Василий Дворцов

ГДЕ-ТО В РОССИИ, КОГДА-ТО В ДЕВЯНОСТЫЕ…

Трагикомедия в двух актах, трёх картинах.

Действующие лица

Ольга Константиновна, мать, – 64 года
Вера, старшая дочь – 45 лет
Надежда, средняя дочь – 36 лет
Любовь, младшая дочь – 25 лет
Анас, жених Любови – 27 лет
Георгий, сосед – 47 лет
Алексей, его сын – 18 лет
Дамир, Виталик – друзья Алексея
Евгений, сумасшедший сосед – 45 лет

Родственники, соседи по дачному товариществу

АКТ ПЕРВЫЙ.

СЦЕНА ПЕРВАЯ. Старый дачный посёлок. На втором плане широкое крыльцо-веранда двухэтажного бревенчатого дома. Окошко мезонина приоткрыто, из него бодренько звучит радио. Посреди сцены стол, заставленный свежевымытой посудой, вокруг него плетёные стулья, справа – диван-качалка, слева – сушащееся на верёвках бельё. Много цветов.

1. ЕВГЕНИЙ, доплетает венок.

ЕВГЕНИЙ: В небе кучно облака – значит тёплая река. Видишь, утро красно? День пройдёт прекрасно. Я люблю, цветочки, вас. Вы так радуете глаз. У народа мнение, сплошь одно затмение. Видно демократия спутала понятия. Вы послушайте меня, потому что добрый я. Почему я добрый? Потому, что … э… бесподобный. Хи-хи. Ха-ха. Хо-хо.

2. ПОЯВЛЯЕТСЯ ВЕРА.

ВЕРА: О! Женя, Женечка! Друг наш, как дела?
ЕВГЕНИЙ: Я очень милый, местный гений. И зовут меня Евгений.
ВЕРА: Ну, конечно, конечно, как бы я забыла? Ты не Женечка, ты наш местный гений-Евгений. И как нынче местному гению спалось? Комары не съели?
ЕВГЕНИЙ: Мне спалось, как бы дралОсь. Что приснилось, не скажу. Я назавтра погляжу.
ВЕРА: Это что же? Что значит «назавтра»?
ЕВГЕНИЙ: Все слова чего-то значат. Любят нас или дурачат. Ладно, Вера, мне пора, лишь бы разошлась игра. Хи-хи. Ха-ха! Хо-хо! Игра! Игра! Хо-хо!

Уходит.

ВЕРА переворачивает простыни на верёвках: Бедолага. Безобидный и беззащитный. Всегда так жалко, когда его дети задирают.

3. ВЕРА, МАТЬ выходит, собирает со стола посуду в тазик.
МАТЬ: Веруша, а ты опять забыла купить соль для консервации.
ВЕРА: Какие проблемы, мама? Сейчас позвоню, Надька по дороге захватит.
МАТЬ: Легка ты за чужой счёт. Надежда с работы в пять освобождается, ей бы сразу на электричку, а теперь придётся в магазин заходить. Попадёт в самую толчею.
ВЕРА: Ну, виновата я, виноватая! Забыла.
МАТЬ: «Забыла». Ты всегда всё забываешь. А она обязательно перепутает. И купит ионизированную. Которая на засолку не годится.
ВЕРА: Так выбирай, что хуже: моя забывчивость или её запутанность.
МАТЬ, присев: Выбирать… И тут ты в однозначность сбиваешься. А мир-то всегда чуть…
ВЕРА: Мам! Просто я давно всё про себя знаю. И про Надьку. И про Любашку. Пятый десяток ополовинила. И ты как-нибудь меня да прости, если моё мнение с твоим где-то не совпадает. Прости, что нет у меня этой твоей … толерантности. И то, что Надька в своей религии уже за всякий край зашла, я как говорила, так и буду говорить. Ну, что ж она творит-то? Если уже Анатолий на неё приходит ябедничать! Анатолий – слизняк безропотный, подкаблучник, и тот не в силах больше её фанатизм терпеть. Ведь, действительно, ладно бы сама свой лоб о паперть разбивала, но Надька же детей постами морить начала. И что? Ребятишкам расти да расти, а она сейчас подорвёт им здоровье, и что потом, я спрашиваю?
МАТЬ: Я тоже ей об этом говорила. В городе и так с экологией проблемы. Продукты-то теперь все на химии.
ВЕРА: Да знаю я, как ты разговариваешь! С такого далека начнёшь, что пока к сути приблизишься, от неё … одни последствия остаются. О чём ты, например, можешь теперь говорить с Любашкой? А? Ты хоть представляешь, сколько её машина стоит, которую ей якобы на фирме выделили? Представляешь? А за что такое «выделяют», ты даже задуматься побоишься. Да у неё сумка дороже всего моего гардероба! Работая, столько не заработаешь. Я в её возрасте новые колготки не могла себе позволить, швы лаком клеила. А не то, чтобы…
МАТЬ: Вера! Остановись! Ты – старшая, и должна быть как-то посострадательней.
ВЕРА: К кому?
МАТЬ, вставая: И ко мне, в том числе.
Уходит в дом.

ВЕРА садится, пантомимой пародирует мать. Вскочив, резко срывает с верёвки простыню. И видит ГЕОРГИЯ.

ВЕРА: Ох! Георгий Дмитриевич! Ну, разве можно так людей пугать?
ГЕОРГИЙ, смеётся: Да я и сам испугался. Здравствуй, Вера.
ВЕРА: Добрый день.
ГЕОРГИЙ: Давай помогу.
ВЕРА: Вам с вашим ящиком неудобно. Ещё больше запачкается.
ГЕОРГИЙ: Что ж, как прикажете. А я с утра два этюда успел. Пока купальщики не пришли. Удивительная была заря – облака в два слоя, нижние алые, а поверх розово-серебристые. И вода на озере … дымчатая, как старинное зеркало. Такое сероватое, в мелких чёрных крапинках. А вокруг лес – лилово-синей ажурной рамой. Но представь: вдруг в облаках коконом набухает солнце, вспыхивает с макушки, и, вырываясь, обрызгивает полнеба золотом. Мгновенно всё кругом становится красно-оранжевым, с такими сиеновыми тенями. И, эх, как ни торопись, а записать не успеваешь. Обидно, а всё равно хорошо.
ВЕРА: Вы с сыном завтра к пяти подойдёте? На именинный пирог.
ГЕОРГИЙ: У Ольги Константиновны ещё ведь не юбилей?
ВЕРА: Нет, шестьдесят четыре. Поэтому она хочет по-скромному, только со своими отметить.
ГЕОРГИЙ:Так, может, мы не к месту? Среди своих-то.
ВЕРА: Перестаньте кокетнчать! Как будто вы с Алёшкой нам чужие. Пусть только обязательно гитару прихватит. Мама любит его пение.
ГЕОРГИЙ, приближается вплотную: Вера, я за этот месяц весьма удачно несколько картонов замалевал. Поможешь выбрать подарок?
ВЕРА, сводит ему воротник рубашки и зажимает прищепкой: Георгий, отвыбирались мы. Не схожи наши вкусы.
ГЕОРГИЙ, пытаясь поймать руку: Вера!
ВЕРА: Всё. Всё! Дарите любую картинку, но учтите, что вашими пейзажами уже и дача, и квартира напрочь увешены. Зима, лето, осень. Озеро, лес, поля. Дача наша, дача ваша. Даже не знаю, что ещё тут можно зарисовать.
ГЕОРГИЙ: Ещё есть твой… ваш портрет.
ВЕРА: Да! Синеликая девушка с зелёными волосами? И квадратными глазницами.
ГЕОРГИЙ: Ох, какая злопамятность. Ну, все мы по молодости оригинальничали. Нет, я недавно новый написал. Почти реалистический.
ВЕРА: Всё! Георгий, прошлое в прошлом. А к тому же у меня сегодня настроение … раненой слонихи. Лучше меня не трогать. И, вообще, желательно даже не приближаться.

ВЕРА, ГЕОРГИЙ. Закатывая за собой сумку-тележку, входит НАДЕЖДА.

НАДЕЖДА: Здравствуйте, Георгий Дмитриевич! Привет, Верунь.
ВЕРА: Привет.
ГЕОРГИЙ: Здравствуйте, Надежда. Ну, как там наши Российские железные дороги? Обеспечивают график отечественных грузо- и пассажиро-перевозок?
НАДЕЖДА: Обеспечивают. Бесперебойно. И международный транзит тоже.
ВЕРА: Эх, я забыла, а ты, конечно, не догадалась – соли на заготовку купить!
НАДЕЖДА: Не догадалась, естественно. А что ж ты не позвонила?
ВЕРА: Заболталась тут.

Уносит снятое бельё в дом.

ГЕОРГИЙ, НАДЕЖДА.

НАДЕЖДА: А, с другой стороны, я сегодня пораньше со службы отпросилась. Так что всё равно она бы меня не перехватила.
ГЕОРГИЙ: Вам же крупная соль нужна? У меня ещё с полпуда бесцельно лежит, берите, сколько потребуется. Я её вам с Алёшкой пришлю.
НАДЕЖДА: Хорошо, если не жалко. Кстати! Сынок-то поступил?
ГЕОРГИЙ: Поступил.
НАДЕЖДА, крестится: Слава Богу. А куда?
ГЕОРГИЙ: Электромеханический.
НАДЕЖДА: На бесплатный?
ГЕОРГИЙ: Как же, возьмут такого оболтуса на бюджетный. И репетитора нанимали, и, вроде как, не особо по улице шатался. А один «трояк» всё равно схлопотал. Ладно, покуда папаня жив, не оставит своего недоросля. Я рад, что хотя бы в профессию его загнал. А то нынче все подряд, если не в юристы, то в психологи метят. Ну, те, которые не в экономисты.
НАДЕЖДА: Слава Богу за всё. И как говорится: «плоха та мать, что сына своего до сорока лет не выкормит». Завтра вы с ним придёте?
ГЕОРГИЙ: Как скажите.
НАДЕЖДА: Так и скажу. Я же Алёшеньку, пожалуй, с весны не видела.
ГЕОРГИЙ: Особо не изменился. Да я его сейчас с солью подошлю.
НАДЕЖДА: Спаси Господи.
ГЕОРГИЙ, уходя: Ну, всего доброго.
НАДЕЖДА: Всего наилучшего.

НАДЕЖДА подкатывает сумку-тележку к крыльцу, ей навстречу сбегает ВЕРА.

НАДЕЖДА: Ты куда?
ВЕРА: За солью. За чем ещё в этом мире?
НАДЕЖДА: Так куда ты? Георгий сейчас сына с солью пришлёт. Со своей.
ВЕРА: Пусть он свою соль себе на хвост сыпет.
НАДЕЖДА, удерживая: Ты чего? Постой!
ВЕРА: Ещё ты меня дёргать будешь!
НАДЕЖДА: Вера! Что с тобой?
ВЕРА: «Что»? «Что» со мной? Тебе, как, и вправду узнать это хочется, или ты лишь за «миру–мир» волнуешься? За то, чтобы сор из нашей избы до конца света не выносили? У неё спроси.
НАДЕЖДА: Верочка! Не забывайся – она наша мать.
ВЕРА: Только не надо мне этой твоей слюнявой сусальности! Ты не в воскресной школе с малявками «про Боженьку» гульгулишь. «Верочка», «Веруша»! Да давно ли я для всех вас «Веркой» бегала? Как-то ты слишком быстро, сестрица, перестроилась. Раз – и уже святая. Губки бантиком, юбка в пол, ах, ах, про развесёлое прошлое и не напоминайте! И куда ты только свои залежи косметики раскидала? А, может, они в дальнем углу шкафа на всякий там случай хранятся? Ну? Ну? Скажи ещё раз: «Верочка»!
НАДЕЖДА, крестится: Верочка… Господи, Господи, милостив буди нам грешным.
ВЕРА: Во-во-во! Всё так и есть. Как же меня это бесит. Просто тошнит.
НАДЕЖДА крестится: Господи, помилуй нас, грешных.

ВЕРА, садится на нижнюю ступеньку крыльца: Всё. Никаких сил больше нет. Кончилось моё терпение.
НАДЕЖДА, садится на ступеньку выше, приобнимает, гладит: Верочка. Господи, помилуй…
ВЕРА: Сестрёнка, ну как ты так легко можешь – то не верить, а то верить? Так как-то наскоро. А ведь нас с тобой советская школа воспитывала. Пионерия. Комсомол. Помнишь, какой это был праздник – по площади на Первомай в демонстрации пройти? Ведь какая это страна была, наш СССР! Всё ясно, всё понятно: учись, трудись, будь честным, и всё, о чём мечтаешь, обязательно сбудется. И мы учились, трудились. Эх, будь проклят, иуда меченый!
НАДЕЖДА: Как я поверила? Не легко, конечно же, не так всё легко. Прости, но я не сумею тебе это сейчас объяснить.
ВЕРА: И, главное, что тебе это даёт? Чем таким особым тебе твой Бог помогает?
НАДЕЖДА: Давай оставим пока. Потом, когда успокоишься.
ВЕРА: «Успокоишься»? Двадцать пять лет через забор вздыхать. Ну, да, да, – всего двадцать три! Ведь он специально тогда соседскую дачку выкупил… «Успокоишься»… А ты давай, давай, кори. Раньше-то ты только подглядывала, да подмигивала. Всё знала? Всё. Но что-то не очень-то осуждала. А вот теперь пришла пора и припечатать: «грех, ах, какой грех»! С чужим мужиком-то. А почему он мне «чужой»? Почему? Об этом тоже «грех» вспоминать?
НАДЕЖДА укачивает:Тихо, тихо.
ВЕРА: А знаешь, ты бы там, в своей церкви, помолилась бы, постучалась бы лбом об пол. Да как следует, как следует! Может, и поняла б, каково оно, когда родная мать дорогу перебежит.
НАДЕЖДА: Не надо…
ВЕРА: Да! Конечно! Так ведь и она тоже подглядывала. И сейчас подглядывает. Следит, изо дня в день, из года в год. Вот, только что: я вхожу, а она от окна не успела отшагнуть. Просто тошнит.
НАДЕЖДА: Тихо, тихо… Господи помилуй… Ну, ничего уже в прошлом не поправишь, а завтрашний день рождения никто не отменяет. Это наш мусор, только наш, и гости здесь ни при чём. Пойдём-ка, лучше поможешь мне с привезённым. Я в дороге больше всего боялась, чтобы яйца не подавились, остальное-то всё в хороших упаковках. Поднимай за колёса.

Заносят тележку в дом.

Входят АЛЕКСЕЙ с гитарой, ДАМИР с тяжёлым полиэтиленовым мешком, ВИТАЛИК.

АЛЕКСЕЙ, напевая: Я спросил у Яндекса: где моя любимая?..
ВИТАЛИК подхватывает: Яндекс не ответил мне, моргая экранОй… Ну, ты, Лёха, завинтил до невозможности.
АЛЕКСЕЙ: Ты о чём?
ВИТАЛИК: О той барышне. Ты точно беспредельщик какой-то. Конкретно маньяк.
АЛЕКСЕЙ: Кончай. Я типа познакомиться хотел. Или хотя бы запомниться.
ВИТАЛИК: Вот последнее у тебя получилось. По-полной.
ДАМИР: Куда соль ставить? Икает.
АЛЕКСЕЙ: Да там, на крыльцо.
ВИТАЛИК: И чего? К тебе возвращаемся?
АЛЕКСЕЙ: Ноу. Вхо нам там делать?
ВИТАЛИК: Так твой отец велел сразу возвращаться.
АЛЕКСЕЙ: Не парься. Сегодня мы сами по себе. Сегодня наш день, Виталя! Наш!
ДАМИР: Я там поставил. Всё? Покатили?
АЛЕКСЕЙ: Погоди, отметиться нужно. Кричит: Ольга Константиновна! Примите заказ!
ВИТАЛИК: И распишитесь.
АЛЕКСЕЙ: Ольга Константиновна!
ВИТАЛИК: Давай хором. Вместе с Дамиром: Оль-га-кон-стан-ти-нов-нааа!!!
АЛЕКСЕЙ: Вы чего, глюкнулись?
ВИТАЛИК: Раз товарищ не справляется, коллектив должен помочь.

Те же и МАТЬ.

МАТЬ: Алёшенька, ребятки, здравствуйте.
АЛЕКСЕЙ: Здравствуйте. Примите, папаня прислал.
ВИТАЛИК: И распишитесь.
АЛЕКСЕЙ: Виталик, не тупи. Познакомьтесь: Виталик, Дамир.
МАТЬ: Очень приятно.
ДАМИР: Здрасьте. Икает. Ну, так сваливаем?
АЛЕКСЕЙ: Тихо. Ольга Константиновна, вы на нас особо не фиксируйтесь. Просто мы сегодня немного «того» – отмечаем. То, что мы теперь студенты.
МАТЬ: Понятно. Тогда примите мои поздравления. А папа где?
АЛЕКСЕЙ: Кисти моет. Палитру скоблит.
ДАМИР: Так сваливаем?
АЛЕКСЕЙ: Да! Гм, до свидания, мы пошли.
МАТЬ: Алёшенька, ребятки, и куда ж вы такие? Посидели бы лучше дома.
ВИТАЛИК: А какие мы? Мы в норме.
АЛЕКСЕЙ: Тихо. Ольга Константиновна, вы нас не ругайте.
ВИТАЛИК: Не нужно нас ругать. Мы хорошие. И даже – вон – полезные.
МАТЬ: А разве я вас ругаю? Просто советую не бродить на людях в таком … смешном виде. Посидели бы где немножко, побеседовали. Да хоть бы и тут, у нас. Ну? Песни бы мне попели.
ВИТАЛИК: А какие песни вы любите? Мы для вас на любой репертуар готовы. И даже хором можем.
МАТЬ: Про хор я уже поняла. Хорошо, очень громко получается.
ВИТАЛИК: А-а! Шютка такая. Но же мы без репетиции кричали. Просто экспромт.
АЛЕКСЕЙ, перехватывает гитару, пробует: Та-тата-та…
ДАМИР: Так мы валим или тут заторчим? Икает.
ВИТАЛИК: Тсс! Садись. Неприлично сразу уходить, когда тебя вот так приглашают.
ДАМИР: Как? Икает. Как приглашают? Икает. Даже водички не предложили.
МАТЬ: Вы пить хотите? Кричит в дом: Вера! Вера! Принеси нам морс! И три стакана! Сейчас принесут. Вы подождёте? Минутку.
ДАМИР: Да, ладно! Нам, татарам, лишь бы даром.
МАТЬ: Ах вы, шутники, шутники.
АЛЕКСЕЙ: Иц, ни, сан, джи! Поехали! Меняя мотив и ритм, поёт минуты три. К нему присоединяются ДАМИР и ВИТАЛИК.\

Я иду по лужам,
Мне никто не нужен.
Мне никто не нужен,
Я иду по лужам.
Я иду по лужам,
Мне никто не нужен.
Мне никто не нужен,
Я иду по лужам….

МАТЬ, хлопает: Всё! Спасибо! Спасибо!!
АЛЕКСЕЙ: А?
МАТЬ: Спа-си-бо!
ДАМИР: Вам … не понравилось?
МАТЬ: Затрудняюсь с ответом. Скорее всего – нет. Знаете ли, мы, старики, как-то попривыкли к смыслу в текстах. Привыкли к сюжету, к драматургии в песнях. Простите уж нас.
ВИТАЛИК: Прощаем. Каждому своё. Нам – пепси, а вам … боржоми.
МАТЬ: Виталик! Ай-ай-ай!
ВИТАЛИК: Ой, вырвалось. Хи-хи.
МАТЬ: А знаете ли вы, что в песне «Имел бы я златые горы» почти тридцать куплетов? Там же целая повесть, вся жизнь человеческая излагается. В трагедии и подвиге жертвы. И настоящий «Мороз, мороз» тоже не менее длинный вариант имеет. Про жену, которая изменяет и травит мужа, про горе родителей, от того, что сына не уберегли.
ДАМИР: Ну, надо же! Икает.
ВИТАЛИК: Удивительно! И откуда вы всё это знаете?
МАТЬ: Проживёшь с моё.
ВИТАЛИК: Не, я не проживу. В наше время мужчины до пенсии не дотягивают. Экология-с! И стрессы.
АЛЕКСЕЙ, прихватывает Виталика за шкирку: А ещё и вредные привычки!
МАТЬ: Глупости, всё от желания зависит. От жажды этой самой жизни.

Те же и ЕВГЕНИЙ.

ЕВГЕНИЙ: Я очень милый местный гений. И зовут меня Евгений.
МАТЬ: О-о, Женечка, как хорошо, что ты к нам зашёл!
ЕВГЕНИЙ: Я торопился, я спешил. Чтоб он чего не натворил.
МАТЬ: Евгений, ты наш гений, чаю с нами попьёшь?
ЕВГЕНИЙ: Не могу я пить ваш чай. Мне смотреть на них печаль.
ВИТАЛИК, шёпотом: А он чего? Больной на голову?
АЛЕКСЕЙ: Ты сам чего – не видишь?
ЕВГЕНИЙ: Соберётся молодёжь – сразу глупость и галдёж. Я вас всех предупредил, кто не понял, тот дебил. Хи-хи! Ха-ха! Хо-хо!

Уходит.

ДАМИР: Ну, а если я не понял?
ВИТАЛИК: Так он же сказал – кто ты тогда. Вставай на учёт в психдиспансер. Там тебе инвалидность выдадут, и ты от армии закосишь.
ДАМИР: Я тебе сейчас самому инвалидность выдам.
ВИТАЛИК, прячется за Алексея: А я-то здесь причём? Это же он тебя за своего принял.
АЛЕКСЕЙ: Почувствовал что-то родственное.
ВИТАЛИК: Как говорится: рыбак рыбака…
АЛЕКСЕЙ: А дурак дурака!
Хохочет вместе с Виталиком, отбегая от наступающего Дамира.
ДАМИР: Сами вы! И стихами точно так же, как тот урод, базлаете.
МАТЬ: Не сметь обижать Евгения! Не сметь! Ребятишки, поймите и пожалейте: Женя работал инженером, главным инженером на литейном. А это не просто так было – ну, чтобы тебя главным инженером советского предприятия поставили. Голова очень светлая требовалась, воля, порядочность. И вот, когда началась вся эта наша «катастройка», завод закрылся, и Женя, чтобы прокормить семью, решил пойти в бизнес. С его-то верой в справедливость и честность! Взял он кредит один раз, чего-то где-то купил и… удачно перепродал. Опять взял кредит. Ещё раз купил-продал. А на третий раз нарвался на мошенников. Товар по фальшивым документам попросту украли, и Женя не смог вернуть долг. А времена-то были… Кредиторы перепродали его заём кавказцам. Женю выкрали, спрятали и пытали несколько суток. Пытали страшно. А он только старался семью не подставить. Терпел. Сколько мог, терпел… Алёшенька, ты же знаешь его сестру? Тамару? У которой Женя сейчас живёт? Их дачка такая жёлтая, там, у самого озера. Так вот, она тогда служила в милиции, в отделе по работе с несовершеннолетними. И ей кто-то сообщил, где содержат брата. Тамаре по её должности личного оружия не полагалось, но она каким-то образом уболтала, как-то уговорила, чтобы ей в оружейке выдали чей-то табельный пистолет. Ребятишки, представьте только: врывается женщина в указанный дом, двум охранникам рукоятью пробивает головы и кладёт их на пол. И выручает брата! Выручает! Он же был прикован к батарее трое или четверо суток! И они его, прикованного, всё время били, прижигали утюгом и электрошоком пытали! Вот голова-то у Жени и … отъехала. Всё тело в рубцах. Если б вы знали…
ДАМИР: Я знаю! Знаю!! Моего брата точно так же пытали!
МАТЬ: Ой, прости! Простите меня, мальчики!
ДАМИР: Окей! Это вы меня простите. И… закроем тему. Закроем.
МАТЬ: Хорошо. Хорошо. Вот… Тамару, естественно, из органов уволили… Ой, прости, милый! Замолкаю. Но вас прошу: не обижайте нашего гения-Евгения.
ВИТАЛИК: Гм, Ольга Константиновна, мы хоть и молоды, но не настолько тупы. Два раза повторять не потребуется.
АЛЕКСЕЙ: Ольга Константиновна, а напомните мне слова из той песни.
МАТЬ: Которой?
АЛЕКСЕЙ: Ну, это … «Прощание славянки».
МАТЬ: Ах, эту! Да, хорошо, Лёшенька. Напевает:

Много песен мы в сердце сложили,
Воспевая родные поля.
Беззаветно тебя мы любили,
Святорусская наша земля.

АЛЕКСЕЙ, подстраивается в мотив:
Святорусская наша земля…

МАТЬ:

Высоко ты главу поднимала,
С Богом солнцем твой лик воссиял,
Но ты жертвою подлости стала
Тех, кто предал тебя и продал.

АЛЕКСЕЙ и МАТЬ:

И снова в поход
Труба нас зовёт.
Мы вновь встанем в строй
И все пойдём на смертный бой.
Прощай, любовь моя,
В бою не забуду тебя.
Прощай, родная,
Люблю тебя я,
Вернусь, обнимешь ты меня.
Встань за веру, русская земля!

ВИТАЛИК: Йес! Что в переводе с ковбойского на казачий – «любо»!

АЛЕКСЕЙ, отставив Виталику гитару: Ольга Константиновна, ну и что бы мы без вас делали? Позвольте ручку…
МАТЬ: Алёшенька, у меня рука в муке, а у тебя нос мокрый.
АЛЕКСЕЙ: Прошу пардону…. Ольга Константиновна, всё хорошо… Только, это, я вам всё же ещё кое-что рассказать должен. Неприятно мне, но должен. Тут засада такая: мы с ребятами вчера в городе вашу Любашу видели. Она в ресторан с каким-то чёрным входила. С азером или арабом. Вдобавок очень бородатым. Ресторан ливанский, с прибабахами. Ну, то есть, и забегаловка крутая, и белых там почти не бывает. Короче, мы с ребятами чего подумали? Конкретно нехорошо выходит, ну, что у тёти Веры сын на войне этими «чертями» покалечен, полноги за Родину потерял. А тут… Типа получается, что пока племяник на реабилитации, в это время его родная тётя с таким, ну, «зверьком». Ну, встречается. Несправедливо всё это.
ВИТАЛИК: Не этично. И не эстетично.
АЛЕКСЕЙ: Вам, конечно, самим решать. Но…
ВИТАЛИК: Но вы нам только моргните. Мы этому бенладену все конечности по самую майку поотрываем.
МАТЬ: Что?! Ребята! И не вздумайте даже! Нет. Нет. Это наше дело. Наше…
Оглядываются – за спиной с подносом стоит ВЕРА.

Те же и ВЕРА.

ВЕРА: Кто пить просил?
Пытается налить, но руки дрожат, морс красным пятном растекается по белой скатерти.
ДАМИР, выпивает залпом: Ну? Всё? Теперь сваливаем?
ВИТАЛИК: Пожалуй, пора.
АЛЕКСЕЙ: Мы, Ольга Константиновна, это, пойдём?
МАТЬ: Ступайте, ребята. Ступайте.

АЛЕКСЕЙ, ДАМИР, ВИТАЛИК уходят.

ВЕРА садится на освободившийся стул: И что ты теперь? Понимаешь: дальше скрывать бесполезно.
МАТЬ: Бесполезно.
ВЕРА: А ещё ты понимаешь, что я его в дом не впущу.
МАТЬ: Понимаю.
ВЕРА: Ни в свой, ни в твой.
МАТЬ: Конечно.
ВЕРА: И Любка мне больше не сестра. Если даже она с ним завяжет, всё равно – теперь поздно. А те деньги, что я у неё на протез сыну взяла, я ей верну. Отработаю, полы пойду мыть, посуду, а верну. Ведь это ж она у своего, поди, у этого бой-френда выпросила. Фу! Фу… Тошнит… Фу! Знаешь, а пойду-ка я погуляю. И не одна.
Достаёт телефон, набирает: Георгий? А не хочешь ли ты от своих красок и лаков немного отдышаться? Да. Да. Встречаемся у сломанной сосны. Минут через семь. Да. Там и расскажу. Всё. Целую.
Матери: И никто мне отныне не указ. Взросленькая я. Самостоятельная.

Вера уходит.

МАТЬ, напевает:
Наши предки – России святые,
Отзовись, православная рать.
Где Илья твой и где твой Добрыня?
«Встань за Русь!» — кличет Родина-мать.

Ой, Господи, как же всё перетерпеть? Как перетерпеть?..
Поёт:

Но лежит богатырская сила,
Мёртвый сон застилает глаз.
Уж разверзлась глубоко могила,
Над главою грохочет гроза….

НАДЕЖДА выходит из дома с полным помойным ведром.

НАДЕЖДА: Я картошку и свеклу с морковью в борщ закинула, перцы и помидоры порезала, лук и чеснок начистила. Осталось капусту пошинковать. И зелень. Смотрит на скатерть: Ой! Что это?
МАТЬ: Морс. Вера разлила.
НАДЕЖДА: Да? А у меня даже сердце схлопнуло. Как кровь.
МАТЬ, складывая скатерть: Глупость морозишь. Насмотритесь сериалов, собственной тени пугаетесь.
НАДЕЖДА: Да у меня и телевизора нет! Этого сатанинского ящика!.. Прости.
МАТЬ, пересаживается в качалку: Ладно. Ты со мной о чём-то пошептаться хотела?
НАДЕЖДА: Да, хотела. Знаешь, сегодня поутру отец позвонил. На завтрашнее застолье напрашивался. Ты как к его появлению? Готова? Или отказать повежливей?
МАТЬ: Отчего же отказывать? Мы гостям всегда рады. Лучше ли они татарина, или хуже. Местечко за нашим столом всем найдётся.
НАДЕЖДА: Его Риточка уже неделю, как в Америке у родни, вот он и осмелел. Мне по несколько раз в день и домой, и на службу звонит. Даже к детям в лагерь съездил. Советовался насчёт подарка. Что, мол, у бабушки есть, а чего нет. Но в гости только сегодня попросился. Жалкий такой.
МАТЬ: Ещё бы.
НАДЕЖДА: Вот так-то не сладко оказалось с молодой женой старость встречать. Да и семейка у них, гм, если даже с внуками не позволяют встречаться. Что ж, такова плата за подлость. Ведь, казалось бы, что ж мы не люди были? Занесло мужика, попачкался – ну, так повинись, покайся, а не убегай, не прячься от ответственности. А он? Тишком, тишком. Трусливенько так. А сколько же грязи его Ритка на тебя при разводе вывалила… Я ж вообще тогда тебя не понимала, просто не могла, не хотела понять – как ты с ним после всего разговариваешь? С предателем-то.
МАТЬ: Оставь. Всё давно отболело, незачем бередить.
НАДЕЖДА: Да-да, конечно, я так…
МАТЬ: Не судья я ему. Сама знаешь, на мне тоже грех.
НАДЕЖДА: Мама!
МАТЬ: Поэтому закончим. Пусть приезжает, не боится. И примем, и покормим, и, если засидится, местечком до утра обеспечим. Только чтоб никаких душещипательных разговоров в сослагательном наклонении. Рассчитались. И расплатились.
НАДЕЖДА: Я настрого накажу! Хотя, думаю, он и сам соображает.
МАТЬ: Кстати: когда твой муженёк сюда с детьми поедет, может, он заодно и твоего отца прихватит? Чтоб деду электричкой не мытариться.
НАДЕЖДА: Действительно! Я позвоню Анатолию. Спасибо, мам. Пытается пойти.
МАТЬ: Погоди, Надюша! Погоди, присядь ещё. Тут, в сравнении с явлением твоего отца, посерьёзней гроза надвигается. Знаешь уже?
НАДЕЖДА, садится рядом с матерью: Догадываюсь. Мама. Мамочка. Как я за тебя болею. Когда молюсь, всегда до слёз… О-о-ой, да какой же тебе крест выпал… Мама, мама… Вера всё через «перестройку» объяснить хочет. Всю свою боль. И наши разлады. Мол, мир вокруг рухнул. Все всех предают и продают за три копейки. Повальная эпидемия подлости. Послушать только: весь мир пропал, и лишь она, Вера, не поддаётся, и за профессию, и за свои принципы до конца держится. Я-то знаю, что я для неё – ну, так, и туда и сюда ополовиненная, от проблем в церковь спряталась, вроде как юродствую. А вот Любаша уже совсем демократка конченая. Торгашка бесстыжая. Вот так все мы у Веры по полочкам и разложены, все с бирочками, как у них в лаборатории. Впрочем, это же у неё наследственное, от тебя. Ты тоже в своей провизорской среди весов и мерок жизнь провела. До сих пор суп варишь с аптекарской точностью. Только ерунда это, слишком поверхностно. Мы же по-иному разные. От иного.
МАТЬ: Я своей вины не отрицаю.
НАДЕЖДА: Ой! Мама, мамочка! Я же совсем не это имела в виду. Другое!
МАТЬ: Другого быть не может. Прекрати истерику! Давай-ка, выливай помои, и пойдём дальше готовить. Борщ-то, наверное, перекипел. И тесту пора бы подоспеть.

СЦЕНА ВТОРАЯ.
Звёздная ночь. В свете фонаря невысокие ивы, густо заплетённые диким хмелем. Водозабор – сарай с входящими и выходящими трубами – закрыт на висячий замок. Но прислонённая сбоку деревянная лестница ведёт на чердак-сеновал.

ВЕРА И ГЕОРГИЙ.

ВЕРА: Помнишь? Смеётся.
ГЕОРГИЙ: Хм-м. И не стыдно спрашивать? Всё помню. До минутки. До чёрточки.
ВЕРА: Не-а! Нисколечко не стыдно. Я только как-то вдруг попыталась сообразить: почему мы, даже через несколько лет, обязательно по одному и тому же маршруту проходим? Сломанная сосна, брошенная узкоколейка, мостик, развалины усадьбы и вот – водозаборник.
ГЕОРГИЙ: Потому что это самые никому ненужные места.
ВЕРА: Никому, кроме нас.
ГЕОРГИЙ: Кроме нас. Действительно.
ВЕРА: Давай заберёмся на чердак? Встаёт на ступеньку.
ГЕОРГИЙ: Стой! Боюсь, лестница нас уже не выдержит.
ВЕРА: Что, я так растолстела?
ГЕОРГИЙ: Что ты! Ты в чудной форме. Это я … возмужал. Представь: ты забираешься, а я – бум! – обрываюсь. Ну, и что ты там будешь без меня делать?
ВЕРА, поднимается выше: Куковать. Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку. Ой, лови – падаю!
Прыгает в объятия Георгия. Но тот, подхватив, отстраняется.
ГЕОРГИЙ: Итак, Вера, что у тебя приключилось? Тут же конец нашего, как ты говоришь, «маршрута», и тянуть больше некуда. Слушаю тебя.
ВЕРА: У-у, почему сразу так официально, так серьёзно?
ГЕОРГИЙ: Потому что вижу: ты страдаешь.
ВЕРА: Даже так?
ГЕОРГИЙ: Конечно. Днём ты была ко мне на «вы», и даже пугала настроением раненой слонихи, но уже через несколько минут позвонила, требуя ностальгического свидания. А теперь второй час дразнишься почти доступностью. Ну, и…? Что? Опять выясняете отношения с Ольгой Константиновной?
ВЕРА: Нет, не с ней. Хотя всё смогло произойти только с её ведома.
ГЕОРГИЙ: Что «всё»?
ВЕРА: Как сказать?.. А просто! Просто Любка спуталась с каким-то арабом или турком.
ГЕОРГИЙ: И что?
ВЕРА: А то! Это же объясняет, отчего она вдруг так разбогатела. А я-то, дура, не сообразила и попросила у неё денег сыну на протез. Немецкий, за три тысячи евро. По заказу в две недели выполнили. Такой удачный, что и не сразу догадаешься: идёт себе человек и идёт, чуть-чуть прихрамывая. Но ты понимаешь, что получилось?! Теперь так выходит, что моему мальчику сначала один араб жизнь искалечил, а потом другой подачку скинул. Да ещё через меня. Понимаешь? Подачку за любовницу. За содержанку… Когда сынок это узнает, он … не переживёт. И кто я-то, я в его глазах? Кто я теперь перед ним?!
ГЕОРГИЙ: Вера, тихо! А ты не додумываешь? Не наговариваешь на сестру? Лишнего. Может, всё-таки, эти деньги её? Она менеджер, старший менеджер на солидной фирме.
ВЕРА: М-м-м… Ах ты, Егорушка, Егорушка. Прости, но я только могу завидовать твоему романтическому виденью мира. Молодец ты всё-таки. А? Через столько лет пронести этакую чистоту, этакую невинность в мыслях и чувствах. Да притом – ещё каких лет! Это даже для меня слишком сильно.
ГЕОРГИЙ: Послушай…
ВЕРА: Нет, нет! Это ты послушай! Как ты сказал – «до минутки, до чёрточки»? А я помню до секунды и точки. Помню, как вы с братом вошли в нашу квартиру. Тебе двадцать три, ему – двадцать шесть. Оба высокие, светлые, с капитанскими бородками «под старину Хема», в зубах трубки. А за спиной этюдники. О, и эта смесь запахов табака и льняного масла! Вы как пришельцы были, как гости из другой вселенной. Мне ж тогда только-только девятнадцать стукнуло, и я фантастикой ещё не переболела. Поэтому я в тебя с первой секунды влюбилась. Тихо! Слушай! У меня даже температура в тот день к вечеру поднялась. И это я, я мать уговаривала, чтобы она вас под любыми, самыми нелепыми предлогами к нам в гости заманивала. Только бы тебя увидеть, голос твой услышать, кислинку твоего табака вдохнуть…. А когда … моя мать с твоим братом … сошлись, я решила дальше не жить. Только всё не могла выбрать – как именно с собой покончить. Долго, слишком долго не могла выбрать… И за своего Александра пошла, потому что всё равно не верила, что это что-то значит. Жизнь моя что-то значит. Он просил, он хотел, предлагал, а я – я только не отказала… И лишь когда сыночка к груди в первый раз прижала, когда он присосался, я вдруг как бы проснулась, как бы из летаргии вышла. Оглянулась – а вокруг ужас: муженёк мой спивается напрочь, с работы вылетел, вещи из дома тащит. Свекровь от этого звереет и во всём меня винит, по любому поводу травит. И что там моё дитя ожидало? Поэтому я его сама, сама подняла, воспитала и … на войну проводила. Рыдает.

ГЕОРГИЙ, обнимает: Вера. Вера, милая. Хорошая. Ну что ты с собой делаешь? И мною? Ну? Милая моя, что же ты делаешь?
ВЕРА, рыдает: Сыночек … узнает про деньги … проклянёт. Проклянёт…
ГЕОРГИЙ: Вера, да дам я тебе эти три тысячи, и ты их сестре вернёшь. И всё разойдётся. Правда, правда – я тут очень удачно продался на последнем вернисаже, у меня нынче этих бабок, как у дурака махорки. Не меряно.
ВЕРА: Не надо… не надо врать…
ГЕОРГИЙ: Я не вру. Э-э, так, немного привираю. Но уж пара-тройка тыщ найдётся.
ВЕРА: Да как … как я тебе … их верну? Долго … отдавать буду. Сам знаешь, сколько у нас нынче … в институте … платят. Даже завлабам.
ГЕОРГИЙ: А это забудь. После разберёмся. После. Ты, главное, сейчас успокойся. Вера. Ве-ра! А ведь твой сын мог быть моим. Правда?
ВЕРА: Прав… да.
ГЕОРГИЙ: Ну, вот и улыбнулась. Целует. Солёная ты. Как море.
ВЕРА: А твои дети … моими.
ГЕОРГИЙ: Улыбайся. Так-то лучше.
ВЕРА: Ой! Нет… Нет! Фу, фу! Как не хорошо. Да ты же теперь подумаешь, что я тебя … ради этих денег … сюда … заманила.
ГЕОРГИЙ: Ты чего? Чего городишь-то?
ВЕРА: Нет, нет! Не надо мне от тебя ничего… Прости. Я выкручусь, обязательно выкручусь… Честное слово, я тебя не за этим, я же просто пожалобиться хотела. Просто, чтобы ты меня пожалел. А не за деньги. Фу! Даже не думай!
ГЕОРГИЙ: Подожди! ловит за плечи. Ты чего? Ну, давай, соображай: как же это, при своей «чистоте и невинности», я бы смог такое заподозрить? Вот дурочка.
ВЕРА, вырывается: Сам такой.
ГЕОРГИЙ: Конечно такой. Совершенно такой. О, да ты вся дрожишь! И холодная. Брр! Это от озера. Пойдём-ка поскорей, а то, не дай Бог, ещё ангину подхватишь. Растирает руку. Ледяная! Кстати, где-то у меня заначена бутылка крымского кагора. Сейчас мы его разбавим кипятком, и кровь сразу застучит. Как в прежние времена. Хм-м, а какие мы, оказывается, с тобой оба ещё «чистые и невинные».
ВЕРА: Потому что советские. Хотя нет, ты из себя диссидента строил.
ГЕОРГИЙ: Свободный сюрреалист не мог дышать в атмосфере пошлого соц-арта.
ВЕРА: Мог, мог! Скольких ленинов ты по Красным уголкам понарисовал?
ГЕОРГИЙ: Хм-м, но даже свободные сюрреалисты должны были что-то кушать. И на что-то джинсы у фарцовщиков покупать. Американские. «Лэви Страус». Или «Супер Райфл».

Уходят.

На чердаке раздаётся звон потревоженной гитары. Потом сиплый голос: «Не мешайте спать»! И по лестнице спускается АЛЕКСЕЙ.

АЛЕКСЕЙ: Да спите вы!.. Спите… Вот так информация к размышлению… А башка-то, как назло, разламывается. М-м-м! Толи от водки с пивом, толи от этих новостей. Это ж только прикинуть, какая засада оказалась: живёшь, живёшь, и вдруг – бах! – узнаёшь такое про своего родного папаню. И даже не врублюсь, как мне теперь с ним себя везти? Да, блин, загрузили они меня сейчас по полной программе. Конкретно загрузили. Типа, тётя Вера могла бы стать моей матерью. Круто. Круто. Стоп! Стоп-стоп. А не стала, лишь потому, что … Любашка мне … почти сестра. О, блин, и тут засада! Только не догоняю: какая – сводная, единокровная? Да хоть двоюродная-троюродная! М-м-м… Сейчас у меня крышу окончательно снесёт. Стоп! Стоп-стоп. Всё отстой, но одно я знаю точно: теперь я того бенладена завалю. Никаких синяков и ссадин. Просто завалю! Как барана зарежу. За Любашку – за сестру! А чего резать? Можно же прострелить… Можно! М-м-м… Крышу сносит. Засада… Мне бы с кем переговорить. С кем-нибудь. А с кем? С Ольгой Константиновной? Нельзя! С тётей Верой? – тем более… А-а-а! С тётей Надей. С тётей Надей надо! Да, только она всё объяснит, Она же в Бога верит, значит – умная. Стоп! Только какие они мне тёти?! Они же – сёстры…

Порывается убежать, но натыкается на ЕВГЕНИЯ.

АЛЕКСЕЙ, ЕВГЕНИЙ.

ЕВГЕНИЙ: Эй! Постой-ка! Погоди! Что ты носишь на груди?
АЛЕКСЕЙ: А? Что? Крестик. Ну, идиот! Тебе ещё от меня чего надо?
ЕВГЕНИЙ: Мне не надо ничего. Лишь бы ты не бил его.
АЛЕКСЕЙ: Кого? Да я! Не твоё дело…
ЕВГЕНИЙ: Друг мой, друг мой, я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер кружит над пустым и безлюдным полем, толь как рощу в сентябрь осыпает мозги алкоголь?
АЛЕКСЕЙ: Ой, кончай пургу гнать. Я Есенина в школе прошёл, кое-чего знаю. Я, вообще, столько и такого теперь знаю.
ЕВГЕНИЙ: Мы все учились понемногу. Чему-нибудь и как-нибудь…
АЛЕКСЕЙ: Чего-тебе-от-меня-надо?!
ЕВГЕНИЙ: Я очень милый, добрый гений. И зовут меня Евгений.
АЛЕКСЕЙ: И?..
ЕВГЕНИЙ: Протерпи хотя б полдня. Будет радость для меня.
АЛЕКСЕЙ: А какого фена мне от твоей радости?
ЕВГЕНИЙ: Ты пойдёшь сейчас со мной, тихо-тихо за спиной. Мы подслушаем её, говорящую в окно: когда полная луна, говорит с луной она. Мы, узнаем про Любашу, про тебя и про папашу. Хи-хи! Ха-ха!

Уходят. На чердаке опять раздаётся звон потревоженной гитары.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Всё та же ночь. Всё та же дача.

МАТЬ сидит за длинным – приготовленным к завтрашнему приёму гостей, столом, достаёт из конфетной коробки и раскладывает старые письма, открытки, газетные вырезки. Перед ней горит керосиновая лампа.

МАТЬ: Какая тишина. Густая, плотная. И душно, очень душно. Видимо, где-то бродит гроза. Даже цикады затаились. Ага, вот и гром. Прислушивается. Однако гремело раскатисто – значит, не очень близко. Близко другое. Другая гроза. Ох, как оно всё, действительно, в нашей жизни по кругу пущено. По замкнутому кругу. Мы приходим в этот мир, растём. Лето к лету добавляем, взрослеем, стареем. Уходим в иной. А стрелки – по кругу, да по кругу. Каждый новый год в одной и той же точке сходятся. И всё-всё повторяется. Я же сама в первый раз замуж против родительской воли выскочила. Мне, дурочке, восемнадцать только-только стукнуло, я – студентка второго курса медучилища, а тут такой красивый офицер. Орденоносец. С усами, весь в ремнях, галифе синие, сапоги лаковые. Мама-то с отцом едва меня не прокляли, а бабушка, милая, плакала, жалела: «ты, мол, родительскую власть не почитаешь, за это и твои дети так же не станут почитать тебя». Но, кому тогда было слушать, если я как кошка влюбилась! Он же сильный, смелый, гордый. Не уговаривал – приказывал. И исполнять было сладко. Сладко. Так что, кому знать, если бы не такая нелепая смерть, сколько и как счастливо мы бы с ним прожили? Прислушивается. Вновь рокотнуло… Душно, очень душно. Ох… Во второй-то раз я мужа с рассуждением себе выбирала. Как же, вдове с ребёночком на руках, усы у мужчин уже не самым главным казались. Теперь умный и надёжный желался. И был такой. Был… Четырнадцать лет я страха о завтрашнем дне не ведала. Четырнадцать лет себя как за каменной стеной чувствовала. И что-то где-то в душе заленилось. Не к ней он ушёл, а от меня. От моей остылости. Вот тогда-то я и заметалась! Прислушивается. От зеркала-то свои тридцать семь, тридцать восемь уже никаким гримом не упрячешь. Если только свет пригасить. А рядом дочь-красавица расцветает, последних иллюзий лишая. Последних. Страшно стало, что всё, всё! – я уже не смогу никого больше полюбить. И стать кем-то любимой. Страшно. И отчаянно захотелось хоть один разок ещё из глаз в глаза, из рук в руки, из сердца в сердце перелиться! Один разок!.. Прислушивается. Цикады зазвенели. Значит, грозы уже не будет. Этой грозы не будет.

Занавес.

АКТ ВТОРОЙ.

Дача. Составной стол окружён разнообразными стульями, скамьями; диван-качалка завален скатертями, салфетками и полотенцами.

ВЕРА, НАДЕЖДА перебирают скатерти.

ВЕРА: Так вот, встречаю позавчера Самуила Семёныча. Идёт навстречу, важно так улыбается, всем на свете довольнёшенький, аж светится. «Как дела», – спрашиваю, – «как самочувствие?» «Замечательно», – отвечает, – «очень замечательно, только что вернулся из Дома здоровья». «Как», – говорю, – «ведь три месяца назад, тоже вернувшись из санатория, вы проклинали его какими-то совершенно страшными проклятиями? Мол, и шум там, и пьянки, и музыка до утра, и хохот, и топот». «Да, – отвечает Самуил Семёныч, – было такое. Но теперь-то меня племянница в санаторий для глухонемых устроила. Всё время тишина стояла полнейшая. Очень мне понравилось, только там отныне и стану отдыхать».
НАДЕЖДА, смеётся: Вот в жизни бы до такого не додумалась.
ВЕРА: Куда уж тебе. Надежда, давай эту белую на середину. Две синих по сторонам, а туда, на концы, что уж получится.
НАДЕЖДА, выбирая: Что получится? То и получится: направо российский флаг – бело-сине-красный, а налево … какой-то сенегальский – жёлтый с зелёным рисунком.
ВЕРА: Так… Так… Застилают. Ну, даже красиво вышло. А по какому принципу начнём сервировать?
НАДЕЖДА: Давай опять от середины. Всё лучшее здесь выставим, там обычный сервиз, а там… останки бабушкиного. Дальше можно пластиковые стаканчики. Если чего и не хватит, всегда от соседей принесём.
ВЕРА: А никого не обидим? Может, всем одинаково пластиковые?
НАДЕЖДА: Чем же обидим? Ведь нам с тобой как раз по самым краям и придётся присесть. Чтобы за всеми успевать ухаживать.

Те же, вбегает Георгий.

ГЕОРГИЙ: Я прошу… прошу прощения, но… у меня беда. Может, и не беда… Но… у меня…
ВЕРА, присаживаясь: Что? Что у тебя такое?!
НАДЕЖДА, крестится: Господи!
ГЕОРГИЙ: Там, где мы были… на водозаборе. Там мальчишки ночевали. И подпалили.
НАДЕЖДА, крестится: Господи! Я-то почувствовала запах дыма. И что?!
ГЕОРГИЙ: Нет, всё обошлось. Погасили быстро – вода-то своя, и под напором. Только чердак и прогорел сбоку.
ВЕРА: И Алёша там… ночевал?
ГЕОРГИЙ: Да.
ВЕРА: И, наверное, всё слышал?
ГЕОРГИЙ: Да.
НАДЕЖДА: А что? Что он слышал?
ГЕОРГИЙ: Всё. Поэтому Алёшка ещё ночью куда-то сбежал. Я из этих придурков вытряс, что ещё ночью. До того, как они окурком сено подожгли.
НАДЕЖДА: Так что? Что он там слышал?
ВЕРА: Отстань!!
ГЕОРГИЙ: Я и на станции, и на автовокзале был. Нигде сына не видели. Дайте попить!
НАДЕЖДА: Да, да, я сейчас принесу, сейчас принесу.

Быстро уходит в дом.

ВЕРА, ГЕОРГИЙ.

ГЕОРГИЙ: Теперь главное. Эти болваны мне признались, что вчера они предлагали Ольге Константиновне отлупить … ну, жениха, что ли? Любашиного. Вот меня вдруг и пробило: а если Лёшка, после наших с тобой разговоров, что-нибудь ещё более дурное затеял?
ВЕРА: … затеял?
ГЕОРГИЙ: Да. У нас в сундуке ружьё хранилось. Старое. Моего отца одностволка. И я не помню, патроны какие-то тоже были. Явно за сроком годности.
ВЕРА: Так, может, не выстрелят?
ГЕОРГИЙ: Хорошо бы так. Хорошо. Очень бы хорошо! Но слежавшийся дымный порох может и взорваться. Прямо в патроннике.
ВЕРА: Где ты его искал?
ГЕОРГИЙ: Я вначале запаниковал – пожар, допрос с пристрастием. Потом про ружьё… Короче, пометался по кругу. А теперь…
ВЕРА: Так ты к дороге беги, к дороге!
ГЕОРГИЙ: Вот я точно так и подумал. Только я хочу и вас попросить…
ВЕРА: Мы сейчас всё тут обойдём, всё! А ты беги к свороту от шоссе, там его ищи! Там – в лесу. А мы тут. Давай!
ГЕОРГИЙ: Вера, милая…
ВЕРА: Да беги же ты!

ГЕОРГИЙ убегает.

ВЕРА, из дачи быстро выходят МАТЬ и НАДЕЖА.

НАДЕЖДА, со стаканом в руках: Куда? Куда Георгий-то?
МАТЬ: Куда он? Что стряслось? Говори! Говори скорей.
ВЕРА: Тебе мальчишки чего вчера предлагали?
МАТЬ, присаживается, схватившись за голову: О-о-о…
ВЕРА: Алёша узнал кто Любин отец, и взял ружьё. Дедово.
МАТЬ: О-о-о…
ВЕРА, выпивая стакан: Господи… Господи, так надо же бежать! Надо искать! Всех, всех звать, пока… Господи. Крестится стаканом.
МАТЬ: Доченьки, милые мои. Бегите! Ищите, ищите этого дурачка. О-о-о… Бегите же вы! А я здесь Любашку встречать буду. Доченьки, ищите его! Милые мои…

ВЕРА и НАДЕЖДА, рванувшись, было, в одну сторону, разбегаются.

МАТЬ одна.

МАТЬ: Вот она, гроза. Наша гроза. О-о-о… Лёшенька, Лёшенька, это ж тебя за сестёр твоих рвануло. Это ж ты их распри на себя принял. Ребёнок, ты же совсем ещё ребёнок, и как же тебе такое понести? Нет, моя, моя это тягота. То самое моё дочернее непослушание проросло: «и твои дети так же не станут почитать тебя». О-о-о… Доченьки мои, доченьки, как же вам больно жить… Из-за меня больно… И Лёшенька ещё.

С огромными сумками входят ЛЮБОВЬ и АНАС.

ЛЮБОВЬ: Мамочка, с днём рождения!
МАТЬ: Ты? Вы?!
ЛЮБОВЬ, целует: С днём рождения! Знакомься – Анас. Мы твои подарки попозже тебе выдадим, чтобы при гостях. А, кстати, где все?
МАТЬ: Но как? Как вы сюда попали?
ЛЮБОВЬ: Это Анас.
АНАС: Здравствуйте. Поздравляю с днём рождения.
МАТЬ: Да, конечно рада. Рада вас видеть. Но так как вы здесь, каким образом?
ЛЮБОВЬ: Ночью в городе страшенный ливень был. С громом, с молниями. Деревья ломало. Вот мы и решили, что уж здесь своротную дорогу через лес точно залило и расквасило, на машине не проехать: у Анаса «мерседес» тяжёлый, а моя «хонда» с очень низким просветом. Ну, поэтому на электричке и рванули. А здесь оказывается вообще сухо. Как обидно.
МАТЬ: Мимо пронесло. Тучи. Мимо. Любочка, а может вы с … э…
АНАС: Анас.
МАТЬ: Да, конечно рада. Может вы с э… Анасом в дом войдёте?
ЛЮБОВЬ: Ну что ты? Дай нам воздухом надышаться.
МАТЬ: Так мы все окна откроем! Шторы только задёрнем, что бы вы с … гостем отдохнули с дороги.
ЛЮБОВЬ: Мам! Какой отдых? В такой-то день. Мы только руки сполоснём и за работу. Анас обещал приготовить настоящее сирийское «яхана аль базеля».
АНАС: Мой отец хозяин двух ресторанов в Дамаске. Но для дорогих гостей и родственников он всегда сам готовит. И многому научил нас с братьями. У вас тут газ или электроплита?
МАТЬ: Газ. А и хорошо, хорошо, пойдёмте, я вам покажу, где кухня. Пойдёмте, пойдёмте.
АНАС: Это сумки с продуктами для готовки. Тут мясо, зелень, приправы.
МАТЬ: Замечательно. Входите, входите же!
АНАС: «Яхана аль базеля» – это мясо с зелёным горошком. Немного картофеля идёт для собирания сока, но, главное, – это томаты, перец, чеснок и зелень. И, кроме пропорций, важна последовательность.
МАТЬ: Очень интересно. Да входите же вы, в конце-то концов!
АНАС: Проблемы всегда со свежим мясом. А ещё на бульон нужны говяжьи кости…
МАТЬ, пропуская Анаса: Входите! Сумки с продуктами поставьте в кухне, а остальные несите в дальнюю гостевую на второй этаж. Люба вас проведёт.
ЛЮБОВЬ: Мам, а где все? Куда ты их разогнала?
МАТЬ оглядывается: Заходи тоже поскорей.
ЛЮБОВЬ: Так где же сёстрицы?
МАТЬ: Люба, определишь э… гостя, и выйди. Срочно поговорить нужно. Срочно. И без него.
ЛЮБОВЬ: Как скажешь. А «его» Анасом кличут. А-на-сом. Заходит в дом.
МАТЬ: Хоть ананасом. Прости, Господи. Оглядев окрестности. Но как хорошо, как всё замечательно с грозой-то вышло. Господи, как хорошо.

МАТЬ, быстро входит ВЕРА.

ВЕРА: Мама, какие новости?

МАТЬ: Никаких. А что у вас?
ВЕРА: А у нас всё ананас. Пока не нашли. Я Морозовых подключила. И Тимченко. Они вокруг озера проглядят. Мы тут все договорились, что милицию вызывать до крайней необходимости нежелательно – мальчишка только-только поступил, отчислят сразу.
МАТЬ: Вера, ты это, пойди, ещё кого-нибудь где-нибудь подключи. Иди, иди.

ВЕРА: Да, иду. Как ты-то себя чувствуешь? Бледная очень. Выпей-ка ты валокордина. На всякий случай. А то…
МАТЬ: Вера, ты иди, иди.
ВЕРА: Я думаю, что мне бы тоже к лесной дороге пойти. Георгию помочь.
Мать: Правильно, правильно к дороге. Ему очень помощь нужна.
ВЕРА: А ещё…
МАТЬ: Да иди же ты! Ступай!
ВЕРА: Всё, мама, всё. Только ты выпей валокордин. Уходит, оглядываясь.
МАТЬ: Ступай же! А я выпью, выпью.

МАТЬ, выходит из дачи ЛЮБОВЬ.

ЛЮБОВЬ: А ты куда Веруську отправила? Я из мезонина увидела, но пока спускалась – её и след простыл. Где все-то? Скажи, что сегодня такое тут происходит?
МАТЬ: Сегодня? А мой день рождения.
ЛЮБОВЬ: И?
МАТЬ: И ты привела сюда этого … Юсупа.
ЛЮБОВЬ: Анаса. Послушай, я же не прошу тебя запомнить его полное имя. Не надо каждый раз выговаривать Анас Мухамет Мухсен. Только кратко – Анас. А-нас.
МАТЬ: Пусть хоть длинное, хоть краткое. Я всё равно запомнить не смогу.
ЛЮБОВЬ: Даже так? Ну, что ж, очередной каприз. На день рождения имеешь право.
МАТЬ: Никакой не каприз. А не смогу, потому что … не хочу. Не хочу видеть этого человека здесь и особенно сегодня!
ЛЮБОВЬ: Мам?!
МАТЬ: Ты услышала. Не желаю.
ЛЮБОВЬ: Ну, что ж. Тогда мы уезжаем.
МАТЬ: Только посмей. Я тебе!
ЛЮБОВЬ: Что-о?
МАТЬ: Только посмей, говорю. Вы останетесь. Но ты должна знать: вы остаётесь против моей воли.
ЛЮБОВЬ: Против воли?.. Да зачем же портить праздник? К тому же я как бы и готова уже была к … нерадостной встрече. Очень даже готова.
МАТЬ: Ты о чём?
ЛЮБОВЬ: А чего кокетничать? Вера меня ненавидит с пролетарских позиций – я, как ей кажется, слишком богата. Надежда осуждает с религиозной точки зрения – за то, что я выхожу замуж за мусульманина. Ты – за… за мою самостоятельность.
МАТЬ: Пролетарской? Религиозной? Девочки мои, как же вы меня разрываете!
ЛЮБА: Так что я совершенно не удивлена.Ещё и против твоей воли – ну, и с чего мы должны оставаться? А-а! Вы задумали нам тут судилище устроить? Попозорить меня…
МАТЬ: Люба! Остановись! Ты забываешься – перед тобой мать. Мать. Так получилось, что нет времени объяснить тебе всё происходящее, но можешь ли ты хоть раз послушаться просто на доверии. Доверии дочери к матери.
ЛЮБОВЬ: Нет. Не могу. Ты оскорбила не меня, а мои чувства. Мой выбор.

МАТЬ: Люба, Любаша, умоляю тебя, послушайся. Не ло оскорблений. Зайди в дом и займи своего … гостя. И не выходите с ним сюда до моего разрешения. До моей просьбы. Просто так надо. Любочка, прошу. Я тебя прошу.
ЛЮБОВЬ: Но… Ну… хорошо.
МАТЬ: Спасибо, доченька. Спасибо. Целует Любовь, и та забегает в дом.

МАТЬ, входят НАДЕЖДА, ВИТАЛИК, ДАМИР. У обоих юношей по синяку.

МАТЬ: Что такое? Что с вами?
НАДЕЖДА: Георгий Дмитриевич расщедрился.
МАТЬ: Он с ума сошёл –детей бить.
ВИТАЛИК: Не фиксируйтесь на нас. Терпимо.
МАТЬ: Понятно, что до свадьбы заживёт. А ты, Дамир, как?
ДАМИР: Никаких обид. Мой брат нам так же бы вломил. А то и покрепче.
НАДЕЖДА: Всё вокруг обошли. Всех соседей взбаламутили. Как сквозь воду.
ДАМИР: Лишь бы он в город не дёрнул.
ВИТАЛИК: Тогда полный абзац.
ДАМИР: Это мягко говоря.
НАДЕЖДА: Господи, помилуй. Где ещё искать? Ноги горят.
МАТЬ: Ну, так посидите, отдохните. Сам придёт. Садитесь!
ВИТАЛИК, садясь: А может он где-нибудь спит. Психанул, адреналином отравился, и теперь в отходняк расслабился.
НАДЕЖДА, села: И в самом деле? Вполне может заснуть.
ДАМИР, сел: Я тоже после ЕГЭ двое суток просопел.
МАТЬ: Как бы хорошо, если б так. Как хорошо.
ВИТАЛИК: А всё из-за этого козла.
ДАМИР: Увижу – точно замочу.
ВИТАЛИК: В очередь! Сначала я, потом ты.
ДАМИР: Мне без разницы. Я могу и потом, но три раза.
НАДЕЖДА: Господи, помилуй.

МАТЬ: А ну, прекратить болтовню! Сидите и молчите. Вам сегодня ниже травы, тише воды нужно быть. Глазами в пол. Влезли в дела чужой семьи, устроили пожар, подтолкнули товарища на безумную выходку. Схватили по синяку и сидите!
НАДЕЖДА: Да, мало вам Георги Дмитриевич поддал.
МАТЬ: Вернётся, добавит.
ВИТАЛИК: Не надо. Мы понятливые.

ТЕ ЖЕ и АНАС.

АНАС: Ольга Константиновна. Там Люба расплакалась. И рассказала.
ВИТАЛИК, приподнимаясь: Опа-на!
ДАМИР, приподнимаясь: Сам пришёл.
МАТЬ, ладонью по столу: Сидеть!!! Анасу. Я, кажется, просила не выходить до моего приглашения.
АНАС: Ольга Константиновна, я мужчина, и не могу прятаться за женщин. Я готов к любому разговору. Самому сложному. Самому.
ВИТАЛИК: А уж мы как готовы.
ДАМИР: Всегда готовы.
МАТЬ оглянувшись: Хорошо. Садись тоже. Всем сидеть!
НАДЕЖДА: Здравствуйте, я – Надежда, сестра Любы.
АНАС: Я Анас, скоро буду мужем Любы. Здравствуйте.
МАТЬ: Вот уже ладно. Садитесь же.
АНАС, садясь: Я хочу объясниться. С вами объясниться. Я знаю – в России теперь трудно быть объективным к нам, арабам, как прежде. Теперь нет той советской дружбы народов.
ВИТАЛИК: А ты чего хотел?
МАТЬ бьёт ладонью по столу: Молчи!
АНАС: Не надо ни на кого кричать. Пусть спрашивает. Чего я хотел? Я хотел бы личных отношений между каждыми… между всеми людьми. Человек должен видеть в человеке такую же личность. А не представителя клана или общины.
НАДЕЖДА: Как же быть вне своего народа, семьи? Это или ложь, или ущербность.
АНАС: Я понял. Но народы тоже разговаривают между собой, как личности.
НАДЕЖДА: И как лично вы, как к русским относились?
АНАС: Для араба есть вечные враг – «франк». Тот, чьи предки приходили к нам крестными походами. Это и европеец, и, теперь, американец. Но мы никогда не видели агрессоров в русских, никогда. Даже когда вы поддерживали появление Израиля. Но потом вы много помогали нам. Даже воевали за нас при Брежневе. Поэтому сирийцы не могут чувствовать к России ничего, кроме сердечного тепла.
ВИТАЛИК: Ах, я сейчас заплачу. Он прямо как Шахерезада. Сплошная халва. И изюм с финиками.
ДАМИР: Тогда и я тоже заплачу.
ВИТАЛИК: Если всё одинаково сладко, то чего он дома не сидит?
ДАМИР: Действительно.
ВИТАЛИК: Зачем он ест русское сало, пьёт русскую водку? Гоняется за русскими женщинами? Дамир, ты как думаешь?
ДАМИР: Я цинично думаю.
ВИТАЛИК: Очень цинично?
ДАМИР: Очень-очень. Даже сам себе ужасаюсь.
НАДЕЖДА: Ребята! Ребята! Бросаю платок между вами!
МАТЬ: Погоди. Дай мужчинам разобраться. Только всем сидеть! Не вставать.
АНАС: Спасибо. Я договорю. Сейчас в мире хозяйка Америка. Она груба, от неё всё больше войн. Но мы верим в вас, русских. Верим и ждём, что вы вернётесь к своей прежней силе. Вы нужны для мира.
ДАМИР: Виталя, а он нас разводит. Лохов ерошит.
ВИТАЛИК: Действительно. Мол, побейте за нас Америку. Кровь пролейте. Слышь, ты, кончай вилять. Вопрос конкретный, к тебе, как личности: ты что здесь делаешь? Что у тебя за бизнес? Ресторан? Тряпьё? Оружие? А, может, ты наркотой промышляешь?

ТЕ ЖЕ и ЛЮБОВЬ.

ЛЮБОВЬ, прячет руку за спиной: Что ты сказал? Что ты сказал, щенок?!
МАТЬ: Люба…
ЛЮБОВЬ: Повтори.
ВИТАЛИК: А чего он, действительно, как на уроке толерантности? Все уши в лапше.
ЛЮБОВЬ: Так ты потряси ими, похлопай.
АНАС: Что я делаю в России? Я – филолог. Славист. Работаю пресс-секретарём в представительстве. Но мой брат, правда, имеет здесь ресторан.
ДАМИР: Ну, вот и всё! Встаёт.
ЛЮБА, показывает скалку: Что «всё»? Что «всё»?! Я тебе сейчас второй фонарь засвечу!

ВИТАЛИК прячется под стол.

ДАМИР, вжимая голову: Ну, это. Что всё понятно: филолог. Славист.
АНАС, ловит руку Любови, прижимает к своему плечу: Я продолжу? Послушайте: в моей стране живут люди особого исторического чувства, философского ума и мистической души. Арабы мало склонны к насилию, хотя это странно слышать после такой ярой исламофобии, какую развернули американцы. Но вспомните: отцы вашего православия – Ефрем Сирин, Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Дамаскин – как мистики родились в нашей Сирийской пустыне. У нас не было и нет религиозных конфликтов. Ислам и христианство веками сосуществуют в мире. Самые древние монастыри никогда не подвергались нападениям. И ещё – это у нас с древнегреческого на арабский переводились Платон и Аристотель, и лишь потом – на латынь и другие европейские языки. Только вслушайтесь: «Ближний Восток». Для России это особое звучание – «ближний». Русские имели в Сирии свои земли со времён Екатерины Великой, поклониться святыням паломники приходили даже из Сибири. К революции русскими у нас было построено, не помню точно, но где-то более трёхсот гостиниц и приютов, больниц и школ. И некоторые школы существуют по сегодня! Так что русским наш восток действительно близкий. И… теперь главное. Я люблю Любашу. Вы все слышали? – Я очень её люблю. Это самое-самое главное.

ТЕ ЖЕ. За сценой шум, голоса. Вбегает с ружьём в руках АЛЕКСЕЙ. За ним ГЕОРГИЙ, СОСЕДИ.

АЛЕКСЕЙ: Не подходите! Не подходи ко мне!
ГЕОРГИЙ: Алексей! По-хорошему, по-хорошему прошу!
АЛЕКСЕЙ: Я сказал: не подходи! Я же сказал! Сказал!! Угрожает ружьём.
ГЕОРГИЙ: Алексей!
АЛЕКСЕЙ: Отвали! Оставь меня! Ты врал! Ты мне всё время врал! Я тебя ненавижу!
ВИТАЛИК, втавая: Лёха!
ДАМИР: Лёх! Ты, это, кончай!
АЛЕКСЕЙ: А вы что? Уже обделались? Пошли вон, трусы! Где? Где он?! Ну, выходи, хватит за баб прятаться. Выходи, если ты мужик.
АНАС, выходит, освобождаясь от объятий Любови: Я здесь. Здесь. Ты не кричи.
АЛЕКСЕЙ: Ты мне будешь указывать? Ты?! Вскидывает ружьё, целится. Нет, это я тебе теперь приказываю. Приказываю…

Пауза на общем выдохе. Молча рвущуюся Любовь удерживают Надежда и Вера.

АНАС: Что ты хочешь? Что я тебе сделал?
АЛЕКСЕЙ: И ты… ты тоже… сделал. И все. Все вы! Из-за вас всё вокруг так несправедливо. Всё подло. Ложь, ложь. Ненависть. Предательство. Я сдал ЕГЭ, я всё ответил. Но на собеседовании мне задали четыре вопроса! И все не по программе. Лишь бы завалить. И завалили. Ха-ха! А рядом такого же «чёрного» как ты за уши вытаскивали. На бюджет. Что я совсем тупой? Или слепой? Да я всё вижу! Вижу! Обводит ружьём вокруг. Я же сказал: стоять! Всем стоять!!
МАТЬ, потихоньку подходит: Алёша, Алёшенька. И это – всё? Всё, что тебя обидело?
АЛЕСЕЙ: Нет! Не только, не путайте меня. И не подходите! Или я выстрелю. В него выстрелю! Опять целится в Анаса. Ещё шаг! Шаг!
ГЕОРГИЙ: Сынок! Сынок, послушай: патрон старый, разорвёт патронник. Ты себя покалечишь.
АЛЕКСЕЙ: А мне плевать. Плевать! Пусть и меня. Тоже. Но должна же быть в мире справедливость?!
МАТЬ: Должна. Должна, Алёша. И она есть.
АЛЕСЕЙ: Нет! Её нет! Нигде! Вы куда? Я выстрелю.
ГЕОРГИЙ: Ольга Константиновна, не надо. Пусть говорит.
АЛЕКСЕЙ: Да, я скажу. Скажу… всё несправедливо. Плевать на собеседование. Мелочь. Частный случай. Но… тоже обидно. И я не буду мириться. Это вы, вы трусы! Все трусы! Вы все всегда отступаете. Уступаете. Во всём! У вас отняли вашу силу, украли деньги, власть, славу. Честь. Забирают землю. Родину. Будущее. И прошлое. У вас почти ничего не осталось, а вы только отступаете и уступаете. А я не хочу. Я хочу сопротивляться. И я сделаю, сделаю это.
МАТЬ: Алёшенька, но ты ошибаешься … с врагом.
АЛЕКСЕЙ: Плевать! Пусть. Возможно… Но я должен это сделать. За справедливость. За … вас. Всех вас, трусов…
МАТЬ: Ладно. Только прежде посмотри на Любашу. Посмотри ей в глаза. В глаза сестре. Ну? И в чём твоя справедливость? В её боли? В чьей-то боли разве твоя справедливость?!
АЛЕКСЕЙ, зажмурясь, отворачивается, приопустив оружие.

ТЕ ЖЕ. Появляется ЕВГЕНИЙ, раздвинув стопившихся, как завороженный медленно идёт на АЛЕКСЕЯ, встаёт перед ним на колени.

ЕВГЕНИЙ, берётся за конец ствола, направляет на себя: Не надо. Их не надо. Лучше меня. Меня убивайте! Меня!! А жену с сыночком не трогайте. Они ни при чём. Я, я виноват – меня убивайте! Бейте. Я прошу вас! Всё равно денег нет… Зажимает голову руками. Бейте! Убивайте! Убивайте меня. Семью только не трогайте! Их пожалейте… пожалейте… меня … убивайте… только меня….

МАТЬ, бросается к ЕВГЕНИЮ, прижимает голову к себе, гладит: Женя, Женечка, милый. Тихо. Тихо. Всё хорошо. Никто никого не убивает. И не бьёт. Тихо. Алексею. Убери ружьё, спрячь. Видишь, как ты его напугал?
АЛЕКСЕЙ: Я… я же не хотел…
МАТЬ: Положи и иди ко мне. Иди сюда.
АЛЕКСЕЙ, уронив ружье, шагает и тоже встаёт на колени: Я не хотел. Не хотел … напугать. Рыдает.
МАТЬ, гладит обоим головы: Вот и хорошо. И славно. И справедливо. Встаёт. Ещё и день рождения. То же праздник.
ГЕОРГИЙ поднимает ружьё, отступив, переламывает и разряжает, потом жмёт руку АНАСУ.
ЛЮБОВЬ: Ну почему? Почему вы меня все осуждаете? Неужели я для вас уже совсем чужая? Вера, да разве когда забуду, как ты водила меня в кино на мультики, как ты сидела надо мной ночами и держала за руки, когда я болела ветрянкой, разве забуду? А ты, Надежда? Ты делала со мной уроки, занималась музыкой. Учила готовить. Но теперь вы меня сторонитесь, теперь я вам как чужая. А в чём? Разве на мне вина, что жизнь изменилась? Страна вокруг изменилась. Просто всё теперь другое. Так дайте же мне пожить, позвольте мне пожить моей, слышите, моей судьбой! Может быть, я тоже прокляну это время. А, может, оно станет моим счастьем. Моё время… наше время…

Любовь прижимается к матери. Вплотную к матери встают и Вера с Надеждой, обнимаются.

Вначале тихо, затем громче звучит «Прощание славянки».

ЗАНАВЕС.