Александр Чашин
ЧТО Я МОГУ
Драма в трёх действиях
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Лица
Елизавета Петровна, красивая женщина, немного за сорок, в трауре.
Наташа, Марина, молодые бледные девушки, очень модно и дорого одеты.
Антонина Сергеевна Чепец, пожилая полная и неряшливая женщина пенсионного возраста, одета очень бедно.
Печальный мужчина, без речей.
Действие происходит в богато обставленном помещении для посетителей. В помещении в ряд стоит около десятка стульев.
Явление первое
Печальный мужчина, затем Елизавета Петровна.
На крайнем стуле слева сидит Печальный мужчина. Немного позже слева входит Елизавета Петровна, некоторое время рассматривает Печального мужчину, затем медленно проходит через сцену и присаживается на крайний правый стул. Некоторое время сидит молча.
Елизавета Петровна. Не подскажете, профессор с которого часу принимает?
(Печальный мужчина пожимает плечами).
Но он сегодня точно будет принимать? Говорят, что весьма затруднительно попасть к нему на приём без записи. А Вы по записи?
(Печальный мужчина пожимает плечами).
Как это? Видите ли, я без записи и сильно тревожусь, что профессор меня не примет. А ведь мне очень надо. Да и вам вероятно тоже очень надо?
(Печальный мужчина пожимает плечами).
А который хотя бы час скажете?
(Печальный мужчина опускает глаза в пол).
Часы то у вас есть?
(Печальный мужчина опускает голову и так сидит все остальное время, разглядывая носки туфель).
Слева входит Наташа, немного замешкавшись и осмотрев всех, проходит через сцену и садится радом с Елизаветой Петровной, нервно перебирает юбку, плачет, утирается бумажными платочками и везде их в рассеянности разбрасывает.
Явление второе
Те же и Наташа.
Наташа. Здравствуйте, я Наташа. А вы?
Елизавета Петровна. Елизавета Петровна.
Наташа. Вы не откажетесь со мною поговорить? Ведь мне очень не по себе здесь, в ожидании приёма у этого профессора. Я прямо сама не своя, к тому же постоянно хочется плакать.
Елизавета Петровна. От чего же, давайте поговорим.
Наташа. Вы ведь тоже, очевидно, к профессору?
Елизавета Петровна. Очевидно.
Наташа. Все вот говорят, что он профессор, а какой? Медицины?
Елизавета Петровна. Нет, филологии, а то может и философии, примерно в таком направлении.
Наташа. Вы, я вижу, в трауре?
Елизавета Петровна. Муж погиб. Тимофей Павлович, Тимоша. Представляете, двадцать лет прожили душа в душу, а пьяный водитель его раздавил прямо вместе с автобусной остановкой.
Наташа. Какой ужас.
Елизавета Петровна. Ну а вы? Вы-то зачем пришли?
Наташа. Болею (шепчет Елизавете Петровне на ухо).
Елизавета Петровна. Бедняжка.
Наташа. Доктора ничем помочь не могут. Вот и пришла к нему. Думала, он профессор медицины, а вы говорите будто филологии. А ведь на вывеске написано «доктор».
Елизавета Петровна. Доктор филологических наук.
Наташа. Вон оно что. Чем же он может нам помочь?
Елизавета Петровна. В том то и дело, что он может. Только он один, и именно он может помочь.
Наташа. Так поможет? Спасёт?
Елизавета Петровна. Это вряд ли. Ещё никому не помог и никого не спас.
Наташа. Как же? Откуда же тогда известно, что способен?
Елизавета Петровна. Да уж поверьте, известно. Все мы знаем это. Ведь вы и сами это знаете, так ведь?
Наташа. Конечно, я всегда это знала. Не понимала никогда, да и сейчас не понимаю, но знала с самого начала… Но если он не поможет, зачем тогда мы все к нему пришли?
Елизавета Петровна. Потому что больше не к кому нам пойти.
С левой стороны сцены входит Марина, проходит и садится рядом с Наташей, плачет немного тише неё.
Явление третье
Те же и Марина.
Марина. За кем занимать очередь к профессору?
Наташа. За мною.
Елизавета Петровна. Я Елизавета Петровна, а это Наташа. А вы?
Марина. Марина Николаева, студентка.
Наташа. У нас тут нечто вроде вечера откровений. Расскажете о себе?
Марина. Я бы рассказала, да нечего. Жизнь моя отвратительна.
Елизавета Петровна. Чем же?
Марина. Даже и не знаю. Пресно всё как-то. Ни о чём.
Наташа. И что?
Марина. И всё. Топиться буду или травиться, не решила ещё.
Елизавета Петровна. А к профессору зачем же пришли?
Марина. Может, отговорит.
Елизавета Петровна. Ну, девушка, вы даёте! Разве так можно? Другие с серьёзными проблемами идут к профессору. У меня муж погиб, Наташа от своей болезни догорает как свеча, а вы могли бы и сами переменить своё глупое решение.
Марина. Нет, не могла бы. Сколько уже думала, что надо бы переменить, а не могу. Буду топиться или травиться, только вот не решила ещё, какой способ избрать. Застрелиться бы, да оружия у меня никакого нет. Нет ли у вас?
Слева входит Антонина Сергеевна Чепец, бодро проходит и садится рядом с Мариной.
Явление четвёртое
Те же и Антонина Сергеевна Чепец.
Чепец. Здорово, бабы.
|
Марина. Здравствуйте.
Наташа. Добрый вечер.
Чепец. Я Баба Тоня. За кем буду к ентому профехсору?
Елизавета Петровна. Вот за Мариной (указывает).
Чепец. Так за Маринкой? Лады. Чаво у всех такие лица кислые? Долго еще ентого профехсора дожидаться?
Елизавета Петровна. Антонина, простите, как вас по отчеству?
Чепец. По батюшке я Сергевна, токмо уже четверть века иначе как бабой Тоней не зовусь.
Елизавета Петровна. Антонина Сергеевна, правильно произносить «профессор».
Чепец. Чаво?
Елизавета Петровна. Я вам объясняю, что правильно произносить «профессор».
Чепец. Чаво ты мене объясняешь? Небось не на уроке грамматики. Да я разве не так и говорю, мол, профехсор. Да ну тебя, привязалась. Скажи лучше, долго тут ждать ещё?
Елизавета Петровна. Говорят, что у профессора приём с шести часов вечера. У кого есть часы?
Наташа. У меня часики. Сейчас без четверти.
Елизавета Петровна. Стало быть, пятнадцать минут подождём.
Чепец. Пятнадцать подождём, затем каждая проторчит ещё по столько же, да ещё этот дядька. Это ж мне два часа тут дожидаться. Если б знала, чаю бы дома напилась. Чаю страсть как хочется, с баранками. Вам никому чаю не хочется? А мне сильно хочется завсегда чаю. Как куды ни приду, всегда чаю требую. Так и худого сказать нечего, везде меня поют. То с баранками, то с конфектами. Дома то у меня самовар. А то ведь сейчас молодёжь даже и не знает, что такое настоящий самовар. Работала я как-то в библиὸтеке буфетчицей. Интелихентное, знаете ли, енто учреждение, библиὸтека. Все такие сурьёзные ходют, книжки почитывают да в тетрадки пописывают. Всё больше студенкты. Так я енто к чему сказываю. Наливаю я значит чаю из смовару, а студенктик и говорит мне, какой, мол, у вас крутой поттер.
(Хохочет и сильно толкает в бок Марину, та почти падает со стула и сталкивается с Наташей)
Слышьте, девки, говорит, поттер, мол, каков, вот дурень, а?
Елизавета Петровна. Да, это весьма курьёзный казус.
Чепец. Да ты чё, по-аглицки, что ли, говоришь-то? Чё за хурьёзный хазус? Смешно говорю, а?
Елизавета Петровна. Да, да, весьма смешно, весьма.
Марина (потирая бок). Какие у вас руки сильные.
Чепец. Намахаешся с утра до ночи шваброй по вокзальному туалету засранному, и у тебя такие же будут.
Наташа. Так вы уборщицей работаете?
Чепец. Да уж работаю, не всем же по охфисам юбки протирать. А то всё больше нынче юрискты и как их там, меджеры что ли?
Елизавета Петровна. Менеджеры.
Чепец. Во, во, они, тунеядцы. В жисть не выговорю такое слово. Так вот эти тунеядцы…
Елизавета Петровна. Менеджеры.
Чепец. Да, они, родненькие, да вместе с юрисктами, туалет наш вокзальный так загадят, до ночи не отмоешь. Очки понаденут, брючки узенькие да низенькие, аж трусы видать, а срут как обыкновенные люди.
Елизавета Петровна. Антонина Сергеевна, ну что вы всё, право, так выражаетесь. Можно же без этого.
Чепец. Как же без ентого? Енто всегда надо, большая естественная нужда, как говорится. Как поел, так и надо.
Елизавета Петровна. Да я не о том, называть то зачем такими словами.
Чепец. А что? Нормальные слова, русские, не какие-нибудь там хурьёзные хазусы, прости Господи.
Наташа. Что же вы из библиотеки уволились, ведь там, наверное, лучше, чем на вокзале туалеты мыть?
Чепец. Лучше, конечно. Да только буфет в той библиὸтеке закрыли. Поставили вместо меня и самовара два шкапа с лампочками, суёшь в них деньги, они тебе и кофий нальют, и какаву. Енто один шкап. А другой за деньги выдаёт чоколадки. Да чего от них толку, от этих чоколадов? Баранок ентот шкап выдать не умеет. А меня так уволили. Да мне не привыкать стать. Детей или хотя бы мужика я на своём веку не нажила, а работала на всяких чёрных работах. Акромя сказанного бывала я дезинфехтором дизентеритных палат в райбольнице, потом ещё птичницей на куриной фабрике. Да не упомню, где ещё. Вольготней всего было в газектном киоске газектами торговать. Только меня оттудова ещё быстрее уволили, чем с буфету. Арифметику я не слишком считаю, букалтерию всякую.
Часы бьют шесть часов, все переглядываются.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Лица
Драматург, профессор, немного за шестьдесят.
Яков, секретарь профессора, около тридцати.
Елизавета Петровна.
Наташа.
Марина.
Антонина Сергеевна Чепец.
Действие происходит в кабинете профессора, который сидит за массивным столом. Сбоку сидит Яков.
Явление первое
Драматург, Яков.
Яков. Шесть уже пробило, профессор. Пора принимать.
Драматург. Взгляни-ка, Яша, много ли сегодня?
Яков (подходит к двери, немного приоткрывает и смотрит в щёлочку). Пятеро.
Драматург. Кто такие?
Яков. Три симпатичные женщины, одна из них постарше и две вроде студенток, бабка какая-то неряшливая и мужичёк, невзрачный такой.
Драматург. Дама в трауре?
Яков. Да, в чёрной косынке.
Драматург. Это Елизавета Петровна. У неё муж погиб.
Яков. Зачем же так?
Драматург. Надо было для развития сюжетной линии.
Яков. А без этого никак невозможно было обойтись?
Драматург. Яков, ну хоть ты меня не мучь сегодня. Сам знаешь, как они сейчас на меня накинуться. «Зачем?», да «почему», да «нельзя ли поправить?». Боже, дай мне сил.
Яков. Извините, профессор.
Драматург. Ладно, иди, приглашай. Елизавету Петровну первую.
Яковуходит, после чего входит Елизавета Петровна.
Явление второе
Драматург, Елизавета Петровна.
Елизавета Петровна. Здравствуйте, профессор. Можно войти?
Драматург. Здравствуйте, любезная Елизавета Петровна! Заходите, заходите. (встаёт из-за стола и выходит навстречу посетительнице)
Елизавета Петровна. Разве вы меня знаете? Я ведь к вам впервые, и мы раньше не виделись.
Драматург. Но я сразу узнал вас, милая Елизавета Петровна! Именно такой я вас и представлял.
Елизавета Петровна. Именно такой?
Драматург. Да, да, именно такой? (потирает от удовольствия руки). Очень уж мне любопытно на вас посмотреть поближе.
Елизавета Петровна. Именно в трауре по раздавленному мужу?
Драматург. (перестаёт потирать руки и прячет их под стол) Э-э-э… Не совсем так вы меня поняли.
Елизавета Петровна. Я вас поняла как нужно. Так вам, значит, любопытно (особенно выделяет тоном последнее слово)?
Драматург. Ну… ну, не очень.
Елизавета Петровна. И до какой же степени вам любопытно, позвольте узнать? Или предпочитаете теперь перейти к делу, за которым я вас посетила.
Драматург. Да, да, намного удобнее сразу к делу. Разумность есть ведущая черта вашего характера.
Елизавета Петровна. Черты моего характера в сторону. А вот лучше ответьте, верно ли, будто именно вы являетесь автором этой пьесы.
Драматург. Именно этой?
Елизавета Петровна. Не валяйте дурака, профессор. Я вполне ясно выражаюсь. Да, именно этой пьесы, той, что сейчас разыгрывается.
(Драматург, вскинув брови и поджав губы, делает очень медленный и размашистый утвердительный кивок)
И это действительно вы сочинили меня саму вместе со всей моей биографией?
(Драматург, не меняя выражения лица, утвердительно трясет головой)
Драматург. Я догадываюсь о содержании вашей просьбы (отходит за стол и медленно оседает в кресло). Прошу вас быть разумной и интеллигентной. Пощадите меня, не просите ни о чём.
Елизавета Петровна. А вот этого вы от меня не дождётесь. Слушайте меня внимательно. Я прошу снять с меня вдовство. Каким угодно способом.
Драматург. По вашему мнению выходит, раз я драматург и сотворил себе на потеху разных персонажей, среди которых вас саму с вашим усопшим Тимофеем Павловичем, то никаких усилий мне не должно стоить переписать то место в пьесе, где супруг погибает.
Елизавета Петровна. Пусть бы он жил. Разве вы так жестоки?
Драматург. Конечно, я не жесток. Даже, напротив, очень я мягкосердечен, чувствителен и сентиментален, особенно в последние годы. Тем не менее, о том, как можно вдову переделать обратно в замужнюю женщину, мне не ведомо.
Елизавета Петровна. Я думала, что это просто.
Драматург. Вдову сделать снова замужней – это просто. Но вот как именно сделать её замужней обратно, то есть возобновить брак с тем же самым мужчиной – вот вопрос, на который я не знаю правильный ответ.
Елизавета Петровна. В чем же затруднение? Возьмите перо и пишите.
Драматург. Неужели вы, любезная, Елизавета Петровна, созданная мною почти интеллектуальным и духовным совершенством, можете думать, будто я склонен опуститься до писания мистических произведений?
Елизавета Петровна. Отчего же я должна такое думать о вас, профессор?
Драматург. Оттого, что только в рамках такого жанра заявленная просьба исполнима. Но я не пишу мистики, никогда не писал и писать не буду. Ерунда это, а не литература.
Елизавета Петровна. Раз ерунда, так не пишите. Уберите только ту часть пьесы, где говорится о смерти моего Тимоши. Что вам стоит?
Драматург. Если же попросту вымарать то место, где Тимофея Павловича угораздило попасть под грузовик, разве Вы, что стоите сейчас передо мною, останетесь?
Елизавета Петровна. Куда же я денусь? Конечно, останусь. Сколько захотите. Только верните моего Тимошу. Я буду беседовать с вами, сколько потребуете. Вам же любопытно меня изучать, сами говорили. Так изучайте, спрашивайте. Я никуда не уйду, пока ваше любопытство не будет удовлетворено.
Драматург. Это будете уже не Вы, даже если продолжать называть вас Елизаветой Петровной.
Елизавета Петровна. Отчего же?
Драматург. Более того, что Вам тогда делать вообще в моём кабинете? Никогда бы Вы не пришли ко мне. Зачем Вам приходить? Да и Тимофей Павлович не пустил бы, приревновал.
Елизавета Петровна. Да отпустит. Отпустит. К вам точно отпустит. Ведь Вы автор.
Драматург. А вот и не отпустит. Уж кто-кто, а я-то его характер лучше любого знаю.
Елизавета Петровна. К чему же мы пришли?
Драматург. Такой вот выбор: воскресив мужа, растворить в небытии личность жены или оставить всё как есть.
Елизавета Петровна. Прошу, уж лучше растворяйте. Не век же мне мучится. За что вы меня так наказали? За что меня так Бог наказал? Растворяйте, прошу Вас, мне до себя нет дела, только бы вернуть Тимошу.
Драматург. Можно и растворить, устранив таким способом страдание из вашей жизни, любезная Елизавета Петровна, кем бы Вы после этого ни стали. Но тогда придётся пожертвовать пережитым нами сейчас и здесь.
Елизавета Петровна. Кем это – нами?
Драматург. Да вот мною, вами самой и к тому же нашими зрителями (кивает в сторону зала)
Елизавета Петровна. Какое мне дело до того сброда, что явился наслаждаться моими мучениями. Пускай переживают свои страдания, но не мои. В чём здесь смысл?
Драматург. Переживания эти сильны чрезвычайно, а разве не для сильных переживаний пишется любая пьеса? К тому же стало рождаться во мне ощущение, признаю, нескромное, будто впервые в моей творческой мастерской запахло вожделенным ароматом шедевра.
Елизавета Петровна. Что мне до вашего ароматного шедевра, ради которого вы раздавили моего живого мужа. Прошу вас, отступитесь, на что вам шедевр?
Драматург. Взять и бросить первый свой, возможно единственный, шедевр ради успокоения ваших Елизавета Петровна, чувств?
Елизавета Петровна. Да, да!
Драматург. Чувств той, которую сам же я не далее, как полчаса назад выдумал наравне с толстухой бабой Тоней и шестичасовым боем курантов?
Елизавета Петровна. Да, тысячу раз да!
Драматург. Мыслимо ли?
Елизавета Петровна. А вы что хотите? Оставить свой шедевр и провести на лаврах остаток дней?
Драматург. Если бы вы меня грубо обругали, это было бы поводом выгнать Вас.
Елизавета Петровна. Не дождетесь.
Драматург. Я это знаю.
Елизавета Петровна. Так вы сделаете?
Драматург. Не могу.
Елизавета Петровна. Значит отказываете?
Драматург. Сил нет вам отказать. Вы так страдаете.
Елизавета Петровна. Страдаю. Может никто так и не страдал никогда. Так что же?
Драматург. Подождите в приёмной, я буду думать.
Елизавета Петровна уходит, входит Наташа.
Явление третье
Драматург, Наташа.
Наташа. Профессор, Вы знаете, кто я?
Драматург. Да, Наташенька, конечно знаю.
Наташа. Излечите меня.
Драматург. Как же излечить, если лекарства нет.
Наташа. Вы не поняли верно.
Драматург. Как же я должен Вас понять?
Наташа. А понять так: писатель пишет, что сам хочет. Вот и напишите, что я здорова и умирать не собираюсь.
Драматург. Как же я такое напишу?
Наташа. Очень просто. Чернилами по бумаге.
Драматург. Если ввести в сюжет оборот с врачебной ошибкой при диагностике, ни один зритель в эту вульгарную историю не поверит и никогда больше пьес моих смотреть не будет.
Наташа. Выдумайте иное.
Драматург. Если выдумать способ лечения, то пьеса трансформируется в фантастическую.
Наташа. Чем худо?
Драматург. Это хоть и не мистика, и раньше я такое пописывал, но на будущее зарёкся. Плюс вы исчезнете как личность.
Наташа. Когда я буду здоровой и живой, то на личность свою мне, в общем-то, станет плевать.
Драматург. Зачем же так. На свою личность не должно быть никому наплевать. Мне вот, к примеру, на свою личность вовсе не плевать.
Наташа. Если же я вскоре умру, то мне плевать не только на свою, но и на вашу личность тоже.
Драматург. Не могу не заметить, что вы, Наташа, у меня вышли не столь духовным совершенством, сколь Елизавета Петровна. На все-то вам наплевать.
Наташа. Мне и на Елизавету Петровну, и на всё прочее тоже плевать.
Драматург. Кроме живой себя, разумеется.
Наташа. Разумеется. На что я себе мертвая?
Драматург. Я подумаю, Наташенька, как Вам помочь, а Вы пока подождите в приёмной, а ко мне пригласите следующего.
Наташа уходит, входит Антонина Сергеевна Чепец.
Явление четвёртое
Драматург, Антонина Сергеевна Чепец.
Чепец. Ну здорово, профехсор!
Драматург. И вы не хворайте, Антонина Сергеевна! Вы-то зачем ко мне пришли? Вроде у вас всё нормально. Вы не болеете, родственники не умерли. Чем могу?
Чепец. Да уж, отец родной, не откажи. Получка у меня слишком маленькая. Я-то уже баба в возрасте, лекарства покупать нужно, да и разное там. То да сё.
Драматург. Чем же я могу помочь. Разве… (достаёт бумажник)
Чепец. Да мне, мил человек, твоих денег без надобности. Ты мне получку подыми.
Драматург. Это Вам надо к вашему директору. Где Вы сейчас работаете?
Чепец. Будто не знаешь, в сортире вокзальном я работаю сейчас и по гроб там буду.
Драматург. Ну вот и обращайтесь к… начальнику вокзала.
Чепец. Экий ты непонятливый. Что мне начальник вокзала? Будто не ходила к нему. Один ответ. В штахтном расписании, мол, надбавки не предусмотрены. Ты лучше сам припиши, где надо, что получка у меня побольше. Удружи, а?
Драматург. Как же это можно?
Чепец. Ну чего ты кобенишься? Какова тебе выгода? Экономишь на бедной женщине, глаза твои бесстыжие! Даже и не экономишь. Экономия, это когда кому-то сколько не додашь, столько у тебя останется. А тут разве ты теряешь своих денег, если зарплату подымешь старой бабе?
Драматург. Да почему же именно я должен зарплату поднять? Как это я смогу?
Чепец. Пиши, де, начала зарабатывать баба Тоня побольше, или там дали ей место повыше, с ежеквартальными премиями в размере месячного оклада.
Драматург. Может Вам самой работу сменить?
Чепец. Самый умный нашёлся! Меняла уже, нигде не берут меня, необразованную бабу.
Драматург. Так выучитесь пойдите.
Чепец. Ишь ты! Выучитесь. Не девочка, за партами сиживать. Ты сам меня объявил дурой неграмотной, а теперь ишо издеваисся. А ещё профехсор. Дохтур филических наук. Тьфу!
Драматург. Вы Антонина Сергеевна, в приемной подождите, прошу вас.
Чепец. Э, нет, дудки. Зарплату подыми, а потом уже выпроваживай.
Драматург. Это ненадолго. Якову скажите, что профессор велел чаем напоить, с пряниками.
Чепец. Тады ладно, пойду. Но смотри, без сроку не томи.
Чепец уходит, входит Марина.
Явление пятое
Драматург, Марина.
Марина. Утоплюсь я.
Драматург. Ни тебе здравствуйте.
Марина. Или отравлюсь.
Драматург. Здравствуй, Марина!
Марина. А может вены, ещё не решила.
Драматург. Плакса, а ты передумай!
Марина. Зачем?
Драматург. Посмотри вокруг. Жизнь так прекрасна. Вспомни весенний и тут же осенний берёзовый лес для прогулок, любовь жгучего, стройного, богатого и щедрого брюнета, его же пожизненную верность, зимний камин, клетчатый плед, ягодный чай с имбирём, корицей, лимоном, ассорти из свежих пирожных.
Марина. Прелестно.
Драматург. Ну и?
Марина. А пистолета не найдётся? Застрелюсь. Не хочу я ваших пирожных с имбирём и брюнетом. Постыло мне всё.
Драматург. Чего же ты, Марина, хочешь в таком случае от меня? Пистолета больше не проси.
Марина. А вот чего: места в пьесе с изложением психологического преодоления мною случившегося кризиса.
Драматург. Интересно, зачем мне писать об этом. Не хочешь, не топись.
Марина. Да, пожалуй, не утоплюсь.
Драматург. Молодец.
Марина. Удавлюсь. Верёвка то хоть есть?
Драматург. Да что ты все заладила: утоплюсь, удавлюсь, застрелюсь, отравлюсь. Почему?
Марина. Потому что вы текст не переписываете.
Драматург. Зачем же именно текст? Каждый ведь наделён свободой воли. Понятны просьбы Елизаветы Петровны, Наташи и даже бабы Тони – от их воль гнетущая часть судьбы не зависит теперь и не зависела ранее. Твой случай — это совсем другой случай.
Марина. Так уж и другой.
Драматург. Никто на аркане тебя к самоубийству не тянет.
Марина. Но ведь вы написали о таком моём желании.
Драматург. Написал. Так что с того. Помни о свободе воли.
Марина. Но вы написали не просто о желании, а о непреодолимом желании?
Драматург. Так что же?
Марина. Вот я это желание и не могу преодолеть.
Драматург. Это, конечно, не вполне правда. Я не писал о том, что героиня пьесы наложила на себя руки. Это стало бы непоправимым. И разговор наш не состоялся бы. Писал я только о суицидальных наклонностях, но это разве повод кончать с собой? Мало ли у кого какие наклонности. У меня вот, к примеру, наклонности объедаться на ночь, это от матери в наследство.
Марина. Приятного аппетита.
Драматург. Не шали. О чём это я? Ах, да, наедаться на ночь. Но я ведь держу себя в форме. Бери с меня пример, силу воли используй и иди гулять по осеннему парку.
Марина. В январе?
Драматург. Ах да, сейчас же зима. Ну, так иди в таком случае гулять по зимнему парку. Ещё может и лучше: снеговики там могут попасться с морковками в носу или удастся повалиться прямиком в мускулистые руки одинокому романтическому брюнету, удачно перед этим поскользнувшись на снегу, накатанному мальчишками.
Марина. Что вы мне всё брюнетов сватаете? Старый сводник. У меня непреодолимое желание по вашей милости, а вы всё о брюнетах.
Драматург. Ладно, оставим в покое брюнетов.
Марина. Они лысеют с возрастом.
Драматург. Да, да, конечно. Опять же Новый год скоро и Рождество. Подарки, апельсины и ёлка.
Марина. Ничего у вас не выходит. Испытываю непреодолимое желание. Мышьяку нету у вас?
Драматург. Ну зачем?
Марина. Во-первых, спасаясь от плешивых брюнетов. Во-вторых, раз автор написал, что я решила умереть, то не мне изменять это решение, а автору.
Драматург. Лично мне такое толкование начатой пьесы не нравится. Слишком уж оно расширительное и этически не в мою пользу.
Марина. Да уж, по этической шкале вы за минусом.
Драматург. Я вот сейчас даже почувствовал неслабый укол злости относительно того, как это персонажи вправе перетолковывать авторскую мысль сообразно своим интересам.
Марина. А что – персонажи? Чем мы хуже вас?
Драматург. Ладно бы ещё зритель.
Марина. Чем же лучше зритель?
Драматург. Есть, Марина, нынче такие веяния, будто зритель участвует в диалоге с автором через его произведение, а театральная общественность в совокупности способна придавать художественному произведению иной смысл, нежели вложен в него при создании.
Марина. Ну и бред.
Драматург. Не знаю, не знаю. Даже если это так, одно дело быть в диалоге со зрителем, а совсем другое – с собственным персонажем.
Марина. Хватит мне голову морочить. Где выход на чердак?
Драматург. Зачем тебе?
Марина. Сброшусь. Высоко тут?
Драматург. Опомнись же! Очнись! Свобода воли – слышишь?
Марина. Провались ты пропадом со своей пьесой. Запомни: я тебе не Катерина Кабанова, а ты мне не Островский!
Драматург. Мариночка, зачем же так.
Марина. Надоел ты мне.
Драматург. Ну, так подожди в приемной.
Марина. А на кухне можно?
Драматург. Можно.
Марина. Газу надышусь.
Драматург. Нет, нет, на кухне не стоит. Посиди в приёмной.
Марина уходит.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Лица
Драматург.
Яков.
Реквизиты второго действия.
Явление первое
Драматург, Яков.
Яков. Несмелый дядя в кепке так и не отважился получить вашу аудиенцию, профессор.
Драматург. Жалко в некотором роде, ведь я так и не узнал ни имени его, ни прошедшей судьбы.
Яков. Разве вы его не узнали? Вы ведь всех прочих узнали сразу. Сами же их всех написали в пьесу.
Драматург. Всех узнал, а его вот вспомнить никак не могу. Вероятно, какое-то несчастье у него тоже приключилось, но какое – об этом нисколько неизвестно, равно как и об имени его вместе с фамилией и отчеством.
Яков. И я не вспомнил его, хотя все ваши труды я читал не по одному разу.
Драматург. Яков, друг мой, за время бесед я несколько проголодался, не выпить ли нам чаю?
Яков. Конечно, профессор, я поставлю (делает чай, выходит и возвращается с бутербродами). В холодильнике нашлись бутерброды. От обеда остались.
Драматург. С чем?
Яков. С котлетами.
(пьют чай)
Драматург. Знаешь, Яшенька, странным мне показалось всё сегодняшнее.
Яков. Само собой, странно. Слыхано ли, персонажи ходят к автору.
Драматург. Даже не сам факт явления персонажей собственной пьесы с эгоистическими претензиями.
Яков. Что же тогда?
Драматург. А вот откуда они прознали, что это я их автор? Кто им поведал? Никого другого в моей пьесе вовсе нет. Ты не говорил?
Яков. Ну что вы, профессор, я никому.
Драматург. И адрес выведали, а меня даже в городском телефонном справочнике нет.
Яков. Может у них чутьё?
Драматург. Не знаю, не знаю. И ранее со мной такого не случалось, хотя персонажам прежних произведений приходилось ничуть не легче.
Яков. А то и потруднее.
Драматург. Возьмём повесть о Долине серых капониров. Ты читал?
Яков. Конечно, я все ваши произведения читаю. Отличная повесть, динамичная и захватывающая.
Драматург. Хорошая повесть, мне очень нравилось её писать, а потом читать.
Яков. И мне нравилось.
Драматург. Никто её не напечатал.
Яков. А вот это зря.
Драматург. Если помнишь, в этой фантастической истории люди посылались мною на убой в качестве пушечного мяса сотнями тысяч.
Яков. Такое не забыть.
Драматург. И ни один не жаловался.
Яков. Совсем?
Драматург. Имею ввиду, не жаловался мне. Хотя, думаю, ситуация не совсем та же.
Яков. Потому что повесть, а не пьеса? Думаете в пьесе персонажи более живые?
Драматург. Дело не в этом. Гибли они сплошь в глубинах космоса и в довольно быстром темпе. Вряд ли хоть один из них мог добраться до моего кабинета с жалобами или мольбами, даже если бы сильно захотел.
Яков. Ах, да. Ещё кажется и эпоха другая. Далёкое будущее. Жаловаться при всем желании они могли бы только на наших с вами, профессор, могилах.
Драматург. А знаешь, Яша, мне сегодня стало страшно.
Яков. Чего вы испугались?
Драматург. Вдруг они захотят мстить мне.
Яков. Разве решатся?
Драматург. По характеру некоторые из посетительниц принципиально могут прибегнуть к крайним мерам.
Яков. Кто, к примеру?
Драматург. В первую очередь это касается Елизаветы Петровны.
Яков. Но ведь она само совершенство.
Драматург. То-то и оно. Интеллектуальные и духовные совершенства часто случаются идеалистами, а таковых вполне может ослепить любое иррациональное желание, вроде свершения революции с уничтожением миллионов на благо другим миллионам или фанатичного убиения себя и окружающих на потеху Создателю, под каким именем он бы не мыслился.
Яков. Но здесь для катализа требуется подлец, которого поблизости нет.
Драматург. А ты, Яков, часом не из подлецов?
Яков. Ни в коем случае, профессор. Ни-ни.
Драматург. Безумия в глазах Елизаветы Петровны я не заметил, но это не важно, так как оружия ей никакого я не сочинил.
Яков. Найди она даже револьвер, вряд ли вы допустите его эффективное использования против себя.
Драматург. Напишу по тексту промах, осечку или что там ещё пишут о неудавшихся покушениях.
Яков. Это не составит труда.
Драматург. Кроме этого, Яша, мною завладела мысль о том, почему же я не выполнил просьб посетителей.
Яков. Вы их и не намерены выполнить? Все дожидаются в приёмной.
Драматург. Прислушавшись к себе, Яшенька, я стал понимать, что, вероятнее всего, и в дальнейшем эти просьбы останутся без удовлетворения. То есть я не собираюсь переписывать собственную повесть, даже воочию убедившись, что её текст порождает и продолжает страдания для неких субъектов.
Яков. Они могут быть субъектами?
Драматург. Не знаю. В некотором роде всё же могут, хотя это сложно и теперь я не чувствую в себе сил разобраться в таких тонкостях. Тем более, что они все ждут за дверью и вряд ли гуманно именно сейчас решать вопросы соотношения субъекта и объекта применительно к творческому процессу, когда на повестке стоит решение более прикладной задачи.
Яков. Какой же?
Драматург. Суть задачи в том, как помочь посетителям. И даже шире: можно ли им помочь в принципе.
Яков. Хотелось бы ознакомиться с условиями этой задачки.
Драматург. Допустим, я решил густо зачеркнуть то место, где повествуется о гибели Тимофея Павловича.
Яков. Сделать это легко.
Драматург. Не так-то. Если смотреть при этом в щёлочку дверей, что я увижу?
Яков. Предполагаю, что, как самый минимум, поменяет цвет траурная косынка Елизаветы Петровны, перестав тем самым быть траурной.
Драматург. А может и сама Елизавета Петровна поменяется.
Яков. Станет ниже ростом, шире в талии и уже в плечах, нос превратится из римского в греческий и что там ещё можно присочинить.
Драматург. А может внешних изменений и не последует. Да и не буду я в щелочку.
Яков. И я не стану.
Драматург. Одним словом Елизавету Петровну, говорившую со мной, я утрачу.
Яков. Утратите, других вариантов быть не может.
Драматург. Как ты думаешь, этот вывод можно обобщить на всех прочих просителей?
Яков. Думаю, что можно.
Драматург. К тому же жалко мне не только персонажей.
Яков. Чего же более?
Драматург. Жалко своего шедевра, а через него самого себя, своего затраченного авторского усилия.
Яков. Позвольте, профессор! Это довольно низко: жалеть пару часов просиживания над рукописью, имея на другой чаше весов судьбы людей.
Драматург. Заметьте: вымышленных людей.
Яков. Это не вполне утешает.
Драматург. Меня тоже. Теперь вся скопом собственная писанина кажется мне мелковатой, какой-то недостойной даже одной слезинки Елизаветы Петровны, её взгляда.
Яков. Елизавета Петровна очень красивая женщина. Совершенство.
Драматург. Да что там Елизаветы Петровны, даже одной слезинки плаксивой Марины.
Яков. А бабы Тони?
Драматург. Если та ещё способна плакать. Понимаете, захотелось отложить перо.
Яков. Давно хочу спросить вас, профессор, почему вы до сих пор пишите пером?
Драматург. Очень хотелось мне стать настоящим писателем, и для привлечения музы обзавёлся я пером, чернильницей и флакончиком чернил.
Яков. Помогло?
Драматург. Не очень. Поначалу вовсе случилась катастрофа, вызванная слабой моей прозорливостью. Нужно было сразу запастись промокательной бумагой, чего я не сделал.
Яков. Это само собой.
Драматург. Это теперь само собой. Нигде ведь не упоминается, что Пушкин промокал свежего Евгения Онегина. Весь я тогда измазался, и рукопись порвал от нервов и выкинул.
Яков. А потом?
Драматург. Теперь у меня промокашка есть. Достать было трудно, за ненадобностью производить её почти перестали.
Яков. С промокашкой то уж дело пошло?
Драматург. Опять не сразу. Другой раз я опрокинул чернильницу.
Яков. На брюки?
Драматург. Нет, на рукава. Сильно меня это расстроило, пиджак был почти совсем новенький. Пришлось выкинуть.
Яков. Обидно.
Драматург. Со временем навыки писания пером окрепли, и теперь я всё пишу чернилами. Только шедевров из-под моего пера пока не выходило.
Яков. С этим я не согласен, профессор. Вы великий писатель.
Драматург. Да брось, Яша. Остаётся надеяться, будто ключевое слово в этой ситуации – «пока».
Яков. Профессор, вы кокетничаете.
Драматург. Отнюдь. Но боюсь я ещё иного.
Яков. Чего же ещё?
Драматург. Подумалось мне, вдруг и я тоже персонаж какого-нибудь Мольера или Гоголя?
Яков. От такой мысли мороз по коже.
Драматург. Престижно, конечно, быть персонажем таких великих драматургов, но мне это совсем, почему-то не по душе.
Яков. И мне, профессор.
Драматург. Наша задача тем временем всё остаётся нерешённой.
Яков. Что же делать с теми, кто в приёмной?
Драматург. Что я могу?
Яков. Изменить пьесу?
Драматург. Тогда все те персонажи уже будут не те. Личности их улетучатся, поскольку сформированы пережитым.
Яков. Порвать рукопись вовсе?
Драматург. Это ещё вернее ввергнет в небытие всех пятерых. Нигде они не существуют, кроме моей рукописи. Даже в сознании моём они не продолжат быть. При таком решении мне запомнится не так, будто были персонажи и я их избавил от мучений, а так, будто персонажи были, страдали, а я, вместо помощи порвал их и клочки кинул в мусорную корзину.
Яков. Ничего больше в голову не идёт.
Драматург. Может выпить яду?
Яков. Это вы от Марины подхватили?
Драматург. Тоже не пойдёт. Во-первых, яду никакого у меня нет, и где подобные вещи приобретают мне неведомо. Во-вторых, умертвив себя, убью я и своих персонажей, никто ведь рукописи ещё не прочитывал и в случае с ядом – не прочитает.
Яков. Я прочитаю.
Драматург. Вы, мой юный друг, не в счёт.
Яков. Это почему же?
Драматург. Ну, … словом, всё потому же.
Яков. Следователь прочитает.
Драматург. Какой ещё следователь?
Яков. Который будет ваше отравление расследовать.
Драматург. Он всего лишь окинет профессиональным юридическим взглядом исписанные листы и не станет вчитываться, поняв, что это не предсмертная записка.
Яков. Знаете, профессор…
Драматург. Да?
Яков. Я впервые в жизни пожалел об отсутствии Бога или хотя бы моей веры в него.
Драматург. Будь проклял тот день, когда я начал писать!
Яков. Вы действительно так думаете?
Драматург. Нет, нет. Это всего лишь минутный порыв.
Яков. Профессор, уже поздно, можно мне пойти домой?
Драматург. Конечно же, Яков, ступай.
Яков. А вы что будете делать?
Драматург. Я ещё не знаю.
Яков уходит.
Явление второе
Драматург один.
Драматург. Ничего не придумать и ничего не решить. Спросить не у кого. Что я могу?
Занавес.
