Алексей Бухаровский
ИСТОРИЯ ГОРОДА ГЛУПОВА
(по мотивам романа М. Салтыкова-Щедрина История одного города)
Действующие лица:
Брудастый — градоначальник, чиновник без возраста
Письмоводитель — пожилой сердобольный человек
Байбаков — часовщик, любитель выпить
Винтергальтер — немчура, мастер органщик
Архивариус — древний, как и сам город, старик
Девица — юная распутница лет осьмнадцати
Дама — женщина забальзаковского возраста
Обыватель — штаб-офицер в отставке лет пятидесяти
Головотяп — древний предок Глуповцев
Рукосуй — древний предок Глуповцев, помельче Головотяпа будет
Столичный офицер — красавчик, лощёный, юный, наглый
Мальчонка — подросток, бесхитростный, наивный
Граждане города Глупова — конченные
Действие первое
Картина первая
Случалось ли вам бывать на каком-нибудь старом вещевом складе или в архиве. Тяжёлый дух этого места трудно с чем-либо перепутать. Здесь вековая пыль висит в воздухе непроглядным туманом, режет глаз и першит в горле. Пахнет не то сыростью, не то мышами, а всего вернее, и тем, и другим. Что касаемо солнечного света, он в такие, вышеописанные места не заглядывает. Темнота. Темнота кромешная правит в таких вот укромных хранилищах. Старая рассохшаяся мебель зловеще скрипит на все лады, пачки туго перевязанных документов, сложенных в высоченные пирамиды, падают сами собой, пугая рыжих усатых тараканов. Жуткое место, что уж тут говорить, а если это к тому же по предназначению своему и не склад вовсе, а резиденция градоначальника, тут уж и призадумаешься.
Вытянув вперёд руку со свечой, приставным шагом, обходя кипы толстенных папок и стопки разномастных по формату и значимости пожелтевших от времени документов, шаркает по кривым половицам письмоводитель, за ним, боясь потеряться, поспешает германский инженер по фамилии Винтергальтер, в его руках объёмный саквояж.
Винтергальтер (говорит с акцентом). Покатите. Я есть нифитеть ништо.
Письмоводитель. Поспешите, батюшка. Вы извольте за мной идтить, след в след.
Винтергальтер. Зашем мы есть тут?
Письмоводитель. Сейчас. Сейчас вы сами всё изволите лицезреть. Уж как мы вас заждались. Дело то… Дело то крайней важности. Безотлагательное дело, стало быть. Поспешайте, батюшка. За мной. След в след.
Винтергальтер. Я поспешать, поспешать, но сашем? Я есть инжениур, мастер органных тел.
Письмоводитель подходит к массивной двери, осветив тусклой сальной свечой таинственный ход, находит дверную ручку и, вздохнув, крестится.
Письмоводитель. Ну что, батюшка? Готовы?
Винтергальтер. К шему я есть быть готов?
Письмоводитель, взявшись за дверную ручку, дрожит всем телом. Осторожно открывает массивную дверь.
Письмоводитель. Вот. Вот извольте видеть.
Дверь отворилась, взвизгнув тонким омерзительным скрипом, взору иностранного специалиста предстала следующая картина. За письменным столом восседал во всём своём великолепии и парадном мундире градоначальник города Глупова — Дементий Варламович Брудастый. В правой руке он твёрдо сжимал гусиное перо, которое, время от времени, скрипело по бумаге, левая кисть его была сжата в кулак, коим он вдруг громко стукнул по столу. Весь вид чиновника высочайшего ранга внушал трепет. Даже не сразу бросалось в глаза, что голова его, отделённая от тела, лежит рядом на столе. Лежит абсолютно молча и хмурится.
Винтергальтер (вглядевшись). А! ААААА! Майн гот!
Письмоводитель поспешно закрывает дверь.
Письмоводитель. Вот, батюшка. И не говорите. И я, право, чуть Богу душу не отдал, когда впервые увидал такое. А уж часовщик Байбаков и вовсе чувств лишился.
Винтергальтер. Что есть Байбаков?
Из вороха бумаг на четвереньках вылезает часовщик Байбаков.
Байбаков. Василием зовут меня, Ивановым сыном, по прозванию Байбаковым. Глуповский цеховой. У исповеди и святого причастия не бываю, ибо принадлежу к секте фармазонов, и есмь оной секты лже-иерей. Судился за сожитие вне брака со слободской жёнкой Матренкой и признан по суду явным прелюбодеем, в каковом звании и поныне состою.
Винтергальтер (опешивший от внезапного появления часовщика).Гутен абенд, хер Бабайкин.
Байбаков. Хер Байбаков. А впрочем, один хер!
Винтергальтер. Как же так есть, что у ваш городничай колофа не на месте?
Байбаков. Поначалу-то ничего и не предвещало.
Письмоводитель. На том, на нужном месте голова его была. Вот вам крест. На плечиках держалась, аккурат промеж двух эполетов.
Байбаков. Как щас помню день его прибытия в наш достославный град!
Картина вторая
Площадь перед резиденцией градоначальника заполнена пёстрою толпою нарядных граждан города. Все в предвкушении нового главы Глупова. Духовой оркестр играет мазурку. Улыбки ни сходят с довольных, хоть и глупых, лиц обывателей. Разговоры они ведут промеж собой исключительно культурные, не хуже чем в Санкт-Петербурге.
Девица. А хорош ли он собой?!
Дама. Говорят, ужасно хорош!
Девица. Экий красавчик, да на нашу голову!
Обыватель. Определённо, он умница!
Дама. И прежний городоуправитель был хорош, но этот…
Девица. Да этот определённо лучше! Ведь он новый!
Дама. Безусловно!
Обыватель. Он ещё более красавчик и более умница прежнего, иначе зачем бы его к нам послали?!
Дама. Определённо!
Девица. Ой! Как же нам глуповцам повезло!
Дама. Чудесное везение! Я абсолютно согласна!
Обыватель. Нам, хочу отметить, нам, глуповцам, вообще везёт на градоначальников! Ведь верно же?!
Дама. Да-с! Один лучше другого!
Девица. А иначе и быть не может!
Обыватель. Мы! Глуповцы! Достойны самого лучшего!
Дама. Да я полутра сегодня рыдала от умиления! Как же нам повезло уродиться в Глупове!
Девица. И я! И я рыдала от счастья! Если бы не была я Глуповкой, то и жить-то незачем мне было на этом свете!
Обыватель. А я, как потомственный, коренной Глуповец, сегодня встал на колени и долго, искренне ликовал!
Дама. Ликовали на коленях?!
Обыватель. И ещё немного на боку ликовал, когда коленки затекли! Такое счастье, такое счастье в нашем славном городе!
Девица. И я! И я сегодня ликовала! Два раза!
Все танцуют, не скрывая своих чувств, обнимаются и целуются. Среди горожан царит восторг и предвкушение нового, неведанного счастья.
Обыватель. Ура!
Дама. Ура!
Девица. Ура!
Внезапно перед восторженной толпой появляется новый градоначальник — Дементий Варламович Брудастый. Лицо его искажено гримасой негодования. Фигура чиновника напряжена, как будто неведомая пружина внутри стремится взбунтоваться, выпустив наружу скрытую от глаз несведущих лавину деятельной энергии и устроить нечто неописуемое по масштабу и последствиям. Мазурка засбоила, вскоре оркестр и вовсе смолк. Глуповцы замерли в недоумении. В звенящей тишине вдруг раскатисто, громом грянул голос нового градоначальника.
Брудастый. Не потерплю!!!
Произнеся это, новоприбывший развернулся и, показав толпе свой тыл, решительно удалился в кабинеты городской управы.
Девица. Как же… Как же это? Говорили, что красавчик?
Дама. И умница…
Обыватель. Что лучше прежнего…
В толпу неведомо откуда врывается Письмоводитель. Он тяжело и шумно переводит дух, прежде чем молвит.
Письмоводитель. Едва новый градоначальник пересёк пределы нашего Глупова…
Письмоводитель пытается отдышаться.
Обыватель. Что?
Дама. Что произошло?
Девица. Да говорите уже!
Письмоводитель. Едва он въехал в город, сразу же высек всех ямщиков!
Девица. Высек?
Дама. Всех?
Обыватель. Ямщиков?
Письмоводитель. Я же говорю вам! Высек! Всех! Ямщиков!
Обыватель. Но позвольте… Ну как же так? Едва прибывши! Ни с того, ни с сего!
Дама. Мы, Глуповцы, между прочим, к такому обхождению не привычны!
Девица. Мы себя не на помойке нашли!
Обыватель. Мы, Глуповцы, а не какие-нибудь там… Да-с! Нашёл, понимаешь, быдлятину!
Дама. Мы, подикася, не лаптем щи хлебаем!
Девица. Не пальцем деланные!
Письмоводитель. И, главное, токмо две фразы за всё время от него и слышали.
Обыватель. Ну-ка, ну-ка!
Дама. Чё он там вякал?
Девица. Да не тяни кота за яйца! Чего он там базарнул?
Письмоводитель. Не потерплю! И…
В этот момент из городской управы раздаётся громогласный ор нового градоправителя.
Брудастый. Разорю!
Письмоводитель. Ага! Не потерплю и разорю! И боле ничего.
Обыватель. Ну, так нельзя. Что ж это такое! Фыркнул и затылок показал!
Дама. Ладно бы затылок. Жопой к обществу повернулся и пошагал!
Девица. Нешто мы затылков не видали! Да мы всякое видели!
Обыватель. А ты по душе с нами поговори! По-людски!
Дама. Ты лаской-то, лаской-то пронимай!
Девица. Ты пригрозить-то пригрози, да потом и помилуй!
Обыватель. А какие прежние-то были начальники, любо-дорого!
Дама. Всё приветливые, да добрые!
Девица. Да красавчики, и все-то в мундирах!
Обыватель. Вот помните беглого грека Ламврокакиса?
Письмоводитель. По описи глуповских градоначальников значится под номером 5.
Дама. А помните, как приехал на должность бригадир Баклан?
Письмоводитель. По описи глуповских градоначальников оный значится под номером 6.
Девица. Каким молодцом он на первом же приеме выказал себя перед обывателями. Какую речь сказал.
Обыватель. Натиск, — сказал он, — и притом быстрота, снисходительность, и притом строгость. И притом благоразумная твердость. Вот, милостивые государи, та цель или, точнее сказать, те пять целей, которых я, с Божьею помощью, надеюсь достигнуть при посредстве некоторых административных мероприятий, составляющих сущность или, лучше сказать, ядро обдуманного мною плана кампании!
Дама. И как он потом, ловко повернувшись на одном каблуке, присовокупил: А по праздникам будем есть у вас пироги!
Девица. А этот что! Фыркнул какую-то нелепицу, да и был таков!
Обыватель. Нет! Если хочешь сечь, секи, но ведь нужно и обхождение соблюдать.
В руках у Дамы появляются розги.
Дама. Вот прежние-то начальники и секли, и недоимки взымали, но ведь они, бывало, так мило обратятся: Братцы! Или там… Робята!
На лицах всех присутствующих появляются улыбки умиления. А Обыватель и вовсе услужливо наклоняется и подставляет под розги свой зад, чем тут же воспользовалась Дама, со свистом обрушив на него розги.
Обыватель. А! Аааа! И больно, и приятно одновременно.
Девица. Да потому что с уважением к людям!
Девица забирает из рук дамы розги и с размаху бьёт ими по заду Обывателя.
Обыватель. А! Аааа! За что?!
Девица (ласково). За дело, братец.
Все, включая Обывателя, умилённо улыбаются.
Обыватель (мечтательно). Брааатец.
Толпа горожан мечтательно произносит: «Брааатец!, — и расходится восвояси.
Картина третья
В сумрачном и зловещем здании городской управы мастер органных дел Винтергальтер, бережно поддерживаемый за руки письмоводителем и часовщиком Байбаковым, с удивлением слушает историю приезда градоначальника Брудастого в Глупов.
Винтергальтер. И что же быть дальше с вашим нащальником? И с вашим Глуповым кородом?
Письмоводитель. Увы! Последующие события не только оправдали общественное мнение обывателей, но даже превзошли самые смелые их опасения. Новый градоначальник заперся в своем кабинете, не ел, не пил и все что-то скреб пером. По временам он выбегал в зал, кидал мне кипу исписанных листков, произносил: «Не потерплю!», — и вновь скрывался в кабинете.
Винтергальтер. Жить в короде стало лукше?
Байбаков. Ага! Держи карман шире!
Письмоводитель. Неслыханная деятельность вдруг закипела во всех концах Глупова! Частные пристава поскакали! Квартальные поскакали! Заседатели поскакали! Будочники позабыли, что значит путем поесть, и с тех пор приобрели пагубную для здоровья привычку хватать куски на лету. Хватают и ловят, секут и порют, описывают и продают… А градоначальник все сидит и выскребает всё новые и новые понуждения…
Байбаков. По всему-то городу гул и треск проносятся из одного конца в другой, а над всей этой сумятицей, словно крик хищной птицы, царит зловещее: «Не потерплю!».
Письмоводитель. Глуповцы, конечно, ужаснулись. Припомнили генеральное сечение ямщиков, и вдруг всех озарила мысль: а ну, как он этаким манером целый город выпорет!
Байбаков. Розги-то, батюшка мой, ещё то удовольствие, всяк бежит от такого-то угощения!
Письмоводитель. Потом стали соображать, какой смысл следует придавать слову «не потерплю!»
Байбаков. А какой тут смысл? Какой? Не всякому ведомый! Вот какой смысл!
Письмоводитель. Наконец, прибегли к истории Глупова, стали отыскивать в ней примеры спасительной градоначальнической строгости, нашли разнообразие изумительное… Но ни до чего подходящего все-таки не доискались.
Винтергальтер. А какта ваш нашальник лишился колофа?
Письмоводитель. Немного спустя после приезда и бурных перемен им произведённых. Я, вошедши утром с докладом в его кабинет, увидал такое зрелище: градоначальниково тело, облеченное в вицмундир, сидело за письменным столом, а перед ним, на кипе недоимочных реестров, лежала в виде щегольского пресс-папье совершенно пустая градоначальникова голова… Пустая! Порожняя голова!
Винтергальтер. Так он так тафно сидит?
Письмоводитель. Давненько.
Винтергальтер. Нато было дохтора…
Письмоводитель. Призвали, призвали тотчас… Призвали на совет главного городового врача и предложили ему три вопроса. Во-первых, могла ли градоначальникова голова отделиться от градоначальникова туловища без кровоизлияния? Во вторых, возможно ли допустить предположение, что градоначальник снял с плеч и опорожнил сам свою собственную голову? И третье — возможно ли предположить, чтобы градоначальническая голова, однажды упраздненная, могла впоследствии нарасти вновь с помощью какого-либо неизвестного процесса?
Винтергальтер. Што есть предпринял лекарь?
Письмоводитель. Эскулап задумался, пробормотал что-то о каком-то «градоначальническом веществе», якобы источающемся из градоначальнического тела…
Байбаков. Но после, видя сам, что зарапортовался, от прямого разрешения вопросов уклонился.
Письмоводитель. Ссылался на то, что тайна построения градоначальнического организма наукой достаточно еще не обследована.
Байбаков. Неслыханная весть об упразднении градоначальниковой головы в несколько минут облетела весь город.
Письмоводитель. Из обывателей многие плакали, потому что почувствовали себя сиротами, и сверх того боялись подпасть под ответственность за то, что повиновались такому градоначальнику, у которого на плечах, вместо головы, была пустая посудина.
Байбаков. Другие хотя тоже плакали, но утверждали, что за повиновение их ожидает не кара, а похвала.
Письмоводитель. Мнения разделились.
Байбаков. Все заволновались, зашумели и, пригласив смотрителя народного училища, предложили ему вопрос: бывали ли в истории примеры, чтобы люди распоряжались, вели войны и заключали трактаты, имея на плечах заместо головушки порожний сосуд?
Письмоводитель. Смотритель подумал с минуту и отвечал, что в истории многое покрыто мраком; но что был, однако же, некто Карл Простодушный, который имел на плечах хотя и голову, но все равно как бы порожний сосуд, а войны вел и трактаты заключал.
Байбаков. Выходит, что порожняя голова для начальственных чинов в деле не препятствует, и должность пустоголовый вполне занимать может.
Винтергальтер. Так пошему он без голофы?! Расфе не хотели фы её постафить на место?!
Байбаков. Хотели! С этим и послали за мной.
Письмоводитель. Решили, ежели природным способом её не прирастить, то может хоть слесарным методом прикрутить на надлежащее место.
Байбаков. Будучи разбужен в ночи, отправился я, в сопровождении полицейского, к градоначальнику нашему. Пришедши, застал его сидящим и головою-то в руках поигрывающим. Обеспамятев от страха и притом будучи отягощен спиртными напитками, стоял я безмолвен у порога, как вдруг господин градоначальник поманили меня рукою к себе и подали мне бумажку. Тут я чувств и лишился!
Письмоводитель. Вот она, та бумазея!
Письмоводитель, достав помятый клочок бумаги из кармана, читает.
Письмоводитель. Не удивляйся, но попорченное исправь.
Байбаков. Как только пришёл я в себя, понял, что всё это не сон, а взаправду, и передо мною безголовый! Хотел я, право, бежать, да был удержан. А господин градоначальник вдруг подали мне собственную свою голову.
Винтергальтер. Дас ист фантастиш!
Байбаков. Рассмотрев ближе голову, данную мне, я понял, что в ней, как в пустом ящике, заключён небольшой органчик, могущий исполнять некоторые нетрудные музыкальные пьесы.
Письмоводитель. Пьес этих было две: «разорю!» и «не потерплю!».
Байбаков. Но так как в дороге голова несколько отсырела, то на валике некоторые колки расшатались, а другие и совсем повыпали. От этого самого господин градоначальник не могли говорить внятно или же говорили с пропуском букв и слогов. Как ни старался я выпавшие колки утвердить, но столь мало успел в своем предприятии, что при малейшей неосторожности колки вновь вываливались, и господин градоначальник могли произнести только: «п-плю!». В сей крайности вознамерились они сгоряча меня на всю жизнь несчастным сделать, но я тот удар отклонил, предложивши господину градоначальнику обратиться за помощью к мастеру этот механизм создавшему.
Винтергальтер. И хто есть мастер, што сей механизмум сотворил?
Письмоводитель. Вы-с.
Письмоводитель вынимает из кармана визитку.
Байбаков. Я нашёл её в голове, подле органчика.
Письмоводитель (читает визитку). Господин Винтергальтер — органных дел мастер.
Винтергальтер. Не мошет быть. Я создавать свои органчики для увеселения! Развлечения публик! Кто есть самоуправец, что сувать мой механизмус в колофа фаш бургамистр и посылать его на служба?
Письмоводитель. Сие нам неведомо.
Байбаков. Неведомо.
Письмоводитель. Но ежели там…(указывает пальцем вверх) решили, что для нас такой начальник будет лучше, значит, так оно и есть.
Винтергальтер. Вы послали за мной? Штопы я щинить колофа?
Байбаков. Да я бы сам её в лучшем виде исправил…
Письмоводитель. Слышали мы уже эти оправдания! И видели тот конфуз!
Картина четвёртая
Площадь города Глупова. Горожане, зевая, прохаживаются взад и вперёд. Ведут промеж собой непринуждённые беседы. В облике граждан прослеживаются перемены. Нет былого подобострастия, наглость и невежество появились в их речах и манерах.
Девица. Говорят, градоначальник из папье-маше сделан.
Дама. А голова его фарфоровая. Изнутри пустопорожняя.
Обыватель. Да-с. Не продуманно с головой. Опасно.
Девица. Отчего же опасно?
Дама. Чего бояться-то? Она же пустая.
Обыватель. Опасно, что фарфоровая. Не ровен час, запнётся, и вдребезги.
Девица и Дама понимающе кивают головой. Внезапно на площадь вбегает градоначальник Брудастый. Он разительно отличается от прежнего своего обычного поведения. Весел, игрив и даже улыбается. Позади него бежит Байбаков, ревностно следя за передвижением начальника и особо за работой головы.
Брудастый. Здорово, братцы!
Горожане в восторге хлопают в ладоши. Брудастый словно на пружинках совершает круговой променад по площади.
Брудастый. Ха! Ха — ха! Ха-ха-ха-ха!
Девица. Красавчик!
Дама. Хорош!
Обыватель. Да он просто умница!
Брудастый. Ах ты, ешки–матрёшки! Денёк-то какой!
Девица. Ваша правда! Денёк нынче замечательный!
Дама. Просто чудо, что за погоды стоят в Глупове!
Обыватель. Солнышко так и играет лучиками в вашем присутствии!
Брудастый снова делает круг по площади, Байбаков неотступно следует за ним, нарочито открывая рот вместе с Брудастым и артикулируя каждое его слово.
Брудастый. Ах ты, ешки–матрёшки! Денёк-то какой!
Девица. Ой! Я, право, и не помню, когда в Глупове так хорошо было!
Дама. Да просто чудо! Этот… Баден-баден и то такой погодкой не славится!
Обыватель. В Париже, в Париже погоды много хуже! С вашим-то управлением у нас тут завсегда ясно будет!
Брудастый заходит на третий круг, всё так же взволнованно оптимистичный.
Брудастый. Ах ты, ешки–матрёшки! Денёк-то какой!
Девица. Да… Хорошо нынче…
Дама. Тепло…
Обыватель. И мух, как не странно, мало…
Байбаков незаметно подкравшись к градоначальнику сзади, что-то перещёлкивает в его голове. Брудастый, подскочив на месте, начинает пританцовывать.
Брудастый. Добрый день, счастливый час, ноги сами идут в пляс!
Градоначальник начинает неистово плясать. Что за танец он исполняет, неведомо, ибо все фигуры и па перемешаны промеж собой. Так мог танцевать вождь племени Тумба-юмба, вызывая дождь, и одновременно Людовик XIV, прозванный соотечественниками «Королём-Солнце», выступая в Пале-Рояль, однако многие элементы этого танца выдавали в нём стремительный и вольнодумный краковяк.
Брудастый. Ох-ох-ох! Что ж я маленьким не сдох?! А теперь вот не дай Бог!
Горожане так потрясены переменами в своём высочайшем начальнике, что сами вступают в спонтанный танцевальный баттл, чем немало поражают Брудастого. Пытаясь переплюнуть своих подданных Глуповцев, он нечаянно ударяется головой и замирает недвижим. Однако вскоре, ожив, начинает нараспев вещать:
Брудастый. Неее… Не! Нееее! Нееееееее! Не потерплююююю!
Горожане в испуге разбегаются. Лицо градоначальника мимикрирует, ежесекундно меняя выражение своё от ангельски-благоговейного до бесновато-ужасающего. Байбаков стремится что-то подкрутить в голове Брудастого, но получает от него оплеуху и ретируется, как побитая дворовая Жучка, поджимая вместо хвоста фалды своего сюртука.
Брудастый. Не потерплю…Ёшки-матрёшки! Ох! Ах! Не потерплю! Ах, как не потерплю! За, За, Зааапорюююю!
Брудастый, раздобыв розги, принимается гоняться за горожанами и сечь их нещадно. В пылу исполнения телесных наказаний он снова ударяется головой, падает без чувств, и часовщик Байбаков утаскивает его прочь волоком, взявши за ноги.
Картина пятая
Резиденция градоначальника. Винтергальтер держит на коленях голову Брудастого. Часовщик Байбаков и Письмоводитель подсвечивают ему ремонтируемый объект.
Винтергальтер. Расфе можно вмешаться в мой тонкий механизмус? Свой нефежественный отвёртка?! Фы тут фсё переиначить?! Поломать! Фашу мать!
Байбаков (виновато). Я же как лучше желал. На благо общества…
Винтергальтер. Плакими намерениями вымощена тарока в ад!
Письмоводитель. Экий ты, братец, рукожоп! Ну, видано ли дело, в турбо-дизель Мерседес ты с киянкою полез!
Байбаков. Чего?
Письмоводитель. Я говорю, куда ты со свиным-то рылом и в калашный ряд!
Байбаков. А! Эх… Виноват. Деталей нужных под рукой не было, а то бы я изладил.
Письмоводитель. Изладил… Изгадил!
Байбаков. Я же на благо общества, ради всего Глупова…
Винтергальтер. А что вообче знащит имя фаш горот? Глупоф! От щего такой названий?!
Письмоводитель. О! Об этом лучше всего вам расскажет наш архивариус.
Из кучи бумаг, на изумление Винтергальтера, словно навозный жук, выползает архивариус.
Архивариус. Честь имею. Я есть городской архивариус, получаю в месяц два рубля содержания, совокупно с троими моими предшественниками, неумытными устами дерзнули воспеть хвалу славному граду нашему. Не имея дара стихослагательного, положась на волю Божию, стали излагать достойные деяния недостойным, но свойственным нам языком, избегая лишь подлых слов. Думаю, впрочем, что таковая авантюрная наша затея простится нам ввиду того особливого намерения, которое мы имели, приступая к ней.
Архивариус, шаркая туфлями по полу, подходит к ближайшей стопке, видимо, ценных исторических бумаг, состоящей из пачек пожелтевших и потрёпанных листов, аккуратно перевязанных бечёвками. Наклонившись, он тянет одну из нижних пачек, при этом роняя верхние. Пыль взлетает к потолку, от чего все присутствующие, включая самого виновника пыльной бури – архивариуса, чихают. Чихают громко и многократно.
Архивариус. Вот-с. Извольте. Летопись.
Архивариус развязывает пачку документов и, взяв в руки первый же из них, тот, что сверху, внимательно осматривает раритет. Посредине листа, точнее, распространившись на три четверти некогда целого листа, зияет дыра с неровными зазубренными краями.
Винтергальтер. Позвольте. Што есть тут читать? Такумент испорчен!
Архивариус. Мыши. Мыши — стервецы этакие. Понадкусывали. Но в общих чертах суть разобрать можно.
Усевшись на кучу папок, кряхтя и вздыхая, Архивариус начинает читать.
Архивариус. Был в древности народ, головотяпами именуемый, и жил он далеко на севере, там, где греческие и римские историки и географы предполагали существование Гиперборейского моря. Головотяпами же прозывались эти люди оттого, что имели привычку «тяпать» головами обо все, что бы ни встретилось на пути. Стена попадется — об стену тяпают; богу молиться начнут — об пол тяпают. По соседству с головотяпами жило множество независимых племен, но только замечательнейшие из них поименованы летописцем, а именно: моржееды, лукоеды, гущееды, клюковники, куралесы, вертячие бобы, лягушечники, лапотники, чернонёбые, долбежники, проломленные головы, слепороды, губошлепы, вислоухие, кособрюхие, ряпушники, заугольники, крошевники и рукосуи.
Винтергальтер. Рукосуи? Бабайкин, фы тошно рукосуй! Фсё поломать… Фашу мать!
Архивариус. Ни вероисповедания, ни образа правления эти племена не имели, заменяя все сие тем, что постоянно враждовали между собою. Заключали союзы, объявляли войны, мирились, клялись друг другу в дружбе и верности, когда же лгали, то прибавляли «да будет мне стыдно», и были наперед уверены, что «стыд глаза не выест». Таким образом взаимно разорили они свои земли, взаимно надругались над своими женами и девами и в то же время гордились тем, что радушны и гостеприимны. Но когда дошли до того, что ободрали на лепешки кору с последней сосны, когда не стало ни жен, ни дев, и нечем было «людской завод» продолжать, тогда головотяпы первые взялись за ум.
Картина шестая
На лесную лужайку выходит несуразно одетый, но самодовольный мужик, явно головотяп. Словно цапля, расхаживает он взад и вперёд, гордый и высокомерный. На полянку выходит другой мужик, ещё более странный, чем первый, и поведение его загадочное, боязливо-суетное. Присматривается он к головотяпу, но приблизиться опасается.
Головотяп. Ты чего это? А? Чего тут промышляшь? Ты ведь слепород, небось?
Мужичок машет головой в знак отрицания.
Головотяп. Чё это нет, када да! Уж точно ты не с наших буишь, не головотяп!
Мужичок машет головой то в знак согласия, то вдруг, опомнившись, в знак отрицания.
Головотяп. Вон голова-то у тя кака, не нашенская. Не нашенская у тя, грю, голова. Не головотяпская!
Мужичок снова машет головой то соглашаясь, то отрицая сказанное.
Головотяп. Ну, точно же слепород?
Мужичок, было, снова замотал головой, да как завизжит.
Рукосуй. Рукосуи мы!
Головотяп. А! Так чё молчал-то? Я-то думал… Что ты слепород, а ты вона как… Рукосуй! Хотя по мне одно и тоже — сам кривой, рябая рожа!
Головотяп начинает громко смеяться, указывая пальцем на рукосуя. Тот, обозлившись и осмелев одновременно, подбегает к головотяпу, но тут же получает от него удар головой прямо в темя. Падает навзничь, разбросав руки и ноги в стороны.
Головотяп. Куда те против головотяпа, эх!
На полянку выбегает группа мужичков. Все, как один, странные и малахольные.
Головотяп. Буите тяпаться?!
Мужички мотают головами в разные стороны.
Головотяп. А куды вы денетесь-то?!
На поляну выбегает ещё больше народу. Образом все смахивают на чучело огородное, только оное поприличнее одето будет.
Головотяп. Ишь чего! Ишь чего удумали! Ишь чего они удумали! Всем скопом на меня…
Мужички, собравшись в кучу, шумно и непонятно бормочут, обсуждая сложившуюся ситуацию. Затем часть из них перебегает на сторону Головотяпа.
Головотяп. То-то!
Встав супротив друг друга, две группы сходятся. Под аккомпанемент странной народной песни они размашисто мутузят друг друга руками и ногами. Падают. Встают. Падают сызнова. Всякий, кто в пылу потасовки приближается к Головотяпу , получает от него удар головой и уж более не подымается. Когда вокруг Головотяпа остаются лежать недвижимо все остальные странные мужички, включая и тех, что бились на его стороне, на полянку выбегают ещё головотяпы и сильно начинают сокрушаться, что не поспели к битве.
Головотяп. Ну, где вас черти носят? Пришлось самому всех перетяпать!
Головотяпы, чувствуя за собой вину, смотрят в землю. Главный Головотяп громогласно объявляет.
Головотяп. Надобно нам над всеми верх взять! Будем с соседями до тех пор головами тяпаться, пока кто кого перетяпает.
Головотяпы довольно ухмыляются. Главный Головотяп обходит поверженных им врагов и смотрит каждому в лицо, иных подымает, словно тряпичную куклу, рассматривает и снова бросает на то место, где и взял.
Головотяп. Слепороды и рукосуи вроде кончились. А вот гущееды, ряпушники и кособрюхие ещё того, огрызаются. Чтобы одолеть оных супостатов, прибегнем к хитрости.
Головотяпы оживлённо шепчутся. Повторяя «… К хитрости!».
Головотяп. Когда встанем друг супротив друга стеной, пустим на кособрюхих солнышко.
Головотяпы оживлённо шепчутся. Повторяя «… Солнышко!».
Головотяп. Пущяй знают, что солнышко за нас!
На поляну вбегают кособрюхие. Головотяпы начинают махать руками, направляя солнечные лучи кособрюхим в глаза, те щурятся. Затем кособрюхие, сняв с себя одежду, начинают ею ловить солнечные лучи, да плохо у них выходит. Увидев, что солнышко не ловится, они падают на колени пред головотяпами.
Головотяп. То-то же! Теперяча буит всё, не как давича! По-нашенски усё будет! По-головотяпски! Для начала… Для начала Волгу толокном замесим, потом теленка на баню затащим, опосля в кошеле кашу варить станем, потом козла в тесте утопим, свинью за бобра купим, да собаку за волка убьём, лапти растеряем да по дворам искать станем!
Головотяпы и примкнувшие к ним кособрюхие ликуют при каждом новом предложении главаря Головотяпа.
Головотяп. Потеряем шесть лаптей, а сыщем семь! Рака с колокольным звоном встретим, щуку с яиц сгоним, комара за восемь верст ловить сходим!
Убиенные рукосуи и прочие, кряхтя, встают, неожиданно ожив.
Рукосуй. А чего комара-то ловить, коли он у пошехонца на носу сидит?!
Головотяп подходит к Рукосую и тяпает его головой, тот падает.
Головотяп. Знать, надо так!
Головотяпы и разномастные народы повторяют как заклинание: «Знать, надо так!».
Головотяп. Потом батьку на кобеля променяем, острог блинами конопатить станем, блоху на цепь прикуём, после беса в солдаты отдадим, небо кольями подопрём.
Рукосуй в бреду, на последнем издыхании вопит:
Рукосуй. А дале-то что?
Головотяп. А дале поглядим, что из этого всего выйдет!
Головотяпы и прочие хлопают в ладоши и ликуют, одобряя пламенную речь Головотяпа.
Картина седьмая
Резиденция градоначальника. Винтергальтер прилаживает голову градоначальника Брудастого к его же туловищу. Часовщик Байбаков, Письмоводитель и Архивариус с замиранием сердца ждут результата его работы.
Винтергальтер. Какой необыщный занятий были в трефности. И што есть с этого фсего полущилось?
Архивариус. Да ничего не получилось. Не вышло проку с их хлопот! Щука опять на яйца села; блины, которыми острог конопатили, арестанты съели; кошели, в которых кашу варили, сгорели вместе с кашею. А рознь да галденье пошли пуще прежнего: опять стали взаимно друг у друга земли разорять, жен в плен уводить, над девами ругаться. Нет порядку, да и полно. Попробовали снова головами тяпаться, но и тут ничего не доспели. Тогда надумали искать себе князя для всеобщего, соответственно, верного, единолично демократичного, либерально-аморального, деспотично-узурпаторского, диктатурно-одобряемого управления.
Винтергальтер. Я так и не понимать, пощему город назват Глупоф? По локика весч, он должен зваться Головотяпск.
Архивариус. Так поначалу так и задумывалось, но после, когда все пошли князя себе искать, чтобы он имя, значит, командовал, он, стало быть, Князь, им и определил! Дескать, какие вы головотяпы? Вы же глупцы! Так и сказывал! Глупцы!
Винтергальтер. И что?
Архивариус. Да и всё. Все восторженно согласились с обретённым Князем и пошли искать болотину поглубже да потрясинестей. Чтоб, прям, погибель, а не болотина!
Винтергальтер. Защем?
Архивариус. Как зачем? Чтобы город на той болотине строить. И назвали его, как им и велено, Глупов.
Винтергальтер. Майн год.
Писмоводитель. Батюшка. Ваша милость. Ты бы не отвлекался. Поскорее бы голову прилаживал, а то вона что…
Винтергальтер. Што?
Байбаков. Тело-то без головы — того, тоскует. И ужо… ужо пованивает.
Письмоводитель. Портится тулово в бездействии, а какое действо возможно без головы?
Архивариус. Всем известно. Без головы — одно только разложение.
Винтергальтер, закончив укрепление безмолвной головы на туловище градоначальника, вздыхает.
Винтергальтер. Не можно карантировать ресультат. Колофа сильно повреждён плахой ремонтом.
Письмоводитель замахивается на часовщика Байбакова, Архивариус пинает Байбакова под зад.
Байбаков. Я же как лучше хотел… За ради общества…
Винтергальтер. Мастер Баибайкоф имел шмелость применить к колофе сфой фантазий, тепрь колофа исполнять мотиф на трукой лад.
Письмоводитель. Какие евоные фантазии, нам ведомо! Выпороть бы его не мешало!
Архивариус. Колесовать! На дыбу!
Винтергальтер что-то переключает на затылке градоначальника, раздаётся громкий, характерный звук запуска системы на компьютере.
Письмоводитель. Молчит. Молчит головушка-то…
Винтергальтер. Нато штать…Иметь терпений!
Голова внезапно открывает глаза и произносит:
Брудастый (сузив веки). Нихао!
Письмоводитель (замахиваясь на Байбакова). Ты какие запчасти в голову-то напихал?
Байбаков. Какие были, те и употребил.
Брудастый. Это что же такое деится? А? Я вас спрашиваю! Зашёл намедни в трактир. Взял стакан чаю и пирог с сёмгой. А пирог-то вовсе и не с сёмгой, а с заячьими потрохами! И чай тряпкой половой воняет!
Письмоводитель. Ты и мысли свои в голову подпустил?!
Байбаков. Да вовсе нет! Я, напротив, из головы всех тараканов и клопов дустом повывел!
Письмоводитель. А вшей своих подпустил! Вот они с твоей бошки в голову начальника мыслишки-то и перенесли!
Винтергальтер. Тихо! Сейчас должно исполнить мелодий!
Брудастый. Не… Нееее… Неееееее Пооооо Теееее… Ю!
Архивариус. Чего-с?
Письмоводитель. Говорит, что не потеет.
Архивариус. И то слава Богу.
Брудастый. Непотеп нерепотер непулю- ю — ю — ю — ю лю — ююю! Не потереблююююю! Не потереблю! Не по те ре блю! Не потереблю!!!
Архивариус. А сейчас чего-с?
Письмоводитель. Говорит, не потеребит.
Архивариус. И то верно. Чего зря-то теребить? Толку всё одно нет.
Байбаков. Не потеет. Не теребит… Горюшко-то какое.
Винтергальтер (переключая что-то на затылке Брудастого). Тафайте послушать трукой мелодий.
Брудастый. Рааа… аааа… аааа… А?
Байбаков. Ну! Нууу! Ра-зо-рююю!
Брудастый. За-ноз-дрю!
Архивариус. Кого это они за ноздрю-то?
Письмоводитель. Да вот этого, горе-мастера!
Письмоводитель замахивается на часовщика Байбакова, Архивариус пинает часовщика под зад.
Байбаков. Погодите. Может, ещё разойдётся, раскачается, разорётся…
Градоначальник вдруг громко чихает и, словно очнувшись, ощупывает руками своё тело и голову. Брови его вдруг сходятся к носу, глаза выкатываются до невозможности, рот, искривившись, орёт:
Брудастый. Разобью! Развалю! Разберу! Разрублю! Раздроблю! Растопчу! Растолку! Распылю! Ра! Разорю!!!
Байбаков. Урааааа!
В то же мгновение голова градоначальника Брудастого безвольно повисает на шее оного, язык вываливается. Он несколько раз дёргается, словно от эпилептического припадка, и замирает, безвольный и безмолвный.
Винтергальтер. Пофрештений не совместимы с нормаль. Колофа не работает!
Письмоводитель. Может, ещё попробуете, ваша милость, пошурудите там инструментом своим.
Винтергальтер (собирая инструмент в саквояж). Нет теталий тля ремонт!
Байбаков. Чёртовы санкции! Может, через параллельный импорт привезть? Есть у меня один знакомец — казах!
Винтергальтер. Найн! Нужен оригинальный теталь! Я уезжать тамой и присылать вам нофый колофа!
Письмоводитель. Только поторопитесь, ваша милость. Без власти-то мы распустимся!
Байбаков. Сопьёмся!
Архивариус. Одичаем!
Винтергальтер деловито раскланивается. Письмоводитель, часовщик Байбаков и Архивариус не отходят от тела градоначальника. Поглаживают его эполеты, утешают.
Письмоводитель. Потерпи, батюшка, придёт нам новая головушка.
Байбаков. Лучше прежней.
Архивариус. Импортная! Лицензионная! Фирма, любо-дорого!
Винтергальтер, видя такое радение о пустоголовом градоначальнике, вздыхая, произносит:
Винтергальтер. Загадашный русский туша!
Конец первого действия
Действие второе
Картина восьмая
Площадь перед резиденцией градоначальника завалена мусором, граждане в серых оборванных одеждах слоняются без дела туда-сюда. В самом городском воздухе Глупова чувствуется убогость, обветшалость, обречённость. Письмоводитель, пошатываясь, идёт по площади, наступив в собачью какашку, долго шаркает туфлей о брусчатку, тщетно силясь избавиться от дерьма. К нему, виляя бёдрами, подходит сильно потрёпанная жизнью Девица.
Девица. Господин, товарищ, барин. Продажной любви не желаете?!
Письмоводитель. Отвянь. Срамота!
Дама принесла на горбу своём латанный-перелатанный холщёвый мешок, кинула его на землю. Почерпнув гранёным стаканом из недр его жареных семечек, села на мешок и заголосила визгливо:
Дама (конченая хабалка). Семячка! Кому семячка! Покупай, не жидись! Семячкою насладись!
Озираясь по сторонам, по площади идёт Обыватель в длинном плаще. Дойдя до Дамы, он распахивает свой плащ, демонстрируя ей свою половую принадлежность.
Дама. Во я щас кому-то по елде двину, чтобы покупателей не отпугивал! Ой, двину!
Обыватель, запахнув плащ, понурив голову, уходит прочь. Часовщик Байбаков, пьяный до крайности, допив из горла поллитровку, кидает пустую бутылку наземь, а увидев письмоводителя орёт:
Байбаков (язык его заплетается). Ну, чего там с головой-то, с головушкой? Не пришла ещё?
Письмоводитель. Не пришла.
Байбаков. Уж, почитай, не первый месяц ждём!
Письмоводитель. Должно быть, распутица. Обычное дело. Не доехать до нас. Дороги нет.
Байбаков. Никому мы не нужные. Не нужные… Лишние мы люди! Людишки — горемышки! Горожане — каторжане! Глуповцы — залупо…
Письмоводитель. Не продолжай. И так тошно.
Байбаков. А я ведь говорил, я ведь упреждал…
Письмоводитель. Об чём ты?
Байбаков. Нельзя было верить немчуре этому… Вин…Винтель… Винтелю этому немецкому!
Письмоводитель. Винтергальтер его зовут.
Байбаков. Винтергальтер — бюстгальтер! Нельзя! Нельзя немчуре верить!
Письмоводитель. А кому можно? Тебе что ли?
Байбаков. А хоть и мне!
Письмоводитель. Ага! Верю, верю всякому зверю. Волку и ежу, а тебе погожу!
Байбаков. Вот я как рассуждаю… Чисто титически…
Письмоводитель. Как?
Байбаков. Ти — ти — чес — ки!
Письмоводитель. Небось, теоретически?
Байбаков. Ну да… Не зря же говорят, что русскому хорошо, то немцу смерть!
Письмоводитель. Пусть так, и что с того?
Байбаков. А вот чего с того… Ежели наоборот перевернуть, то выйдет…
Письмоводитель. Ничего не выйдет, иди похмелись!
Байбаков. Дослушай… Выйдет, что немцу хорошо, то русскому смерть!
Письмоводитель. Это ты полагаешь, что Винтергальтер надул нас? И голову нам новую не вышлет?
Байбаков (сбивчиво). Винтель… Винтер… Немчура, короче! Конечно, надул! Это сразу было ясно! Он же понял, что Глуповцы — это сила! Не зря архивариуса про историю нашу выпытывал. Понял немец-перец, что супротив нас вся их герматика…
Письмоводитель. Германия.
Байбаков. Неметчина ихняя гроша ломанного не стоит. Вот и решил надавить на больное место.
Письмоводитель. Куды же это он надавил?
Байбаков. На самое, что ни на есть больное. Нашёл окаянный нашу ахиллесову пяту!
Письмоводитель. На пятку что ль он нам надавил?
Байбаков. Хуже! На чинопочитание замахнулся, он, коварный. Ведь мы, лишённые всякого начальника, в мгновенье дидируем!
Письмоводитель. Деградируем. Это верно ты подметил, хоть и не просыхаешь. Деградируем мы без градоначальника. Вольность нас перехлёстывает! Как жить без оглядки на власть? Ежели страху нет, то и порядку нет!
Байбаков. Мы же русские люди! Нас в этих надо держать… В жижовых луповицах!
Письмоводитель. Верно! В ежовых рукавицах! Никак иначе!
Байбаков. Иначе мы не можем! У нас сразу своё мнение про всё образуется, размышлять начинаем, выводы делать! Размышляяяяем!
Письмоводитель. Верно! Нельзя нам размышлять! Опасно нам этим заниматься! Не для того мы рождены на этот свет!
Байбаков (пошатываясь). Во! Дошло наконец-то. Надо было мне тогда дозволить без всякого немца новую голову сотворить. Уж у меня бы такой градоначальник получился… Такой… Всем в пример! На зависть загнивающей… А мы… Уши развесили. Ждём голову от Вентеля этого, а он уж думать про нас позабыл.
На площадь, ковыляя, идёт Архивариус. Он ведёт, крепко взявши за ухо, мальчонку.
Архивариус. Ну что, голова-то от Германца пришла?
Письмоводитель и часовщик Байбаков отрицательно машут головами.
Архивариус. Так и не придёть! Вот он, ирод рода человеческого, его благодарите! Случайно услыхал я, как бахвалился он, нечестивец, перед друзьями… На дыбу! На дыбу его, стервеца!
Мальчонка. Пустите дядя, я не буду больше!
Письмоводитель. А ну рассказывай, чего ты там учудил!
Мальчонка. Я же не нарочно… Так уж вышло… С испугу я!
Архивариус, отпустив ухо мальчика, кричит:
Архивариус. Ладом всё говори, да по порядку!
Мальчонка. Третьего дня повёз я в Глупов посылку. В дороге утрясло меня. Сморило. Лёг я на телегу, а под голову мешок из рогожи подложил, заместо подушки. На ухабе тряхануло телегу. И…
Письмоводитель. Дальше-то что было?!
Байбаков. Чего с посылкой-то сделалось?!
Мальчонка. А из мешка мне в ухо кто-то как гаркнет: «Не потерплю!».
Письмоводитель. Наша, наша посылочка!
Байбаков. Не подвёл-таки Вентель немецкий!
Письмоводитель. Где она?
Мальчонка. Я мешок-то развязал…
Письмоводитель. Ну!
Байбаков. Говори, супостат!
Архивариус. Выкладывай!
Мальчонка. А в мешке-то голова! Живааая!
Письмоводитель. Так давай же её сюда!
Мальчонка. Я с перепугу её с телеги-то и вышвырнул…
Байбаков падает в обморок, письмоводитель хватается за сердце. А Архивариус снова за ухо мальчика.
Архивариус. Место! Место-то запомнил?! Гадёныш!
Мальчик. Больно, дяденька! Да на самом подъезде к Глупову я её скинул! На обочине, поди, валяется голова эта?!
Письмоводитель. Это что же получается. Голова градоначальника нашего валяется который день на обочине. Кони копытами своими бьют по ней нещадно, собаки бродячие треплют…
Байбаков (лёжа). Пропала головушка…
Архивариус. И сказано в пророчестве… Глупов — головой слаб! Последние дни настали для славного нашего города! А падёт Глупов, так и всему миру конец!
Письмоводитель. Эй! Байбаков! Вставай, окаянный! Видать, твой час настал.
Байбаков поспешно встаёт.
Письмоводитель. Иди, ваяй голову на свой манер! Лучше уж твоя голова самопальная, чем вовсе никакой!
Байбаков. Это мы мигом! У меня всё наперёд устроено! В два счёта новую головушку сварганю, на зависть всей Европе и Вентилю этому немецкому! Конфетка буит, а не головушка!
Байбаков убегает, валандаясь из стороны в сторону, на шатких ногах своих.
Письмоводитель. А вы, Архивариус, уж расстарайтесь, но заставьте отрока этого гадливого сыскать головушку на обочине или хоть то, что от неё, голубушки, осталось.
Архивариус, не отпуская ухо мальчика, удаляется. Письмоводитель плачет.
Письмоводитель. Не за себя прошу, Господи. За всех прошу! Не допусти конца света! Даруй Глупову голову!
Картина девятая
Площадь города Глупова, убаюканная унынием и отсутствием начальственных директив, утопает в мусоре. Ветер раздувает всякую ненужную бумагу, среди которой, впрочем, попадаются и документы с гербовою печатью. Поистрепавшийся одёжею и нервишками народец Глуповский давно предвкушает чего-то этакого и дождался-таки.
Мальчонка, драный за ухо архивариусом, с радостным воплем выбежал на площадь, посчитав, что должного эффекта от его гиканья нету, затолкал в рот четыре своих грязных пальца — по два с каждой руки — и звонко, протяжно свистнул.
Мальчонка. Едуть!
Обыватель. Кто едет-то?
Мальчонка. Голова… Э… Градоначальник едуть!
Действительно, на площадь въехала карета, из которой выпал градоначальник Брудастый. Китель сидел на нём как нельзя лучше, и эполеты сияли золотом. Но вот голова была сильно побита и перетянута бинтами так, что лицо высочайшего чиновника не узнавалось. Впрочем, все сомнения рассеялись, когда он вскричал:
Брудастый. Не потерплю!
Горожане сбежались к нему, словно к воскресшему сыну божьему и, не веря своему счастью, стали креститься и кланяться. Брудастый же маршевым шагом давал круги по площади и громко, а главное, чётко орал:
Брудастый. Не потерплю! Разорю!
Девица. Вот радость-то!
Дама. Слава тебе, Господи!
Обыватель. Услышал Бог молитвы наши. Смилостивился.
Девица. Теперь при начальнике-то не пропадём.
Дама. Будет нынче мир и покой в Глупове.
Обыватель. Процветать станем.
Прихрамывая, появился на площади Архивариус, навстречу ему, не отнимая руки от сердца, пришлёпал Письмоводитель.
Письмоводитель. Сыскали голову?!
Архивариус. Так точно-с! И для проворности в виду срочности, по причине неотложности сразу отнесли побитую головушку к градоначальникову телу.
Письмоводитель. Приладил-таки Байбаков головушку?!
Архивариус. Так оно само…
Письмоводитель. Про что это ты?
Архивариус. Про то, что вы изволили спросить, или же вы другое в виду имели?
Письмоводитель. Да не путай меня, расскажи всё по порядку, изложи дело в полной, так сказать, хронологии и подробностях!
Архивариус. Дело, значит, так было. Как голова, пусть и окривевшая на один глаз от валяния на обочине, углядела тело родное, она, голова, тут же, словно дитя малое, захныкала, будто на ручки попросилась. А тулово руки протянуло и нежно так головушку- то взяло.
Письмоводитель. Свят, свят, свят… А что дальше-то было?
Архивариус. А после на нужное место привинтило голову свою, и вот, извольте видеть. Ходит и кричит!
Письмоводитель. Пронесло-таки!
Но вскоре и письмоводитель, и архивариус поняли, что не пронесло. На площадь въехал часовщик Байбаков, крича прохожим:
Байбаков. Посторонись! Градоначальник едуть!
Письмоводитель. Так Байбаков-то про обретение головы не знает?
Архивариус. Нет. Не до того было…
Письмоводитель. Что же сейчас будет?
Архивариус. Волнительно мне что-то…
И волноваться было из-за чего. Из брички, где на козлах сидел часовщик Байбаков, резво, словно кузнечик, выскочил градоначальник Брудастый. Лицо его было улыбчиво, румяное, совершенно целостное и даже покрытое свежим лаком.
Брудастый. Здрасьте, рад видеть, искренне польщён! Видеть рад! Здрасьте!
К новоявленному Брудастому, сияющему белозубой улыбкой и румяными лаковыми щёчками, сделав очередной круг по площади, подбегает Брудастый с побитой головой и перевязанным лицом.
Письмоводитель. Что будет?
Байбаков. Вот незадача!
Архивариус. Победит сильнейший!
Между тем, оба Брудастых, смерив друг друга пристальным взглядом, стали выпятив грудь, кружить на одном месте, не отводя глаз от соперника, словно два петуха, абсолютно готовых к драке.
Брудастый (перебинтованный). Не потерплю!
Брудастый (лакированный). Братцы! Что же это делается?!
Такое двоевластие повергло обывателей в ужас. Мимо проходящий мужик в тюбетейке остановился на мгновение, посмотрел на чиновников, плюнул и, обозвав их Рептилоидами, ушёл прочь.
Обыватель. Оба, оба начальника в должности одновременно!
Девица. А это плохо? Или хорошо?
Дама. Похоже, что очень даже не хорошо!
Брудастый (перебинтованный). Разорю!
Брудастый (лакированный). Братцы! Братцы!
Обыватель. Вам какой больше симпатию имеет?
Девица. Мне румяный.
Дама. Румяный лучше. Братцы, вон кричит.
Брудастый (перебинтованный). Не потерплю!
Брудастый (лакированный). Здрасьте!
Брудастый (перебинтованный). Разорю!
Брудастый (лакированный). Рад видеть!
Брудастый (перебинтованный). Разорю! Не потерплю!
Брудастый (лакированный). Польщён!
Часовщик байбаков подходит к Письмоводителю и Архивариусу.
Байбаков. По всему видать, мой лучше!
Письмоводитель. Помолчи… Каторжник… Устроил тут двоевластие!
Архивариус (вынимая из кармана перо и бумагу). Это всё… Это всё нужно непременно в летопись! Слово в слово! История… История Глупова творится прямо на глазах наших!
Брудастый (лакированный). Здрасьте!
Брудастый (перебинтованный). Разорю!
Брудастый (лакированный). Рад видеть!
Брудастый (перебинтованный). Разорю! Не потерплю!
Брудастый (лакированный). Польщён!
Обыватель. Долго, однако, они перед схваткой ругаются?
Девица. Как бы не замирились.
Дама. Да столкните же их, а то так и не подерутся!
Толпа окружает обоих Брудастых, и в ту же секунду оба градоначальника, вцепившись друг в друга, начинают битву на радость всем собравшимся.
Байбаков. Мой верх возьмёт!
Письмоводитель. Что это?! Как это можно?! Градоначальники дерутся на площади Глупова!
Архивариус (записывая). Прямо на… на площади города нашего…Глу… Глупо…Глупова!
Обыватель. Да бей же ты прямо в душу!
Девица. Наотмашь бей?
Дама. Кто же так дерётся?! Прям, как бабы на рынке!
Обыватель. Чтобы ты в драке-то понимала!
Девица. Эксперт диванный!
Дама (бьёт девицу). Так получай!
Рядом с дракой градоначальников начинается ещё более отчаянная и кровопролитная драка Дамы с Девицей. Женщины бьют друг друга гораздо интереснее. Волосы рвут на сопернице нещадно. Пинаются и плюются. В пылу борьбы сцепляются в клубок, катаются по земле, на радость зрителям из оного клубка тел появляется то обнажённая нога, то грудь единоборщицы.
Байбаков (обращаясь к зрителям). Куда же вы?! У нас тут политический дебат!
Письмоводитель. Молчи, дурак! Уводи своего!
Байбаков. Отчего же своего?! Мой лучше!
Письмоводитель. Уводи, говорю!
Байбаков. Своего уводите!
Часовщик Байбаков и Письмоводитель, схватив друг друга за грудки, организовывают третью драку. Обезумившие горожане, не зная, за что такое счастье, бегают между тремя поединками, сталкиваются друг с другом, и вскоре все начинают драться, все со всеми.
Архивариус (записывая что-то в сторонке). Битва при Карфагене много уступала Глуповскому побоищу!
В этот момент кто-то влепляет архивариусу оплеуху, и он улетает стремительно далеко от поединщиков.
Картина десятая
Утро в Глупове в этот день было особенно тихим. Дворник, ширкая метлой по брусчатке городской площади, сметал в кучи выбитые зубы, вырванные клоки волос, попадались даже оторванные в пылу жаркого Глуповского побоища части тел, такие как носы и ухи. Хромая, на площадь выходит Письмоводитель.
Письмоводитель (побитый и жалкий). Вот. Вот здесь, ваше высокоблагородие, всё и происходило.
За письмоводителем на площадь выходит офицер, важный, столичный. За оным семенит толпа жителей Глупова, калеченных, убогих, неприкаянных.
Столичный офицер. Так кто первый углядел, что на это место выкатилась голова градоначальника?!
Байбаков (шепелявя). Я! Я первый углядел!
Письмоводитель. Он.
Байбаков. Я, главноть, и кричу! Ага! Ваш-то сызнова голову потерял!
Письмоводитель. Да не так дело-то было! Голова-то точно так-с… выкатилась из толпы, но то была не та голова, а другая!
Столичный офицер. Чья же?!
Письмоводитель. Тоже градоначальническая, но другая.
Столичный офицер. Что же это у вас градоначальник двухголовый был?
Байбаков. Выходит, так.
Письмоводитель. Байбаков крикнул: «Глянь! Голова!». Я присмотрелся, и правда — то была голова градоначальника нашего Брудастого. Её только-только сваяли, а он её лишился.
Байбаков. Да не… То была старая голова…
Письмоводитель. С чего старая-то?
Байбаков. Ну не старая-старая, а ту, что нам послали.
Письмоводитель. Да твоя, твоя то была голова.
Столичный офицер. Постойте. Его голова на месте, я это ясно вижу. Так чья голова выкатилась?
Письмоводитель. Да какая уж сейчас разница… Ведь следом за ней выкатилась и вторая Брудастая головушка.
Байбаков. Подтверждаю. Обе головы не устояли. Но моя голова выкатилась второй.
Письмоводитель. Первой.
Байбаков. Второй!
Письмоводитель. Первой!
На площадь выкатывают инвалидное кресло, в коем полулежит перебинтованный архивариус, в его руках пачка исписанных листов.
Архивариус. На пятьдесят второй минуте поединка выкатилась голова градоначальника Брудастого, та, что лакированная.
Письмоводитель. Во! Слыхал!
Архивариус. Десятью секундами далее выкатилась голова градоначальника Брудастого, та, что ещё прежде битая была и на обочине валявшаяся, вся в бинтах.
Байбаков. Да чё там… Десять секунд всего разница…
Столичный офицер. Подать мне обе головы сюда.
К офицеру подносят две банки стеклянные, в коих покоятся во спирту головы градоначальственные. Одна — в побоях и бинтах, другая — просто в побоях.
Столичный офицер. Оные головы были оторваны в массовой бойне?!
Все присутствующие угрюмо кивают.
Столичный офицер. Головы эти я изымаю и увожу для тщательнейшей судебной экспертизы.
Байбаков падает на колени.
Байбаков. Обе-то зачем. Одну-то нам оставьте.
Все остальные падают на колени перед столичным офицером.
Письмоводитель. Христа ради… Хоть одну-то головушку нам отдайте!
Столичный офицер. Эко что удумали! Я вам розги! Я вас в железо! Я вас в Сибирь!
Толпа смолкает, даже впадает в блаженную нирвану после такого мастерски исполненного окрика.
Архивариус. Батюшка, а может, вы заместо градоначальника у нас в Глупове побудете? Не хотите ли?
Столичный офицер. Что?! Ежели у вас запросто, среди бела дня головы с градоначальников летят… То о какой культуре может идти речь?! А я человек высочайшей степени культурности! Дебила ты кусок! Могли бы заметить, быдлятины вы Глуповские! Я на столичных балах трое сапог о паркет вышаркал, французский язык, как отче наш, выштудировал, шампанским печень себе посадил, чтобы в дыре вашей бесславно сгинуть на пике карьеры своей?! Ищите себе другого дурака! А лучше ждите, пришлют вам кого-нибудь!
Архивариус. Что не город, то норов. Не всяк чиновник в Глупове уживётся.
Столичный офицер (забирая с собой банки с головами). Ждите! Ждите, я сказал! Ждите и никуда не уходите!
Столичный офицер уходит. Горожане провожают его тоскливым взглядом. Вздыхают.
Обыватель. В городе жить — по городу и слыть.
Девица. Город доход любит.
Дама. Это да, Город он затейный: что ни шаг, то съестной да питейный!
Байбаков. И правда… Отчего же не выпить, поводов-то хватает!
Толпа, оживившись, радостно удаляется в кабак. Архивариус что-то записывает.
Архивариус. При полном отсутствии власти в городе повеяло (зачёркивает), запахло (зачёркивает), завоняло анархией.
Картина одиннадцатая
Город Глупов пьёт. Пьёт отчаянно, самозабвенно, до одури. На площадь, спотыкаясь и падая, икая и сплёвывая через выбитый зуб, выходит вусмерть пьяная Дама. За ней волочится, мало вменяемый от выпитого, часовщик Байбаков.
Дама. Бы… Бы… Быы!
Байбаков. Бывали?
Дама молча кивает.
Байбаков (поёт). Бывали дни веселые — Гулял я, молодец, Не знал тоски-кручинушки, Как вольный удалец. Бывало, спашешь пашенку, Лошадок уберешь, А сам тропой знакомою в заветный дом пойдешь.
Дама аплодирует, с трудом, не сразу попадая руку в руку, но хлопает в ладоши.
Дама. А что за дом?
Байбаков. Где?
Дама. В песне.
Байбаков. А! В песне. Заветный.
Дама. Это я поняла. А где этот дом? А? Где этот дом?
Байбаков (приплясывая, поёт). Где эта улица? Где этот дом? Где эта барышня, что я влюблён?!
Дама ликует, аплодирует, пытается свистеть. На площади появляется Девица, пьяная вдрызг.
Девица. Музыка где? Музыку дайте! Я! Я плясать стану!
Дама. Да кто ты такая, чтобы тебе оркестр музыку исполнял?! Вон… шавка бездомная — собака Жучка тебе подвывать будет! Пляши!
Девица. А ты! А ты-то кто такая?!
Дама. Я-то?
Девица. Ты-то!
Дама. Сама ты Тыта! А я Ираида Лукинишна Палеологова! Слыхала такую фамилию?! Палеологова! С такой фамилией и в городничие идтить можно!
Девица. Ты — городничиха?! Хааааа! Уморила!
Дама. А хоть и городничиха! Муж мой покойный важнейший чиновник был!
Девица. Скажи ещё, городничий!
Дама. А и скажу! Да! Городничий! А я, стало быть, городничиха!
На площадь выводят под руки пьяного письмоводителя. Дама, завидев его, приступает к пьяному телу Письмоводителя с решительными требованиями.
Дама. Вот подтверди! Подтверди! Городничиха я или нет?
Письмоводитель (не открывая глаз). Охотно-с подтвержу, что вы городничиха, ежели ваш муж был городничим.
Дама. А мой покойный муж был! Он был! Был!
Письмоводитель. Муж ваш был приставом. А городничим не был. Так что вы не городничиха, а … Приставщица!
Девица. Приставуха! Хаааа!
Девица смеётся до слёз. Дама, вдруг рассвирипев и от того мгновенно протрезвев, орёт:
Дама. Так я вам нарочно докажу! Докажу! Докажуууу!
Дама убегает, задрав подол, поднимая Глуповскую дорожную пыль на своём пути. Часовщик Байбаков плетётся за ней.
Байбаков. Докажу, докажу… К жопе палку привяжу!
Девица падает от хохота на землю. Катается со смеху, дрыгая ногами, пока на неё не наезжает Архивариус в своей кресле-каталке.
Архивариус (пьяный и тревожный). Городу без начальства ни на минуту оставаться невозможно! Бесчинства и мрак безнаказанности обуяли наш сраный… Э! Пардона просим! Наш странный… Э! Повторный пардон! Наш славный! Славный Глупов!
Письмоводитель. Что… что там… что там происходит? О чём речь?
Архивариус (достав листы и читая). Ещё не смолк звон посуды, в коей отправились в столицу головы двух бывших градоначальников, как Глуповцы, упиваясь безвластием и вином, собрались вокруг колокольни и сбросили с оной двух граждан: Степку да Ивашку. Потом пошли к модному заведению француженки, девицы де Сан-Кюлот (в Глупове она была известна под именем Устиньи Протасьевны Трубочистихи), перебив там вчистую все стекла, последовали к реке. Тут утопили еще двух граждан: Перфишку да другого Ивашку и, ничего не доспев, возвернулись в кабаки допивать.
Письмоводитель. Ужас… Начальника на них нет… Экие смутьяны-безобразники…
На площадь вбегает часовщик Байбаков.
Байбаков. Ираидка! Ираидка ворвалась в резиденцию городничего и штурмом взяла городскую казну!
Письмоводитель растерянно трясётся, как лист на ветру, Архивариус записывает.
Письмоводитель. Как так? Почему! На каком основании?!
Байбаков. Утверждает, что она теперь градоначальница. Сыплет из окна медные деньги мужикам под ноги!
Письмоводитель. А они чего?!
Байбаков. А они и рады! Подбирают монеты и нахваливают Ираидку! Говорят: «Вот наша матушка! Теперь нам, братцы, вина будет вволю!».
На площадь выбегает Обыватель.
Обыватель. Вы слыхали! Вы слыхали про Ираидку?
Письмоводитель. Что поделать? Начальства нет. Анархия.
Обыватель. Да не бывать такому в Глупове! Я, как штаб-офицер в отставке, потерпеть такого не желаю и не допущу!
Девица. А как быть?
Обыватель (схватив девицу за руку и увлекая за собой). Клин клином вышибают!
Письмоводитель. Что будет? Что будет? Вот, каково это, без начальника-то жить.
Байбаков. Славно-то как было при Органчике нашем. Непотерплюююю! Услада для слуха, строгость для духа.
Письмоводитель. Что не говори. Лучшие времена Глупова были при Мадее Имануиловиче.
Байбаков. Кто это?
Архивариус (достав листы читает). Клементий, Амадей Мануйлович. Вывезен из Италии Бироном, герцогом Курляндским, за искусную стряпню макарон; внезапно произведен в надлежащий чин, прислан градоначальником. Прибыв в Глупов, не только не оставил занятия макаронами, но даже многих усильно к тому принуждал, чем себя и воспрославил. За измену бит кнутом и, по вырывании ноздрей, сослан в Березов.
Его сменил. Ферапонтов, Фотий Петрович, бригадир. Бывший брадобрей оного же герцога Курляндского. Многократно делал походы против недоимщиков и столь был охоч до зрелищ, что никому без себя сечь не доверял. Быв в лесу, растерзан собаками.
За ним был. Великанов, Иван Матвеевич. Обложил в свою пользу жителей данью по три копейки с души, предварительно утопив в реке экономии директора. Перебил в кровь многих капитан-исправников. По урезании языка, сослан в заточение в чердынский острог.
А за ним прислан был в Глупов Урус-Кугуш-Кильдибаев, Маныл Самылович, капитан-поручик из лейб-кампанцев. Отличался безумной отвагой, и даже брал однажды зачем-то приступом город Глупов. По доведении о сем до сведения, похвалы не получил и был уволен с распубликованием.
Вместо него стал на должность Ламврокакис, беглый грек, без имени и отчества, и даже без чина, пойманный графом Кирилою Разумовским в Нежине, на базаре. Торговал греческим мылом, губкою и орехами; сверх того, был сторонником классического образования. Был найден в постели, заеденный клопами.
Клопозаеденного грека сменил Баклан, Иван Матвеевич, бригадир. Был роста трех аршин и трех вершков. Переломлен пополам во время бури.
Переломленного бригадира поменяли на гвардии сержанта. Пфейфер, Богдан Богданович, гвардии сержант, голштинский выходец. Ничего не свершив, сменен за невежество.
И вот вслед за оным смещённым в Глупов был послан Брудастый, Дементий Варламович. Назначен был впопыхах и имел в голове некоторое особливое устройство, за что и прозван был «Органчиком».
Речь Архивариуса нарушает нескладный марш в исполнении духового оркестра. На площадь строевым шагом входит Обыватель. За ним горожане несут на плечах наскоро прибранную, разряженную Девицу.
Обыватель. Разрешите отрекомендовать! Новая, законная, претендентша на должность Глуповского градоначальника! Клемантинка де Бурбон! Папашка ихний — кавалер де Бурбон, был некогда где-то… ходили слухи… вроде как… яко бы… скорее всего… может статься… вероятно… приблизительно… градоначальником! За фальшивую игру в карты от должности той уволен!
Письмоводитель. А как же Ираидка?
Обыватель. А самопровозглашённую узурпаторшу мы немедля свергнем!
Толпа орёт неистово пьяным нестройным хором: «Долой Ираидку!»
Все убегают с площади, унося на себе Девицу Клементинку. Последним уезжает на кресле Архивариус, лишь Письмоводитель, оставшись один, горько всхлипывает:
Письмоводитель. Коли бабы в анархию ударились, почитай, конец. Русская женщина всегда одинакова: и в городе, и в деревне она что-то вечно ищет, какую-то потерянную булавку, и никак не может умолчать, что находка этой булавки может спасти мир. А тут не булавка, тут целое городничество! Бедный Глупов! Бедные люди! Бедный я! Они ведь не остановятся теперь. Нет у нас середины: либо в рыло, либо ручку пожалуйте! А когда был я молод, и я желал. Да что желал…алчил! А чего уж и не упомню… Чего-то хотелось: не то конституции, не то севрюжины с хреном, не то кого-нибудь ободрать.
До площади доносятся крики толпы: Клементинка верх взяла! Ура! А нет… Нет! Ираидка верх взяла! Не, опять Клементинка!
На площадь въезжает на своём инвалидном кресле запыхавшийся Архивариус.
Архивариус. Новая претендентша любит пить водку! Без труда склонив на свою сторону четырех солдат местной инвалидной команды и будучи тайно поддерживаема польскою интригою, эта бездельная проходимица овладела умами горожан почти мгновенно. Опять шарахнулись глуповцы к колокольне, сбросили Тимошку да третьего Ивашку, потом пошли к Трубочистихе и дотла разорили ее заведение, потом шарахнулись к реке и там утопили Прошку да четвертого Ивашку.
На площадь влетает толпа. На руках они тащат невменяемую, мертвецки пьяную Девицу Клементинку. Их догоняет Обыватель, бывший штаб-офицер.
Обыватель. Куда вы её?
Толпа шумит. Из негодования граждан можно понять, что Клементинка уж больно развратна и пить горазда, такую городничиху они потерпеть не могут.
Письмоводитель. Вы зачем же, ироды, народ с колокольни скидывайте и топите?
Обыватель. Вы про каких сейчас убиенных разговор ведёте?
Письмоводитель. Про Прошку и четвёртого Ивашку!
Обыватель. Так они с тех пор ещё сбросили с колокольни Семку и только что хотели спустить туда же пятого Ивашку, как я их остановил.
Внезапно девица Клементинка подаёт голос:
Девица. Отчего же пятого Ивашку не скинули? Непорядок!
Толпа тут же бросает Девицу Клементинку на землю и, изловив промеж собой пятого Ивашку, тащит его к колокольне. Им преграждает дорогу Обыватель.
Обыватель. Атаманы-молодцы! Однако ведь мы таким манером всех людишек перебьем, а толку не измыслим!
Мнение толпы разделилось. Правда! — согласились опомнившиеся атаманы-молодцы. Стой! — кричали другие, — а зачем Ивашка галдит? галдеть разве велено? Пятый Ивашка стоял ни жив, ни мертв, машинально кланяясь на все стороны.
Архивариус. Стойте! Сколько народу с колокольни сбросили, а сколь утопили? Мне надобно точное число, для летописи!
На площадь въезжает Дама — Ираидка, едет она верхом на часовщике Байбакове. Сойдя с него, претендентка-градоначальница подходит к телу Клементинки, лежащему на земле без признаков жизни, и начинает кидать его на манер французской борьбы. Бьёт Клементинку головой об пол, таскает её за волосья, прогибает на борцовский мостик, душит, берёт на излом то руку, то ногу и боксирует кулаком в морду. Притомившись, садится рядом, шумно дыша, обращается к толпе:
Дама. Ну что, атаманы-молодцы! Хороша ли ваша новая градоначальница?
Толпа робко скандирует: Нееет… Клементинка беспутная…Всё винище наше выпила…
Девица (ранее казавшаяся мёртвой от побоев). Ой! Так уж и ваше?
На площадь вбегает Мальчонка. Отдышавшись, он дрожащим голосом сообщает:
Мальчонка. В пригородной солдатской слободе объявилась еще претендентша, Дунька-толстопятая, а в стрелецкой слободе претензию заявила Матренка-ноздря. Обе на том стоят, что и они не раз бывали у градоначальников «для лакомства», как Пампадурки. И Дунька, и Матренка бесчинствуют несказанно. Ловят молодых парней и прятают их в подполья!
Письмоводитель. Господи! За что?!
Обыватель. Атаманы-молодцы! В ком еще крамола осталась, выходи!
Толпа безмолвствует. Атаманы-молодцы переминаются с ноги на ногу.
Обыватель. Все очистились?
Все! все! — загудела толпа.
Обыватель. Крестись, братцы! И айда на Дуньку-толстопятую! Ура!
Все перекрестились, общее ополчение против Дуньки-толстопятой вышло в поход.
Картина двенадцатая
Площадь города Глупова более напоминает тюремный дворик для прогулки. Горожане, заложив руки за спину, идут по кругу, опустив головы вниз. Одна из юных дев, было, вышла из ровного строя. Величаво так, протяжно запела песню народную. Прям до слёз. Но недолго исполняла она. Глуповцы наподдали ей и в строй поставили. Дальше кругом ходют.
На площадь выехал Архивариус, кресло его подразвалилось, он его на ходу киянкой правит. По колёсьям стучит. Обыватель подходит к нему и катит, катит инвалидное кресло. Архивариус и рад.
Архивариус (читает с листов). Семь дней в Глупове царила анархия. Глуповцы, обезумев от ужаса, опять кинулись к колокольне, и сколько тут было перебито и перетоплено тел народных, того даже приблизительно сообразить невозможно. Пылали хаты. Разбой не преследовался. Вздернули Ивашку на дыбу, требуя чистосердечного признания в поджогах, но в эту самую минуту в пушкарской слободе загорелся тараканий малый заводец, и все шарахнулись туда, оставив пятого Ивашку висящим на дыбе.
Обыватель. Зазвонили в набат, но пламя уже разлилось рекою и перепалило всех тараканов без остачи. Тогда поймали Матрёнку-ноздрю и начали вежливенько топить её в реке, требуя, чтоб она сказала, кто её, сущую бездельницу и воровку, на поджоги научил и кто в том деле ей пособлял? Но Матрёнка только пускала в воде пузыри, а сообщников и пособников не выдала никого.
Архивариус (читает с листов). Дунька-толстопятая тоже не сдавалась. Она укрепилась на большом клоповном заводе и, вооружившись пушкой, стреляла из неё, как из ружья. Клопы были с нею, как будто, заодно. Она целыми тучами выпускала их против осаждающих, которые в ужасе разбегались. Решили обороняться от них варом, и средство это, как будто, помогло. Действительно, вылазки клопов прекратились, но подступиться к избе все-таки было невозможно, потому что клопы стояли там стена стеною, да и пушка продолжала действовать смертоносно.
Обыватель. Пытались было зажечь клоповный завод, но в действиях осаждающих было мало единомыслия, и попытка не удалась.
Архивариус (читает с листов). В самую глухую полночь Глупов был потрясен неестественным воплем: то испускала дух толстопятая Дунька, изъеденная клопами. Тело её, буквально представлявшее сплошную язву, нашли на другой день лежащим посреди избы, и около нее пушку и бесчисленные стада передавленных клопов. Прочие клопы, как бы устыдившись своего подвига, попрятались в щелях.
Обыватель. Глуповцы торжествовали. Но, несмотря на то, что внутренние враги были побеждены и польская интрига посрамлена, атаманам-молодцам было как-то не по себе, так как о новом градоначальнике все еще не было ни слуху, ни духу.
На площадь выходит письмоводитель в арестантской робе и закованный в железо.
Письмоводитель. Граждане слонялись по городу, словно отравленные мухи, и не смели ни за какое дело приняться, потому что не знали, как-то понравятся ихние недавние затеи новому начальнику.
На площадь выходит часовщик Байбаков, он, как и Письмоводитель, в арестантском и закован в кандалы.
Байбаков. Наконец, в два часа пополудни седьмого дня он прибыл. Вновь назначенный, «сущий» градоначальник. Статский советник и кавалер Семен Константинович Двоекуров.
Письмоводитель. Он немедленно вышел на площадь к буянам и потребовал зачинщиков. Оных ему выдали.
Толпа пинками выталкивает вперёд Письмоводителя и часовщика Байбакова.
Байбаков. Так кончилось это бездельное и смеха достойное неистовство.
Письмоводитель. Если на Святой Руси человек начнёт удивляться, то он остолбенеет в удивлении и так до смерти столбом и простоит.
Конец
Екатеринбург 2026 год
