пустом вагоне. Я с женой и девушка моего бакинского друга, с которым мы в одной группе играли тяжелый рок.
После Нового года, уже на Рождество и мой день рождения выпал снег – редкое явление в Баку. Он почти сразу же, через пару дней растаял. Я тогда перечитывал «Белую гвардию» Булгакова. В бакинском воздухе сгущалась тревога. Уже почти два года в городе действовал комендантский час из-за событий в Карабахе. Осенью и зимой 1987 года из этой автономной области, а еще из азербайджанских сел в Армении потянулись беженцы. Женщины, дети, старики шли по горным перевалам. По колено, а то и по пояс в снегу брели. Не все из них добрались до Баку.
В феврале 1988 года в Сумгаите вспыхнули ответные погромы, уже армянские. И так пролилась кровь с обеих сторон этого межнационального конфликта. Я еще жил в Баку, и как отслуживший в армии, вступил в добровольную дружину своего завода. По ночам мы патрулировали город, чтобы предотвращать возможные провокации. Как-то раз вечером, уже после начала комендантского часа довелось отбить от пьяного насильника студентку-армянку. Пару раз толкнул алкаша в грудь, а когда он свалился, то быстро отвел девушку домой, по пути поругивая за то, что ее отец с братом не встречают после занятий.
А в начале 1990-го бакинское общество было уже довольно наэлектризованным. Искрило так, что достаточно было малейшей вспышки. Жена, как это нередко бывает с беременными, почуяла неладное и попросила поменять билеты на самолет на более раннюю дату. Отцу надо было лететь в Москву в командировку, и мы сходили с ним в авиакассу. Вылетели двенадцатого января. А на следующий день в Баку начались погромы. Которые продолжались целую неделю, прежде чем Горбачев отдал приказ о вводе войск для усмирения погромщиков. Отец мой не мог всю эту неделю обратно вылететь. Аэропорт в Баку не принимал самолеты. Мама с бабушкой, ее мамой, прятались у нас дома. И хорошо, что бабушка не вернулась в Сумгаит после нашего вылета в Москву. У себя дома, за два года до этих трагических событий бабушку уже один раз спасли от погромщиков соседи-азербайджанцы. А в 1990-м семья карабахских беженцев захватила бабушкину квартиру.
(пауза)
В моем первом дворе толпа погромщиков убила тетю Лену, маму моего дружка и тезки…
(пауза)
Папа, плюнув на командировку, первым же рейсом вернулся домой, как открыли аэропорт в Баку. И военным самолетом отправил тещу – мою бабушку в Киев, где она родилась перед самой революцией. И в раннем детстве маленькая Ирочка уже пережила оккупацию города сначала немцами в 1918-м, а потом поляками в 1920-м. Однажды к ним в дом нагрянул польский патруль, искали красных, оставшихся в Киеве. Прадед был как раз красным. Но не успел эвакуироваться со своими, потому что у него на руках оставались жена с тремя маленькими дочками. Ситуация очень похожа на ту, что случилась в 1918 в доме у Турбиных из булгаковского романа «Белая гвардия». Прабабушка спрятала винтовку мужа за шкафом, а старинный дедовский кинжал выбросила в окно. В сад. Когда поляки зашли, то прабабушка Ксения, сама наполовину полячка, заговорила с ними на польском. И те довольно быстро ушли. А вот кинжал пропал, кто-то подобрал его тогда…
Наша семья стала одной из жертв этого межнационального конфликта. Одни родственники бежали из Карабаха, другие из Баку.
Когда папа уже отправил бабушку в Киев, буквально в чем она была, с минимумом одежды, удалось только выпросить у тех, кто захватил ее квартиру документы, фотографии, немного вещей. А после того, как бабушка улетела в Киев, отец навестил свою сестру в нашем старом дворе. На веранде третьего этажа, возле квартиры убитой тети Лены, на веранде лежал ключ. Дверь была распахнута. И никого внутри. Папа подобрал этот ключ. И хранил его всю оставшуюся жизнь в шкатулке с документами, в память о наших соседях.
Он рассказал мне об этом незадолго до своего ухода. Вот почему с тех самых пор ненавижу любой национализм. У нас была настоящая, не притворная дружба народов. В Советском Союзе. Да и сейчас в России она тоже сохраняется в народе. Национализм расцветает тогда, когда центральная власть слабеет.
(пауза)
Оказавшись в Магадане в 1990 году, я сначала думал, что это будет ненадолго, на три-четыре года. Но оказалось, что этот выбор – навсегда. Вот уже тридцать шесть лет как я живу на Колыме. Окончил здесь училище искусств, потом институт в Хабаровске. Работал в театрах, в газетах, на радио и телевидении. Объездил полмира. И каждый раз возвращался в Магадан – мой город. Мой Магаданчик. Самый лучший город на свете. Если не считать любимой Москвы, конечно.
Это не тот советский Баку, где я когда-то бродил подростком, грезя о Нью-Йорке. В последний раз посетил Баку в 2014-м. И успел тогда снять наш дом, двор, школу, сквер. Все изменилось. Ничего не осталось от нашего двора. Только кадры, снятые моим отцом и мной. Да еще старая православная церковь через дорогу от нашего дома все еще стоит.
Улица наша, которая до революции называлась Нижней Приютской, а потом улицей Камо, в начале девяностых была переименована в честь Сулеймана Рагимова – народного писателя, курда по национальности, азербайджанского советского классика. Ровесник ХХ века, он был на три года старше моего деда. Им обоим повезло жить и работать в СССР. Один стал учителем и писателем, а другой – инженером, изобретателем, профессором нефтяной академии. Только лишь тот факт, что переименовали улицу моего детства в честь настоящего человека, несколько примиряет с теми изменениями, что произошли в Баку за минувшие три с половиной десятка лет.
Песня на стихи Роберта Бернса «Auld lang syne» в переводе на русский
ЧАСТЬ 11
ВСТРЕЧА
(теплый свет)
Время – странная штука. Когда тебе десять – один день, особенно счастливый, длится вечность. Когда тебе сорок – год пролетает как неделя. А когда тебе шестьдесят… ты вдруг понимаешь, что вся жизнь – один длинный вечер. И в этом вечере есть люди, которых ты когда-то недолюбливал, да что там, порой отчаянно ненавидел, а теперь… хочешь просто обнять. По-братски.
Прошло двадцать шесть лет после окончания школы. Мы встретились в столице нашей Родины – Москве. Русские, армяне, азербайджанцы. Семнадцать одноклассников и наша любимая учительница русского языка и литературы – Алла Васильевна, она приехала из Киева.
Вообще-то в классе нас было больше. Под сорок человек. А приехать смогли только семнадцать. Из тех, кто пережил «святые девяностые». Цветущая майская Москва. Пахнущая сиренью, вишневым садом и свежестью умытых поливомоечными машинами улиц. Семнадцать мгновений весны в три праздничных дня мира и единения трудящихся.
Столичный ресторан «Баку» со своим традиционным меню. Шашлык. Плов. Долма. Пахлава. Шакяр бура, шакяр чурек. Ароматный крепкий чай с чабрецом. Смех. Слезы. Объятья. Воспоминания. И вдруг звонок.
Одноклассник-армянин из Минска, приехавший на встречу в Москву, набрал другого нашего одноклассника – русского, живущего в Краснодаре. Минчанин ходил вокруг большого стола и по очереди передавал привет от краснодарца. Когда дошла очередь до меня, то далекий собеседник из Краснодара потребовал передать трубку мне. Больше ни с кем он не захотел разговаривать лично. В нашем школьном детстве мы часто с ним дрались на заднем дворе. И нередко верх брал именно он. По разным причинам. И потому что был выше и шустрее. А вообще, потому что, как и в армии, я частенько оставался один. Против нескольких спарринг-партнеров на уличном ринге.
Мой одноклассник был взволнован. Очень обрадован. Он сказал:
«Прости меня… за все!».
(пауза)
И заплакал.
И в то же мгновения я вдруг понял.
Как же сильно люблю их.
Всех. Даже того, с кем часто дрался и не мог победить. Тогда. Как оказалось, все одноклассники помнили эти моменты. И пацаны, и девчонки. И даже Алла Васильевна. Она отметила тогда:
«Вы все бесились от того, что не могли на равных спорить с ним, что ваш одноклассник был сильнее вас. Духом. И никогда не сдавался».
ФИНАЛ
(мягкий свет)
Я много снимал. Фильмы. Людей. Города. Но со временем понял одну вещь. Камера
не фиксирует реальность. Она фиксирует любовь. Потому что мы снимаем только то, что боимся потерять.
Ну что же, прошло шестьдесят лет с тех первых любительских фото и кинокадров, сделанных моим отцом. Без малого сорок лет я работаю в журналистике и театре. Первые газетные публикации вышли еще в бакинских газетах «Трудовой путь» и в вечерке «Баку». После этого, уже живя в Магадане, делал репортажи из самых разных точек планеты. В 2012-м, на столетие гибели «Титаника» повезло стать единственным российским журналистом в самом центре океана. Когда вернулся в Москву, продюсерша подарила альбом с надписью: «Герою Атлантики». Впрочем, это долгая история. Как-нибудь в следующий раз расскажу…
А за полгода до этого летал в Заполярье – в самый маленький и отдаленный эскимосский поселок на Аляске. Там живет всего сто пятьдесят человек. По ту сторону Берингова пролива – наша Чукотка. В Анкоридже нас спросили, что отвезти туда, на Мыс принца Уэльского? Сказали: «Возьмите ящик яблок и апельсинов. Угостите эскимосских ребятишек, они будут счастливы. Мы так и сделали…
(пауза)
Потом был Донбасс. Регулярные поездки в прифронтовую зону. В командировки ездил туда и отпуска проводил там. Возил гуманитарку, снимал документалки. Прошел обучение, получил диплом военного психолога, стал помогать ветеранам в Магадане справляться с ПТСР после ранения. Недавно просто шутки ради прошел тест на определение своего архетипа. Думал, что он у меня – какой-нибудь Странник, Философ, Отшельник, или Аскет. Не угадал. Оказалось – Воин. Прошел второй раз тест. И снова тот же результат.
(пауза)
Свой юбилей решил не отмечать. Когда мне было десять, мы переехали в новую квартиру в пригородном микрорайоне, и с того момента, пока я не поступил в пятнадцать лет в музыкальное училище, беззаботное детство закончилось. В мои десять лет. Полвека назад.
В двадцать лет я уже год прослужил в армии. Половину нашей роты отправили весной 1986 года ликвидировать аварию на Чернобыльской АЭС. А я тогда был в другой командировке. Когда вернулся, просил у командования направить меня к своим. Не взяли. Другие парни в роте говорили, ты что, дурной, хочешь облучиться и остаться бездетным?
Свои тридцать лет отметил в областной больнице в Магадане. Упал в голодный обморок. «Святые девяностые». Друзья вызвали «Скорую», мне вкололи глюкозу и отвезли в больницу. Потом сходил к эндокринологу и она, посмотрев мои анализы, сказала: «Это диабет. И тебе, голубчик, осталось недолго».
В тот же год я окончил институт в Хабаровске. Месяц там пролечился таежными травками. И когда вернулся в Магадан, то уровень сахара в крови оказался даже ниже нормы.
В сорок юбилей не принято отмечать.
В полтинник сильно простудился и тоже никак не отметил.
А в шестьдесят специально сменил место работы, чтобы обойтись без официоза. Только самые близкие и родные были со мной в этот день.
Все точно так же, как делал мой отец, не любивший пафоса и натужности юбилейных торжеств. Вот такой вот неофициальный «любилей» у меня получился.
(улыбается)
Как и отец, я всю жизнь снимал.
А еще переводил.
Все мое детство прошло под стук пишущей машинки. Папа с листа переводил техническую документацию для Бакинской торговой палаты. Делал это он по вечерам, после работы на заводе. Переводил с английского, немецкого, французского, итальянского, шведского, с азербайджанского. Папа у меня вообще очень талантливым был. Дома постоянно были иностранные газеты, которые отец читал: английская Морнинг Стар, французская Юманите, американская Дейли Уоркер, немецкая Нойес Дойчланд, разные издания. И книги на иностранных языках.
Папа, не имея художественного образования, прекрасно рисовал, вырезал из дерева барельефы, в основном, мамины портреты и голову Нефертити. Эта древнеегипетская царица была очень популярна в СССР в шестидесятых годах прошлого века.
А еще папа без всякой музыкальной подготовки сам научился играть на губной гармошке. Чисто, без фальши папа умел насвистеть любую мелодию. Он был очень талантливым. Любил классическую музыку, джаз, рок, народные песни. Как русские, так и азербайджанские. Отец был настолько велик, а я не могу похвастать и десятой долей его талантов. Всегда восхищался и до самой смерти буду безгранично благодарен Богу, судьбе за то, что мне повезло родиться в своей семье.
Я всегда тянулся за отцом. Пусть не стал таким же классным инженером с глубоким филологическим, лингвистическим потенциалом, но тоже, как и отец перевожу. Правда, не технические тексты, не документацию к иностранным станкам, а поэзию – песни Марлен Дитрих, Битлз, Роллинг Стоунз, Лед Зеппелин, Роберта Бернса, Леонарда Коэна, песни про Че Гевару, азербайджанские народные мугамы, поэзию Насими, первого национального поэта Азербайджана, писавшего не только на фарси и арабском, но и на азербайджанском языке.
В общем, всю жизнь писал стихи. Песни. И однажды понял. Человек и его Эпоха – это диалог. Мы меняемся. Но остаемся собой.
(пауза)
Мне недавно стукнуло шестьдесят. И знаете, что? Это не возраст. Это… архив. Который нужно передать дальше. Когда мне был год, два, три, семь лет, отец снимал меня и нашу семью, соседей на кинопленку. Первые шаги своих детей. Двор. Бабушек на лавочке. Попозже я сам стал снимать. Мы тогда не знали, что снимаем историю. Мы просто жили.
(пауза)
Хотите я раскрою вам секрет? На самом деле мы с вами – ровесники. Да-да, серьезно! Вы, если учитесь в школе, ровесники меня, таким, каким я был сорок три или сорок четыре года назад, когда бродил по ноябрьским улицам Баку, воображая, что это Нью-Йорк. В поисках правды и смысла жизни. Пройдет еще лет сорок, или больше, и вы догоните меня. Нынешнего. Станете моим ровесником. Сегодняшнего меня. И тогда, меня наверняка уже не будет в этом мире, но кто-нибудь из вас, возможно, окажется тут, на моем месте. И точно так же будет говорить с вашими будущими ровесниками, с теми, кто еще не родился, кому только предстоит появиться на свет. И вы поделитесь с ними рассказами о своих печалях и радостях, о своих скитаниях по Земле и той мудростью, что накопите за свою жизнь. И может быть, кто-то из вас вспомнит нашу сегодняшнюю встречу. И меня. Мой рассказ и эти кадры – как документы моей эпохи. И времени молодости моего отца, который начал снимать меня с самых первых шагов по родной земле.
(молчание)
А тем, кто не просто мой ровесник из будущего, но настоящий сверстник, кто устал, возможно, от жизни и работы, как навьюченный верблюд, хочу сказать вот что. Ребята, мы не просто современники с нашими детьми и внуками, с нашими родителями и дедами. Тех, кто воевал с фашистами и брал рейхстаг. А мне еще повезло застать и тех, кто совершал в 1917 году революцию. Знаете, жизнь не только начинается в сорок лет. Жизнь и в шестьдесят прекрасна. После нашего ухода не настанет конец света.
В прошлом году два моих друга отметили совместно сто лет. По полтиннику на брата. Мы гуляли в ресторане. И я спросил у одного из них, ветерана трех войн, счастлив ли он в этот момент своего юбилея? И знаете, что он мне ответил? Мы с ним родились практически в один день, я восьмого, а он девятого января. Он сказал: – Я всегда был счастлив, и даже когда буду корчиться в смертельной агонии, буду счастлив.
В своем последнем бою, где был тяжело ранен, после чего списан на гражданку, он со своей разведгруппой вызывал огонь на себя, понимая, что наша артиллерия накроет его вместе с пацанами. Но в суматохе боя, раненный, он сумел вместе со своими бойцами доползти до своих.
Песня «Я вызываю огонь на себя»
Мой отец был старшим лейтенантом, военным инженером. Три моих деда тоже были военными инженерами. Во время Великой Отечественной войны. Старший брат моей бабушки – дядя Абуталыб – принял свой последний бой 31 декабря 1943 года. На Херсонщине. Его артиллерийская батарея подбила два немецких танка. Под огнем противника он сумел отремонтировать захваченные танки. Но тут же был ранен в череп и правую руку. Потерял сознание от сильной контузии. Бойцы укрыли своего командира в ближайшем хуторе.
Но оставшись без него, солдаты недолго смогли противостоять фашистам. Немцы смяли нашу оборону и жестоко добили раненых бойцов. А деда моего не нашли. Когда наши снова отбили этот клочок земли, вместе с красавцем-офицером в госпиталь поехала и юная дочь хозяев того дома, где он был спрятан. И полгода она скиталась с ним по госпиталям. Пока летом 1944 года, в освобожденном Крыму его не комиссовали по инвалидности. Тридцать лет. Ему было ровно тридцать лет. Глухота на всю оставшуюся жизнь. Правая рука плохо слушалась. А еще он вернулся в Баку с молодой красавицей-невестой.
(молчание)
Мой отец с детства любил фотографировать. Затем снимал любительское кино. Позже на видеокамеру фиксировал уже внуков. И я всю жизнь делал то же самое. Снимал людей. Снимал время. Пытался остановить мгновение. Но знаете что? Время все равно уходит. Его нельзя удержать. Можно только… передать.
(долгая пауза)
Человек и его эпоха – это разговор. Иногда трудный. Иногда болезненный. Но если этот разговор продолжается – значит мы живы.
(тихо)
А значит… пленка еще крутится.
(звук кинопроектора)
Свет гаснет.
2026 г.
