ХОРОШИЙ СОСЕД

Монопьеса

2026

ДЕЙСТВУЙЮЩИЕ ЛИЦА:

ДМИТРИЙ – 58 лет

Комната в обычной городской квартире. Вечер. Уютно, но местами беспорядок: стопки книг, очки на журнальном столике, чашка с давно остывшим чаем. На подоконнике – засохшая герань в горшке. На полу под ногами Дмитрия старая коробка из-под обуви.

ДМИТРИЙ. Первое правило – никогда не спорить и не доказывать обратное. Правило второе – говорить коротко, медленно и спокойно. Третье – задавать только простые вопросы. Четвёртое – перенаправлять внимание мягко. Пятое правило – использовать «якоря» памяти. Шестое – сохранять зрительный контакт и тёплый тон. И седьмое правило – заботиться о себе. Заботиться о себе.

Я заплакал в автобусе вчера. В переполненном 081-ом. Сижу, смотрю в окно, а слёзы просто текут. Никто не заметил, или просто все сделали вид, что не заметили. Всё-таки не принято у нас рыдать в публичных местах. Тем более взрослым мужикам. Мне пятьдесят восемь лет, как-никак. Стыдно. Ведь с юных лет мне говорили – ты мужчина; держи себя в руках; будь сильным; не плачь. А ещё, конечно, же «Мужик должен…»! И дальше огромный список того, что я кому-то должен. Сколько раз я это слышал. От отца, от мамы, от совсем неизвестных мне людей и даже от самого себя.

Меня зовут Дмитрий, можно просто Дима. Хотя ещё недавно я был Димочкой. Только она могла меня так называть. С обязательной протяжкой на букву «И». Ди-имочка.

Мы познакомились в 1992-ом, в очереди за хлебом. Да, банально, но именно так. Очередь, декабрь, холод собачий, все злые, а хлеба дают по полбуханки в одни руки. Я стоял и грезил о батоне. Не о женщине, не о великой любви, а о нормальном нарезном батоне, желательно ещё тёплом. Я тогда в аспирантуре торчал, стипендия – смех, подработок не было. Она встала сразу за мной. Я даже не заметил её сначала. Только слышу – кто-то бесконечно шмыгает носом. Ещё так громко, подолгу. А потом слышу, она в очередной раз сморкается и говорит куда-то в сторону: «Господи, когда это кончится? Я уже третий час мёрзну. У меня ног нет». И вот тогда я обернулся. Потому что голос у неё был такой… не жалобный, а сердитый, но при этом весёлый. Сердито-весёлый какой-то. Понимаете? Она не ныла, она ругалась, при чём ругалась как сапожник, но с интонацией, будто рассказывает анекдот. Она всегда злилась только так. Мы с ней поэтому никогда не ссорились и не скандалили. Это было просто невозможно. Потому что всегда в её словах появлялась та самая анекдотская интонация. Можно так сказать – анекдотская? Не суть. В общем, вся наша ссора тут же сходила на нет.

А на первое свидание мы пошли в театр. Правда так и не встретились. Оля сказала, давай встретимся у шестой колонны театра оперы и балета. Не вопрос. Прихожу в назначенное время к театру, весь при параде, с цветами, с билетами. «Лебединое озеро», чёрт бы его побрал. Начинаю считать колонны, а их пять. Нет шестой! Я и так посмотрел, и сяк посчитал, театр обошёл, вдруг у них с чёрного входа колонна затерялась. Нет шестой, хоть убей. Оказалось, она перепутала театры. Я её ждал у оперного, а она пришла к театру музыкальной комедии. Мобильных телефонов тогда не было, поэтому созвонились уже только на следующий день. И долго-долго смеялись. Я и сейчас смеюсь, когда вспоминаю. Но смех этот стал другим. Потому что теперь она путает не колонны и театры.

Время странная штука. Ты живёшь и зачастую не понимаешь, что, возможно, прямо сейчас лучший период твоей жизни. Самый счастливый, но ты не знаешь об этом. Ты поймёшь это только спустя годы. Это и есть то самое пресловутое «раньше было лучше». У нас всё было так хорошо. Пожалуй, даже слишком хорошо. Мы были счастливы все эти тридцать четыре года. Вместе.

Всё началось незаметно. Она не смогла вспомнить имя своей одноклассницы. Встретила её случайно в городе и не могла назвать по имени. То ли Аня, то ли Алина, то ли Валя. Виду не подала, но как только домой пришла сразу мне рассказала. Она очень расстроилась из-за этого. Но разве я мог тогда понять, что это только начало? У каждого же бывает такой момент, когда ты не можешь вспомнить чьё-то имя. Я сейчас не говорю про важных людей: маму, папу, дочку, сына… мужа. Я говорю про абсолютно не важного для тебя человека. Или слово. Знаете такое чувство, когда слово вертится на языке, но тебе никак не удаётся его вспомнить. Для этого даже отдельный термин придумали – прескевю. С французского означает – почти увиденное. Почти увиденное. Вот только я ничего тогда не заметил.

Затем Оля потеряла ключи от дома. Вернее даже не потеряла, нет. Потерять – это же значит чего-то лишиться, перестать обладать чем-то, не сохранить, не сберечь. Обронить случайно на улице, оставить на лавочке или ещё что-нибудь в этом роде. А она просто забыла, куда положила. И это тоже было тем самым «звоночком». «Звоночком», который я пропустил. Но как я мог подумать, что это важно? Это же всё такие мелочи. С кем не бывает!

Ей сейчас пятьдесят пять. Всего пятьдесят пять. Врачи разводят руками: «Раннее начало. Обычно после шестидесяти пяти риск Альцгеймера резко возрастает, а сейчас ещё рано». Рано.

Мы занялись профилактикой. Ходили на прогулки, плаванье, пару раз даже сходили на танцы. Бачата. (Танцует.)Оля всё время смеялась надо мной. Я совершенно не умею танцевать, но специально для неё делал все движения отчётливо. По крайней мере пытался. Кик бедром. Это такие движения бёдрами вниз и вверх. (Показывает.) Или ку́лито. Нет, это не то, о чём вы могли подумать. Это такое круговое движение всё теми же бёдрами. Вот так. (Показывает.) Мне было всё равно что я выгляжу комично и нелепо. Я просто хотел, чтобы она улыбалась. И она улыбалась.

Ещё мы читали книги, решали головоломки, сканворды, заучивали стихи. Я даже и не знал, что есть так много прекрасных стихотворений:

Ещё не раз вы вспомните меня
И весь мой мир волнующий и странный,
Нелепый мир из песен и огня,
Но меж других единый необманный.

Красиво. Это Николай Гумилёв. Последнее, которые мы с ней выучили вместе.

Начали соблюдать диету: рыба, орехи, зелень, ягоды. Без молочки и сладостей. Последнее ей давалось сложнее всего. Она у меня сладкоежка. Всегда приходила из магазина с пачкой пряников или вафель. Как подросток, ей Богу. Она ещё у меня такая миниатюрная, что ей всегда давали лет на десять, а то пятнадцать меньше её реального возраста. Маленькая собачка – до старости щенок. Услышал однажды эту поговорку и понял, что она очень подходит для моей Олечки.

Врач сказал, что профилактика поможет компенсировать негативное влияние болезни. Затормозить её и не будет тяжёлых последствий в ближайшие годы. Годы – так он сказал. Но всё развивалось слишком стремительно.

Пока она спала, я читал ночами статьи, форумы, искал контакты хороших клиник. Записывал как нужно себя вести в таких ситуациях. В итоге, я составил список правил. Никогда не спорить и не доказывать обратное. Говорить коротко, медленно и спокойно. Задавать только простые вопросы. Перенаправлять внимание мягко. Использовать «якоря» памяти. Сохранять зрительный контакт и тёплый тон.

Я думал, что если делать всё правильно – то всё будет хорошо, мы со всем справимся. Я же муж. Я должен защищать. Я показал этот список врачу, он сказал, что это всё правильно и попросил добавить ещё одно правило – заботиться о себе. О себе, понимаете? О себе, а не о ней. Вот так он сказал. И добавил, что нужно начать откладывать деньги на пансионат. Я его чуть не ударил. Какой ещё пансионат! Это моя жена. И я буду бороться за неё. Есть же правила!

И они действительно работали… до поры до времени. А потом эти правила стали просто словами. Я их повторял, как молитву, а она… её становилось всё меньше. Всё меньше той Оли, которую я знал.

Как будто болезнь решила посмеяться надо мной. Выбрала самую светлую, самую тёплую женщину и забрала её у меня по кусочкам. Сначала мелочь: ключи не там положила, имя одноклассницы не вспомнила. Потом вычеркнула целые годы.

Дольше всего работали «якоря». Вещи, которые имели для неё эмоциональную ценность, и вызывали положительные эмоции. Вот этот список. (Достаёт из кармана свёрнутую бумажку.) Я написал его год назад.(Разворачивает бумажку, читает.) Ключи, кольцо, фотография дочки, отпариватель, брелок в виде граната… и я – муж. Теперь это просто бумажка, но я всё равно ношу её с собой. Даже не знаю зачем, если честно.

Все предметы из списка я хранил в коробке. Вот в этой. (Показывает коробку.) Кроме себя, конечно, и отпаривателя. Он не помещался ни в одну коробку, поэтому я отдельно таскал с собой распылитель от него. Это такая штука откуда выходит пар. Вам может показаться странным наличие в списке отпаривателя. Но Оля его просто обожала. Я подарил ей его на какой-то праздник. После этого отпариванию в нашем доме подвергалось всё. Абсолютно всё! Шторы, одежда, скатерти, постельное бельё, даже мебель. Где-то вычитала, высокая температура пара убивает пылевых клещей. А когда разглаживать уже было нечего, она просто водила им по разным предметам. Да, выключенным отпаривателем. Всё зашло настолько, что для неё время стало измеряться именно отпаривателем. (Голосом жены.) «Соседка пришла спустя час как я отпарила одежду». «Я отпаривала шторы уже двадцать минут, когда ты пришёл с работы». Такие вот у неё причуды. За это её и любил. (Бьёт себя по голове.) Нет, неправильно. Не любил, а люблю. Люблю. Несмотря ни на что.

Поднимает с пола коробку из-под обуви. Открывает её. Достаёт брелок.

Ещё один «якорь». Брелок. В виде граната. Безделушка, но она везде носила этот брелок с собой. Ещё до появления Леночки, мы с Олей путешествовали по Армении. Люблю вспоминать эту поездку. Армения, без преувеличения, особенное место. В этой стране крайне сложно найти клочок земли, о котором не было бы сложено легенд и преданий. (Подражая армянскому акценту.) «Вот за той долиной есть город, там жил Пушкин. А вон ту гору видишь? За ней монастырь, там останавливался Наполеон во время похода в Палестину. По словам предков он очень хвалил наш семейный виноградник! Сирели́ у́нкер (дорогой друг), поехали я угощу тебя». И так они готовы рассказывать про любой овраг и любую ложбинку. Они всё это помнят, передают эти знания через поколения. Для них это почему-то по-настоящему важно. Нас с Олей это поражало. Мы зачастую не знаем имена своих прабабушек и прадедушек, а для них преемственность – это целая традиция.

Был последний день нашей поездки, и мы поняли, что ничего не взяли на сувениры. Долго бродили по базару и не могли выбрать чего-то стоящего. Коньяк – клише, сладости – съел и забыл, специи – будут лежать без дела. И в друг Оля увидела этот брелок. Не нужная побрякушка, но ей понравилась. Она хотела, чтобы у неё осталась память о этой удивительной поездке. И по началу она действительно была. Память. Она разглядывала брелок и рассказывала. О Наполеоне, о виноградниках, об армянских традициях.

Достаёт из коробки ключи.

А это ключи. Те самые. Которые она «потеряла» тогда. Помните? Я рассказывал. Она пришла домой, хлопнула себя по лбу: «Дима, я не могу найти ключи! Возможно, я выкинула их вместе с пакетом из магазина». Я тогда обыскал всё. И помойку обошёл, и двор, и подъезд. Нашёл их через три дня в её сумке. В маленьком кармашке для мелочи. Она положила их туда и забыла. Тогда мы просто посмеялись над её рассеянностью и на этом всё закончилось. Теперь же на ключах висит бирка. Как на багаже в аэропорту. Написано от руки, крупными буквами, чтобы можно было прочитать без очков. Я сделал это после того дня. Я вернулся с работы, а её нигде нет. Ни дома, ни у соседей, ни в магазине. Я обзвонил всех её подруг, которых знал, работу, больницы. Всех поставил на уши! Её нигде не было. Три часа я её искал. А потом мне позвонили из полиции. Я сразу подумал: всё, конец. Приехал. Оля сидела в отделении и пила чай из пластикового стаканчика, а как увидела меня – сразу заплакала. Она вышла из дома и потерялась. Не могла вспомнить ни куда она шла, ни как ей вернуться. Бродила по дворам в совсем другом районе и пыталась узнать наш дом. Потом отчаялась и набрела на отделение полиции. Зашла к ним и попросила о помощи. Благо они смогли найти мой номер телефона. Она потом долго извинялась, говорила, что пыталась вспомнить входную дверь нашего дома, но так и не смогла. На следующий день я прикрепил к ключам бирку и написал наш адрес. И свой телефон. Она сначала обиделась, сказала: «Ты ещё бубенчик мне на шею повесь!». Всё это она говорила своей фирменной сердито-анекдотской интонацией. Но я объяснил, что это скорее не для неё, а для меня. Чтобы я не волновался. Она посмотрела на меня, вздохнула и приняла.

Достаёт из коробки фотографию.

А это – Леночка. Тут на обратной стороне написано «Папе и маме. Чтобы помнили, какая я была красивая». Ей тогда было семь лет. Она написала это розовым карандашом. Надпись со временем почти стёрлась. Написано криво, с ошибками. «Кросивая» через «о». Я её тогда поправил, но Лена ответила, что красивым можно писать с ошибками. Лена очень похожа на мать. Вся в неё. Тот же разрез и цвет глаз, нос, та же привычка поджимать губы, когда сердится.

Я протягивал Оле эту фотографию. Она брала её и расплывалась в улыбке. Я говорил: «Посмотри, какая красивая девочка. Расскажи о ней» – и она рассказывала. Иногда даже почти верно. Говорила, что Лена любила читать, что она была вредная, что однажды разрисовала фломастером все обои в коридоре. Так всё и было. А потом в какой-то момент Оля перестала рассказывать. Просто молчала, глядя на фотографию. Смотрит, улыбается, но молчит. Я не знаю, что она там видит. Может, ту самую девочку с розовым карандашом. Может, себя молодую. Я не спрашиваю. Потому что иногда лучше не знать. Иногда важно просто видеть, что она улыбается.

Сейчас Лена уже взрослая. Ей тридцать три. Как принято говорить – возраст Христа. Живёт в Питере. У неё своя жизнь. Когда Лена приезжала в последний раз, Оля её не узнала. Спросила: «А вы кто?». Лена улыбнулась, отшутилась, но я видел, как у неё задрожал подбородок. Лена звонит каждый вторник. Спрашивает: «Как она?». Я отвечаю: «Нормально». И мы замолкаем. Потому что… что ещё тут сказать? Больше она не приедет. Я это знаю. Она это знает. Мы оба знаем. Но я всё равно каждый вторник жду её звонка. Казалось, что ситуация с Олей должна была сделать нас ближе, но получилось ровно наоборот. Лене тяжело приезжать сюда. Не потому, что она не хочет видеть маму, а потому, что ей больно видеть её такой. Я это понимаю. Ей, как и мне хочется запомнить Олю другой. Той, которая отпаривала шторы, которая смешно ругалась, которая смеялась над моей бачатой и путала театры.

Достаёт из коробки кольцо.

Нет, это не обручальное. С обручальным кольцом, конечно, тоже связано много приятных воспоминаний, но это кольцо другое. Оно не золотое, не серебряное – так, дешёвая бижутерия. Я купил его для Лены через месяц после знакомства. Я тогда был аспирант, денег нет, а хочется сделать что-то такое значимое. Чтобы она поняла, что я настроен серьёзно. Я три дня ходил вокруг лотка с украшениями. Приценивался, делал вид, что мне нужен браслет или цепочка. Продавщица уже начала подозревать, что я собираюсь их обворовать. На третий день я набрался смелости и сказал: «Покажите то кольцо. Маленькое, с цветочком». Она показала. Я спросил: «А оно прочное? Не сломается?». Продавщица посмотрела на меня, вздохнула и сказала: «Молодой человек, если вы собираетесь делать предложение, то берите лучше золотое». А у меня не было на золотое. Совсем. Я тогда ещё подумал, может, не надо? Может, глупо буду выглядеть с низкопробным кольцом? Но всё равно купил. Купил. Завернул в бумажку. Положил в карман и носил там две недели. Всё ждал подходящего момента. А момент всё никак не наступал. То она уставшая, то я боюсь, то вдруг покажется, что слишком рано. Мы тогда ещё толком не жили вместе, только встречались.

В итоге я подарил его, как оказалось, в знаменательный день. В тот день она впервые в своей жизни сварила суп. Я пришёл к ней в комнату в общежитии, а она стоит над кастрюлей, вся в морковке, и плачет. Я уж думал, случилось что-то. А она говорит: «Дима, я сварила суп! Сама! Смотри». И показывает мне кастрюлю. Я посмотрел. Там просто – пиши пропало. Но она была так счастлива, так горда собой, что я не смог сказать ни слова против. Я просто достал из кармана эту бумажку, развернул, надел ей кольцо на палец. Она была так счастлива. Тем не менее это не спасло меня от её супа. Пришлось есть и нахваливать. Я в жизни никогда столько не врал. «Вкусно?» – Конечно! «Тебе точно нравится?» – Разумеется! «А тебе какие супы больше нравятся?» – Теперь только твой! «С собой возьмёшь?» – Да…

Она носила это кольцо много лет. Даже когда у нас появились нормальные, золотые, она не снимала это. Кольцо сначала позеленело. Потом потемнело. Цветочек стёрся. Но она всё равно его носила. Оля до сих пор иногда может вспомнить тот день. Один из немногих. Но в её версии этой истории пропал один важный элемент.

Убирает все предметы обратно в коробку.

Этот элемент – я. Странно, да. Как будто кто-то взял и вырезал моё лицо из её воспоминаний. Когда она первый раз спросила меня, где её муж – я чуть не сошёл с ума. Тогда я ответил, что я и есть её муж. Она очень разнервничалась, хотела убежать из дома, кричала, что я обманываю её. Я хотел её успокоить, но она отбивалась от меня как от врага. Я до сих пор вспоминаю тот день как страшный сон. И не забуду его уже никогда. А она забыла. Забыла спустя пару часов. Это просто сумасшествие. Когда Оля спросила о своём муже второй раз – я ответил, что не знаю где он и попросил побольше рассказать о нём. Поначалу это были какие-то небылицы. Об Америке, о кино, о Диком Западе. И потом я понял, что она пересказывает мне фильм «Человек с бульвара Капуцинов». А её муж во всей этой истории теперь – Билли Кинг. Николай Караченцов. Вот так. Тридцать четыре года совместной жизни, а я проиграл ковбою. (Смеётся сквозь слёзы.)

Я её очень люблю. Но я не мог больше. Она просыпалась ночью, искала своего Билли Караченцова, падала, била посуду… Я держался полгода. Потом сдался. Отвёз. Я отвёз свою жену в пансионат. Случилось всё так, как и говорил врач в самом начале. Теперь каждый день живу с мыслью о том, что я предатель. О том, что я должен был выдержать, справиться. А я не смог.

Теперь хожу к ней в пансионат три раза в неделю. И представляюсь соседом. Да. Просто соседом. Уж пусть лучше я буду приятным незнакомцем, чем она испугается собственного мужа. Пускай, которого она и не помнит. Она сама даёт мне имена. Я захожу, говорю: «Привет соседка! Давно не виделись!». Она долго смотрит на меня и говорит: «Серёжа!» или «Андрюша!». Откуда она их берёт – не знаю, но ещё ни разу она не назвала меня Димочкой. Ни разу. Но я не теряю надежды. Каждый раз, когда захожу в пансионат, шепчу сам себе, что сегодня Оля обязательно назовёт меня правильно.

Иногда она может спросить, что-то вроде: «А что Ельцин? Он ещё президент?». На дворе 2026-ой, а она застряла где-то в прошлом. Я прошу её рассказать, о том, что она помнит, и она рассказывает о событиях 1996-го так, будто это было вчера. Чеченская война, Ельцин переизбран на новый срок, Майкл Джексон в Москве, Танька-сестра наконец-то вышла замуж, не стало папы. Как будто для неё и не было этих тридцати лет.

Бывает, что она берёт мою руку и говорит: «Ты хороший сосед. Спасибо, что приходишь». И у меня сердце разрывается от счастья. Потому что в эти моменты я чувствую себя ближе к ней. Почти как раньше, когда она меня помнила. И я верю: где-то внутри, очень глубоко, она всё ещё моя Оля.

Мне пятьдесят восемь, и я боюсь только одного, – а вдруг и я начну забывать? Кто тогда останется с нашими воспоминаниями? Никто? Всё исчезнет? Два человека любили друг друга и один из них забыл. А второй… второй помнит за двоих. И пока я помню – она не ушла насовсем. Потому что любовь – это не когда тебя помнят. Любовь – это когда ты помнишь. За двоих. За всю жизнь.

Я не боюсь быть для неё всего лишь хорошим соседом. Потому что иногда именно в этом «всего лишь», прячется вся любовь, которая у нас осталась.

Я всё ещё здесь. Она всё ещё здесь. И мы всё ещё вместе.

Занавес

Екатеринбург

2026