Василий Дворцов

НЕ ЗАБЫВАЙТЕ НАС!

Музыкальная трагикомедия в 2-х действиях.

Действующие лица:
СТРЕЛКА, сержант медицинской службы Тамира Арсоева, 30 лет, из Моздока
РУДЫЙ, старший сержант Олег Кривоносов, 45 лет, новосибирец
РОДНИЧОК, рядовой Артём Родников, 22 года, москвич
ЧЕРТЯКА, ефрейтор Перикл Чейлях, 30 лет, мариупольский грек
БАТЮШКА, протоиерей Пётр Засеко, 60 лет, из-под Рязани

ПРОЛОГ.

По авансцене из противоположных кулис медленно, не спуская друг с друга глаз, в полном снаряжении «Ратник» сходятся Рудый и Родничок. На середине упираются лбами и животами, толкаются, держа руки за спинами. Родничок падает, пытается наброситься на Рудого сзади, но удерживается неожиданно появившимся Чертякой. Разойдясь до противоположных кулис, разворачиваются и вновь сходятся чуть быстрее. Опять упираются лбами и толкаются животами. Теперь Чертяка успевает стянуть Родничка с пути Рудого прежде падения, и Рудый продолжает своё величественное шествие. Уходит. Чертяка, разведя руки, тоже животом и грудью оттесняет пытающегося его обойти и погнаться за Рудым Родничка к противоположной кулисе. Обнимает и уводит.

АКТ ПЕРВЫЙ.

КАРТИНА ПЕРВАЯ. Лесок. Навес из маскировочной сети над входом в блиндаж. Под плотным навалом недавно срубленных сосёнок ящики из-под БК вместо скамеек. Звуки дальней канонады.

1. ЧЕРТЯКА, выходит с видеокамерой, делает селфи.

ЧЕРТЯКА: Анай, матушка, ты не тревожься – вернулись с задания все живые-здоровые. Только чумазые трохи. Задали салоедам знатную трёпку. На то мы и боги войны. Анай, ну шо тебе ещё показать? Живём в своём укрепе как короли, кушаем как графы, моемся как бароны. Э! Друзья у меня – лучше во всём свете не найти – братья по духу. А ещё, матушка, гордись: сын твой герой, это все знают, даже генерал. Вот недавно был я с поручением в штабе, вдруг навстречу генерал. Я хотел смыться, но генерал как гаркнет: «Да где тот чертяка?»! Это же, анай, он мой позывной, моё боевое имя назвал. Ну, я и вытянулся в струнку, отвечаю: «Чертяка по вашему приказанию прибыл»! Генерал глаза выпучил: «Ты кто?». Я ему: «Ефрейтор Чертяка. Вы же звали, и я явился». Он даже закашлялся: «Так вот сразу?». Э! Матушка, генерал у нас боевой, и на Кавказе командовал, и в Сирии, но, по всему видно, такой оперативности ещё нигде не встречал. Отходит от меня и всё оглядывается, шо-то майору бурчит. Но тот, э, на меня давний зуб точит, наверняка опять зажмёт медаль. Всё, анай милая, всё, больше не могу, опять пора в героический рейд. Бывайте, не забывайте! Целую тебя и сестрёнок.

2. ЧЕРТЯКА, выходит РУДЫЙ.

РУДЫЙ: Вот ты где. С помпой разобрались?
ЧЕРТЯКА: Я же сразу сказал – ремень прокручивался. Замаслился.
РУДЫЙ: Сменили?
ЧЕРТЯКА: Так точно.
РУДЫЙ: Молодцы.
ЧЕРТЯКА: Э, всё равно, надо будет в рембат сгонять на диагностику трансмиссии.
РУДЫЙ: А самим? Что, руки не доходят?
ЧЕРТЯКА: Руки-то дойдут, но вот ноги не дотянутся. Ты же видел – подтекает масло всё дюжее.
РУДЫЙ: Ладно, сгоняем. Сменщиков дождёмся, и сразу. А это что у тебя за игрушка?
ЧЕРТЯКА: Э! Миникамера. Матрица супер, и формат записи вау! А стабилизация лучше, чем у профессиональной.
РУДЫЙ: И зачем тебе?
ЧЕРТЯКА: Э! Вот решил я, брат Рудый, в блогеры пойти. Историю делать. Реальную.
РУДЫЙ: Телезвездой будешь?
ЧЕРТЯКА: А шо ты с таким недоверием?
РУДЫЙ: Скорее с недоумением. Звёзды – они такие … ну, гламурные. А ты сам на себя посмотри. На ногти, на уши.
ЧЕРТЯКА: И шо во мне не так?
РУДЫЙ: А всё не так. И анфас, и профиль. И с ростом – родители явно тебя забывали вовремя кашкой покормить.
ЧЕРТЯКА: Э! Ну шо ты понимаешь в шоу-бизнесе? Главное – это харизма.
РУДЫЙ: Вот я и говорю: харя нужна, ну, такая – сладенькая.
ЧЕРТЯКА: Э! Харисма – наше греческое слово, вам, славянским скифам, конечно непонятное.
РУДЫЙ: А ещё перед камерой нужно вести себя как-то … показательно. С весом. Вот что у тебя за привычка экать?
ЧЕРТЯКА: Э! Это не привычка, это манера.
РУДЫЙ: Какая разница?
ЧЕРТЯКА: А такая, что привычка – условный рефлекс, а манера – это … ну…. понт одним словом. Тоже слово греческое.
РУДЫЙ: Ладно грека, не суй руку в реку. Тем более в понт. Лучше скажи, как ты своё видео будешь в сети выставлять? Чтобы СБУ не вычислило от кого и откуда.
ЧЕРТЯКА: Э! Проще простого! Вечером к нам Дед бэка доставляет, он берёт флэшку и отвозит на медпункт Бабуле, Бабуля передаёт в госпиталь Внуче, Внуча отсылает в штаб Бобику, а Бобик толкает в Донецк Кисе, Киса в Волноваху Мики-Маусу, а тот уже ко мне домой, маме в Мариуполь.
РУДЫЙ: И мама будет тебя продвигать?
ЧЕРТЯКА: Э! У меня же четыре сестры, и все младшие. Две ещё совсем не замужем, так шо им ещё делать, как не осваивать технологии шоу-бизнеса? Короче, Рудый! Я щас у тебя интервью возьму.
РУДЫЙ: С какого? За каким?
ЧЕРТЯКА: Э! С такого. Мужчина, ну чему вас школа учила? – Родина должна знать своих героев! Не мне же одному за всех отдуваться. Э! Ты бы разгрузку надел. И шлём. И как предпочтёшь: в балаклаве или с отрытым лицом? Хотя в твоём случае всё одно страшно. Встань здесь. Или здесь сядь. – Ставит Рудого у стены, садит на ящик, крутит его головой. – Пейзаж я, понятно, размою, шоб без геолокации. Э, с твоими габаритами, тебе не автомат, тебе надо пулемёт. Э!– Выносит пулемёт из блиндажа – Вот «Печенег» с тобой смотрится. Хотя круче бы «Корд».
РУДЫЙ неохотно подчиняется: Чертяка, ты совсем поплыл… Фильм, поди, восемнадцать плюс выйдет? Детям, поди, нельзя смотреть.
ЧЕРТЯКА: А ты не матерись! И не качайся, не порти кадр. Э! Косилочку стволом повыше. Смотри сюда. Нет, сюда. Э! Всё, съёмка пошла! – Перед нами командир боевого расчёта огнемётной системы «Змей Горыныч» с позывным Рудый. Его расчёт лучший в полку, а, может, и по всей дивизии. Командование всегда приводит Рудого в пример всем остальным. Рудый, расскажи зрителям: какое твоё звание, сколько ты уже на передовой? Где служил раньше – всегда ли был в огнемётчиках? Какие награды имеешь?
РУДЫЙ: Ну … это … старший сержант.
ЧЕРТЯКА: Когда на СВО зашёл? До того на Донбассе бывал?
РУДЫЙ: Не был раньше. На СВО второй год. А служил … это, в Чечне. В пехоте. В Таджикистане. В погранцах. Опять в Чечне. Уже артиллеристом. В Южной Осетии. Опять в Таджикистане. И в Сирии.
ЧЕРТЯКА: А здесь, на Донбассе, где конкретно повоевал?
РУДЫЙ: Ну, это … здесь на Донбассе и повоевал. Здесь … вот… ну…. Короче, Чертяка, отвали! – Встаёт – Отвали! Не моё это дело. Всякие там интервью раздавать. Харизмы у меня на это нету. Не фотогеничный я.
ЧЕРТЯКА: Э! Рудый! Э! Ещё бы немного потерпел! Чуть-чуть. Я почти закончил. Э! Тебя бы вся страна узнала.
РУДЫЙ: Отвали! Сотри нафиг. Не хочу я перед всей страной дураком выглядеть. Сапогом кирзОвым.
ЧЕРТЯКА: Э! А кем хочешь? Пифагором? Аристотелем? Э! твоё дело было сидеть в кадре, а я бы всё сам сделал. Есть такое понятие: магия кино. Ма-ги-я! Слово тоже изначально греческое. Волшебство по-русски. Вот будь ты хоть сапог, хоть баобаб или бабуин, а как я сниму – так точно герой России выйдет. Архистратег. Перикл.
РУДЫЙ: Отвали! Закончили. Пойду, полчаса дреману, пока тихо-мирно.
Уходит с пулемётом в блиндаж.

ЧЕРТЯКА: Дубль первый не получился. Но, русские не сдаются. И греки тоже. Попробуем, на зло буржуям, дубль другой. Э! Родничок! Родничок, а ну бегом сюда!

3. ЧЕРТЯКА, РОДНИЧОК подходит, в руке пластиковый кейс с дроном.

ЧЕРТЯКА: Привет. Ты по делу летаешь, или от дела лытаешь?
РОДНИЧОК: Ты прямо баба-яга. Может, ещё и баньку предложишь?
ЧЕРТЯКА: Э! Про баню забудь. Пользуйся влажными салфетками. А вот скажи-ка, друже мой Родничок, шо ты думаешь о мировой славе? Не слабо ли тебе изложить людям всю нашу правду? Так вот смело рубануть, всё по-чесноку! На камеру.
РОДНИЧОК: Кому рубануть-то?
ЧЕРТЯКА: Народу. Мировому сообществу. Э! Если чё, то в балаклаве можно. Валяй смело – никто тебя не узнает.
РОДНИЧОК: Нечего рубить. Я всем доволен.
ЧЕРТЯКА: Э! Совсем всем? Ну, тогда хоть видеопривет родителям передай.
РОДНИЧОК: Перебьются.
ЧЕРТЯКА: Не понял?
РОДНИЧОК: Пе-ре-бью-тся.
ЧЕРТЯКА: Малыш, ты чего? С дерева упал? Читал у Моисея, шо бывает за непочтение к папе-маме?
РОДНИЧОК: Чего? Propter vitam parentibus meis gratias ago.

Уходит.

4. ЧЕРТЯКА один.

ЧЕРТЯКА: Э! Повтори! Повтори! Анай, моя матушка! Это шо ж такое мальчик посмел про родителей мяукнуть? Э! Э! Ещё раз шо такое подобное гавкнешь – я тебя в чистом поле лицом к стенке поставлю и самую большую пулю в лоб всажу. – Садится. – И другой дубль мимо. Э! Однако, как ещё говорит русская народная пословица: упал – отжался. Сюда же и мексиканская загадка глядит: в чём разница меж мачо и лечо? Звучит-то одинаково, но разница чувствуется в … зоне геморроя. Э! Ладно, не время ныне скорбеть, оно, время – всегда деньги, только это уже американская народная поговорка. Пока все трусятся, я, пожалуй, успею свой собственный клип записать.
Крепит камеру на стене, включает на телефоне минусовку «Ах ты Порушка-Параня», танцует поппинг и поёт: Раз-два-три-четыре!

Жинка слёзно провожала,
На крылечке задержала:
Сколько звёздочек на небе,
Столько раз поцеловала.

Бей, укропов и дубась их,
Бей фашистов на Донбассе,
Чтобы долго поминали
Чем в Луганске угощали.

Над селом фигня летала
Серебристого металла.
Много стало в наши дни-то
Неопознанной фигни-то.

Гей-ропейские нацисты
Ржали в «абрамсах» подъехав,
«Герань» с неба прилетела –
Геям стало не до смеху.

Что «Пион» наш не игрушка,
Знают это в старом свете.
Как ударит наша пушка –
Так полста хероев нету.

Зеля Байдону рыдался
Забывая ридну мову:
Нету Крыма, нет Донбасса,
Байдон, дай хоть Оклахому.

Ты не майся, пан Залужный,
Русский суку не забудет:
Яму выроем поглубже,
Кол осиновый иуде.

5. ЧЕРТЯКА. РУДЫЙ выходит из блиндажа в полной экипировке – в шлёме, разгрузке, с автоматом на груди и двумя РПГ за плечом. Смотрит, хлопает в ладоши.

РУДЫЙ: Любо! Любо! Это ты концерт репетируешь? Что, уже в курсе, что в наш укреп гость едет?
ЧЕРТЯКА: Э! Чего я знаю или не знаю? Какой гость? – Убирает камеру.
РУДЫЙ: Замполит разбудил. К нам едет ревизор.
ЧЕРТЯКА: Как ревизор?
РУДЫЙ: Ты в школе по литературе что имел? Гоголя же проходил? То-то.
ЧЕРТЯКА: Э… Шо хоть проверять будут? Матчасть? Технику? БэКа? Быт?
РУДЫЙ: Я ж сказал: замполит звонил.
ЧЕРТЯКА: Ну и шо?.. Э?..
РУДЫЙ: Духовно-нравственный уровень будут мерять. Заодно и моральный.
ЧЕРТЯКА: Это как? Чем мерять?
РУДЫЙ: Канонами. И догмами.
ЧЕРТЯКА: Чем-чем? Ничего не понимаю.
РУДЫЙ: Увидишь – поймёшь. Короче, если что – я срочно по оперативным задачам на ноль в лесополку. И найти меня, ну, никак не получится.
ЧЕРТЯКА: Э! Рудый! А шо мне делать-то? Тоже смываться?
РУДЫЙ: Не вздумай. Встретишь любо-дорого, с караваем на рушнике. Можно без кокошника. Ну, охаризмишь и набрешешь, как ты умеешь, чего-нибудь с горкой. Ефрейтор Чертяка, я верю в твою военную смекалку.
ЧЕРТЯКА: Э! Рудый, погоди, это, не бросай…
РУДЫЙ: Короче: задание штаба – принять ревизора. Выполняй!
ЧЕРТЯКА: Есть. Ага.
РУДЫЙ: И, вот что: в помощь возьмёшь Родничка. Скажешь, что замполит ему приказал. Что совершенная правда. Уходит.
ЧЕРТЯКА: К нам едет ревизор. С канонами и догмами. Духовное что-то там мерить… Э! Поп что ли приедет? Точно поп! Поэтому Рудый и смывается – начнут его за прелюбодейства мытарить. Ох, наберётся полная сковородка! Запотеют кочегары в аду дрова подкидывать. Ладно, кто из нас, мужиков, без греха. Э! Да и сам я про духовность только на срочке узнал. Когда нас, молодых, по ночам дембеля будили: духи, строиться!
Э! Кстати, классный сюжет может получиться! Прикольный! Готовьте лайки, будущие подписчики: поп и Чертяка на передке! Поп и Чертяка жмут друг другу руки! Поп и Чертяка замеряют нравственный уровень у личного состава! Э! Стоп, отключить воображение! Такая хохмовая комедия только у Аристофана получалась. Софокл уже не тянул. А вот Родничок при чём? Он же святоша. Пожалуй, ещё девственник. Э! Пойду искать.
Уходит.
Канонада становится громче.

КАРТИНА ВТОРАЯ. Лесок.

6. РОДНИЧОК на коленях перед планшетом, где-то высоко и далеко водит пультом дрон: на задник проектируются картины полёта. Садит мини-дрон «Каракурт» перед собой, собирает, укладывает в кейс.

РОДНИЧОК: На западном фронте без перемен. Как и на восточном. Только бригадная разведгруппа зачем-то к нам на двух квадриках мчится. За линию ночью пойдут? Так светлоликие их тоже срисовали. Будут ждать теперь. Как же на войне всё предсказуемо. Всё просчитываемо, кроме личного. всё, кроме своей судьбы. И с точки зрения этого вот твоего лично всё стратегическое планирование бессмыслица. Всё на фронте вселенская бессмыслица. – Выводит на планшет фотографию, рассматривает. – Сержант медицинской службы Арсоева… Тамира… Та-ми-ра… Эх, Александр Сергеевич, один ты всё понимал:

Что день грядущий мне готовит?
Его мой взор напрасно ловит,
В глубокой мгле таится он.
Нет нужды; прав судьбы закон.
Паду ли я, стрелой пронзённый,
Иль мимо пролетит она,
Всё благо: бдения и сна
Приходит час определенный;
Благословен и день забот,
Благословен и тьмы приход!

Блеснет заутра луч денницы
И заиграет яркий день;
А я, быть может, я гробницы
Сойду в таинственную сень,
И память юного поэта
Поглотит медленная Лета…

7. РОДНИЧОК, ЧЕРТЯКА.

ЧЕРТЯКА: «Передо мной явилась ты как мимолётное виденье». Уф, нашёл таки оператора БПЛА рядового Родничка. Всё обежал, всё обшарил.
РОДНИЧОК захлопывает кейс: А зачем? По рации бы кликнул – я на связи постоянно.
ЧЕРТЯКА: Э! Военная тайна. Никакого эфира – только лично. Изустно.
РОДНИЧОК: Что за тайна? Это из-за которой разведка сюда на квадриках мчит?
ЧЕРТЯКА: Ну, ты всё видишь. Прям как стоглазый Аргус. Или Машенька на медведе. Где они сейчас?
РОДНИЧОК: Возле коровника. Через пять минут прибудут.
ЧЕРТЯКА: Тогда пошли. И поторопись: приказ замполита – нам с тобой встречать гостя. Э! К нам едет ревизор.
РОДНИЧОК: Как ревизор?
ЧЕРТЯКА: Ну, шо все вот так одинаково спрашивают «Как ревизор? Как ревизор»? Гоголя в школе поначитались. Э! Пойдём, на месте побачишь. Лучше объясни, друже мой Родничок: зачем именно ты начальством востребован? Почему конкретно тебя приказано на ревизию выставить?
РОДНИЧОК: Сам объясни – что ещё за ревизор?
ЧЕРТЯКА: Э! Пока только версии и догадки, но через пару минут интрига сама собой раскроется. До самой глубины своей морали. Кстати, по ней, по морали, и будет ревизия. Ещё по нравственности. У тебя совесть в норме? Нигде не терял?

Возвращаются к входу в блиндаж.

КАРТИНА ПЕРВАЯ. Навес из маскировочной сети над входом в блиндаж.

8. СТРЕЛКА, БАТЮШКА.

СТРЕЛКА за кулису: Спасибо, ребята, свободны! Я через час к вам подойду, а гость с Дедом в ночь вернётся. Спасибо, родные.
БАТЮШКА, оглядывается: Это здесь?
СТРЕЛКА: Здесь. Садитесь, передохните. С непривычки, поди, тяжко под броником?
БАТЮШКА: Да уж. Ещё и под каской. Голова мокрая, а мозг, наверное, уже кипит.
СТРЕЛКА: Садитесь! Как я поняла приказ товарища подполковника: для вас нужно организовать беседы … личные контакты со старшим сержантом Рудым и с рядовым Родничком? Что-то типа исповеди.
БАТЮШКА, садится: Ну, насчёт исповеди – это было б идеально. А реально – просто поговорить о наболевшем. Это такой для вас приказ?
СТРЕЛКА, закуривает: Ну… Просьба командира – больше чем приказ. Давайте для начала спланируем, как нам, ну, волка, козу и капусту развести. Вам объяснили сложности?
БАТЮШКА: Объяснили.
СТРЕЛКА, садится: И что про меня сказали?
БАТЮШКА, отмахиваясь от дыма: Что вы в этой раскладке волк.
СТРЕЛКА: Вот как! Неожиданно даже от комполка.
БАТЮШКА: Нет, это замполит.
СТРЕЛКА: А, тогда ясно. Тогда конечно. Типа, они мои жертвы. Даже капуста от меня в опасности. Гасит окурок.
БАТЮШКА: Не волнуйтесь. У меня своё мнение. Пока, конечно, оно только складывается. Но обязательно своё будет.
СТРЕЛКА: Да ладно вы! Ясно же: стерва головы мужикам кружит направо и налево. Вот и эти несчастные попались. Война, она ведь располагает … к головокружению. Тут же такое легко – других баб на километры нет, а гормоны от стресса зашкаливают. На войне и баба-яга василисой-прекрасной покажется. Даже я здесь принцесса Диана. Вон, до дуэли дело дошло.
БАТЮШКА: Какая баба-яга? Вы очень красивая. Неудивительно, что дошло.
СТРЕЛКА: А оно мне надо? Мне оно зачем? Моего мнения никто даже не спросил.
БАТЮШКА: И не спросят.
СТРЕЛКА: Это ещё почему?
БАТЮШКА: А зачем оно им?
СТРЕЛКА: Как это? Я, что, предмет какой-то?
БАТЮШКА: Ага, предмет обожания. Объект.
СТРЕЛКА: Как? Погодите… И что мне теперь? Стоять как … тумбочке, пока не передвинут?
БАТЮШКА: Можно съесть козу или капусту. Главное, точно выбрать меж плотоядностью и вегетарианством. Шучу, простите, если грубо. Но хотелось бы уточнить: вы вправду нуждаетесь в совете? Или это феминистское? Протест по поводу потребительского к себе отношения.
СТРЕЛКА: Против потребительского. И … я не против совета.
БАТЮШКА: Хорошо. Правильное решение. Как имя? Крещёны?
СТРЕЛКА: А зачем вам имя? Зовите по позывному Стрелкой.
БАТЮШКА: Простите, но Стрелка вызывает ассоциации. С покорением космоса. Опять неловко пошутил. Это я пытаюсь определить возможный уровень нашего взаимного доверия. Как некогда меня в монастыре учили: с чужими говори ласково, со своими строго, с родными жёстко. То есть, с крещёной можно почестнее, чем с некрещённой.
СТРЕЛКА: Поняла. Нет, не крещёная. Я же осетинка, наша традиционная вера – Уашдин.
БАТЮШКА: А разве вы не христиане? Или мусульмане? Вон осетин Сталин даже духовное училище закончил. И почти семинарию.
СТРЕЛКА: Внешне – да, есть у нас христиане, есть мусульмане. Но в душе все мы, аланы, верим в Стыр Хуысау.
БАТЮШКА: Это ваш языческий бог?
СТРЕЛКА: Долго объяснять. Творец всему. Как ваш Савваоф. Но, если быстро, то, здесь, на передке, все как свои, даже как родные – здесь все верующие. Кто как Творца мира называет, но Он у всех есть. Так что можно со мной говорить честно. И строго. Даже жёстко. Перетерплю.
БАТЮШКА: Да не надо ничего перетерпевать. Нужно просто понимать друг друга. Понимать, что у меня никакой личной заинтересованности, только желание помочь.
СТРЕЛКА: Хорошо, я поняла. И чем же вы можете мне помочь?
БАТЮШКА: Вы откуда здесь? Как на Донбассе очутились? Мобилизована или сама, добровольно? Давно?
СТРЕЛКА: Добровольно. Как здесь шутят: зачем бабы в армию идут? За нарядами. Которые вне очереди. После ростовского медколледжа, я ж в Ростове и осталась, в диабетке работала. Потом прошла курс перепрофилизации и теперь здесь. Уже семь месяцев.
БАТЮШКА: Семья есть? Дети? Папа-мама живы-здоровы?
СТРЕЛКА: Родители живы-здоровы. Сын Руслан, пять лет, сейчас с дедами в Моздоке.
БАТЮШКА: Разведена?
СТРЕЛКА: Разведена.
БАТЮШКА: Понятно.
СТРЕЛКА: Что понятно?
БАТЮШКА: Не много, конечно, но всё же. Понятно, что патриотизм не был первым толчком, скорее – вначале было материальное. Хотели квартиру купить?
СТРЕЛКА: Точно!
БАТЮШКА: А потом втянулись, погрузились, теперь уже и патриотизм. От сочувствия – столько боли вокруг.
СТРЕЛКА: Точно. Боли тут без меры. И страха, и злобы. Перед первым выходом на передок – ты розовая фея, а возвращаешься – уже валькирия.
БАТЮШКА: Господи, помилуй. Я лишь немножечко увидел, и то уже внутри обрыдался. Как вы всё это в себе несёте? На себе… человеческая кровь, смерть. Увечья. И личный риск круглосуточно.
СТРЕЛКА: Но здесь и товарищество, и героизм.
БАТЮШКА: По медпункту тоже стреляют?
СТРЕЛКА: Ещё как! Для нациков медики приоритетная цель. Даже когда фронт стоит, мы постоянно меняем дислокацию.
БАТЮШКА: Господи помилуй. О сыне вспоминается? Под разрывами?
СТРЕЛКА: А о ком ещё?! Даже когда кричишь «мамочка», всё равно видишь сына. Но, вы, Батюшка, сможете меня понять: здесь, на войне, я вдруг увидела себя … неодинокой. Не брошенной. Осознала нужной. Востребованной. Через это вот общее страдание, через боль всех-всех, я, со своими бедами и заботами, просто здесь растворилась, влилась капелькой в море. В какой-то момент ясно так увидела, поняла чётко – я здесь росинка в океане России. Громко сказано? Не к месту?
БАТЮШКА: К месту! А где ещё такое говорить? Где ещё такое про себя увидишь … как не здесь.

9. СТРЕЛКА, БАТЮШКА. Выходят ЧЕРТЯКА, РОДНИЧОК. ЧЕРТЯКА включает камеру.

ЧЕРТЯКА: Э! Приветик, Стрелка. – Косится на Батюшку. – Здравия желаю, товарищ … э…
РОДНИЧОК: Стрелке – Здравствуй. – Батюшке – Благословите.
БАТЮШКА широко крестит подставленные ладони Родничка: Бог благословит. Как зовут?
РОДНИЧОК: Артём.
БАТЮШКА вскидывает руку перекрестить Чертяку.
ЧЕРТЯКА испуганно отскакивает: Э! Э! Меня нельзя крестить!
БАТЮШКА смущённо: Это почему? Тоже язычник?
СТРЕЛКА хохочет: Нет! Хуже! Он Чертяка! Как же Чертяку крестить? Разве можно? Не канонично, наверное.

За Стрелкой начинает улыбаться Родничок, потом хохочет и сам Чертяка. Один Батюшка ничего не понимает.

БАТЮШКА: Чертяка? Почему он чертяка? Отчего?
СТРЕЛКА: Почему? Этого даже полковник не знает. Только замполит.
БАТЮШКА Чертяке: Правда, объясните, пожалуйста, почему они вас так называют? Это такой … позывной?
СТРЕЛКА вытирает слёзы: Да ведь сразу видно, издалека – Чертяка он. Взгляните на его профиль.
ЧЕРТЯКА: Ну, чо попало! Это от фамилии. Я же мариупольский грек, Перикл Чейлях. А они здесь все неместные, бестолковые напрочь. Имя ещё ладно, а вот фамилию всяко коверкают.
БАТЮШКА: Мариупольский грек? Так вы же, это, восточные римляне, вы раньше всех славян крещены были!
ЧЕРТЯКА: Ещё бы! В Константинополе! Э! Деды то помнили, а вот родители-коммунисты – отвергли опиум для народа. Разрушили всё до основанья и отряхнули с ног прах старого мира.
БАТЮШКА: Евангельский образ – про прах-то. А если вернуть веру предков?
ЧЕРТЯКА: Она всегда со мной. Но не на показ, потом, после как-нибудь.
РОДНИЧОК оглядывает небо: Давайте в блиндаж. Заметят скопление живой силы – скинут чего.
ЧЕРТЯКА: Э! Проклятые дроны, позагоняли людей в норки, как хомячков каких-то. Раньше ведь мы как солнцу в голубом небе радовались, а теперь только туману, дождю и вихрям.
СТРЕЛКА: Правда, Батюшка, спускайтесь. А ты, Чертяка, одна нога здесь, одна сам знаешь где – приведи Рудого.
ЧЕРТЯКА: Э! Рудый сказал – он срочно по оперативным задачам на ноле в лесополке. И найти его никак не получится.
СТРЕЛКА: Получится, если скажешь, что я приехала. – Батюшке – Да спускайтесь же за Родничком! На самом деле спровоцируем прилёт.
РОДНИЧОК и БАТЮШКА спускаются в блиндаж.

10. ЧЕРТЯКА и СТРЕЛКА.

ЧЕРТЯКА: Задание получил. Приступаю к исполнению. Выключает камеру.
СТРЕЛКА: Ты это чего? Снимал?
ЧЕРТЯКА: А то! Эксклюзив! Батюшка и Чертяка. Э! Чтоб навеки не забылось: историческая встреча, а, может, и дружба в недалёкой перспективе. Это же, типа, как союзники на Эльбе. Или они же в Минске. Или в Стамбуле.
СТРЕЛКА: А меня ты тоже снимал?
ЧЕРТЯКА: Мельком. Но я затру твоё лицо.
СТРЕЛКА: Затри. Обязательно. Никому не нужно знать, что я здесь.
ЧЕРТЯКА: Э! А кто не знает-то? За тобой надзор круглосуточный. Весь полк стремится получить от врага лёгкое ранение и попасть на твою перевязку. – Пытается потереться ухом о её плечо. – Мррр… мррр… Хотя бы контузию.
СТРЕЛКА: Контузию и от меня получить можно. Нечего врага утруждать.
ЧЕРТЯКА: Э! Какая ты злая. Хладнокровная. Как нимфа Хлоя. Надо будет на тебя Батюшке пожаловаться, пусть он у тебя совесть пробудит. Э! Так куда Рудому подойти? Он не хочет с попом беседовать.
СТРЕЛКА: Скажи ему – жду на полянке. Он знает где.
ЧЕРТЯКА: Да все знают. Они же там с Родничком на ножиках-то…
СТРЕЛКА: Иди уже.
ЧЕРТЯКА: Бегу. Э!
Уходит, танцуя поппинг и напевая:

Зеля Байдону рыдался
Забывая ридну мову:
Нету Крыма, нет Донбасса,
Байдон, дай хоть Оклахому.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ. Блиндаж, дощатые стены увешаны оружием, касками, разгрузками. Прямо над столом с окопными свечами в окружении детских рисунков и писем портрет Главнокомандующего, по бокам двухъярусные нары. Ящики из-под БК.

11. РОДНИЧОК, БАТЮШКА.

БАТЮШКА: Ничего себе норка! Это же не для хомячков Это же для медведей. Куда, Артемий, присядем?
РОДНИЧОК: Сюда, пожалуйста.
БАТЮШКА садится: Ты ведь догадался, за чем я здесь? Зачем меня попросили с тобой переговорить?
РОДНИЧОК садится: Догадался. Со мной и с Рудым.
БАТЮШКА: Да, и с ним. И со Стрелкой. Замполит с вами не справился. Согласись, что это его признание в собственной слабости дорогого стоит.
РОДНИЧОК: Соглашусь.
БАТЮШКА: Тебе сколько лет? Давно здесь?
РОДНИЧОК: Двадцать два. На передке после четырёх месяцев учебки. Тоже скоро четыре месяца.
БАТЮШКА: Говорят, на операторов охотятся особо?
РОДНИЧОК: Говорят.
БАТЮШКА: Страшно? Или попривык уже?
РОДНИЧОК: … Страшно, но другим ещё страшнее. Штурмовикам. Танкистам.
БАТЮШКА: Я пока сравнивать не могу. Сегодня опять на рассвете очень близкие взрывы были. До сих пор прислушиваюсь. А по дороге вдоль обочин сплошь техника горелая… Воронки, воронки…
Родничок: На войне всё по Дарвину. По Марксу, Веберу и Шпенглеру. Но не по Ницше, здесь юберменш не выживает.
БАТЮШКА: Надо же. А результаты ЕГЭ как-то влияют на …? В смысле – грамотность повышает выживаемость?
РОДНИЧОК: Скорее уж интуиция. Опасность чувствовать надо животом. И, опять же, коллективным.
БАТЮШКА: Это чья гитара? Твоя?
РОДНИЧОК: Моя.
БАТЮШКА: Можно?
РОДНИЧОК: Берите.
БАТЮШКА берёт гитару: Ого, мастеровая. Не жалко было сюда везти?
РОДНИЧОК: А чего жалеть? Она меньше рискует, чем хозяин.
БАТЮШКА проверяет настройку: Учился где?
РОДНИЧОК: Частным образом. Дома родители педагога из Гнесинки нанимали.
БАТЮШКА воспроизводит несколько аккордов из «Шум моря» Альбениса: Классику играешь? Или эстраду?
РОДНИЧОК: Всё.
БАТЮШКА: А сам пишешь?
РОДНИЧОК: Конечно.
БАТЮШКА: И стихи? Или только музыку?
РОДНИЧОК: И стихи.
БАТЮШКА наигрывает мелодию Цоя «Звезда по имени Солнце»: А я только мелодии подбираю. Под чьи-то стихи. Свои у меня какие-то корявые выходят. Или смешные. Вот, а такие мне нравятся. – Поёт:

Помяните меня лопухи,
Мать-и-мачеха и ракиты –
Я под Грозным споткнулся убитым,
Когда дома кричат петухи.

Я под утро остыл на камнях,
Изукрашенных рыжими мхами,
Когда в избах огни потухали,
И мальчишки неслись на конях.

На росистый укошенный луг
Табунок топотал врассыпную,
А у мамы по сердцу хлестнуло,
Коромысло упало из рук:

Как любил я в июльский рассвет,
Разбудив стрижей щебетанье,
Мимо окон своих без дыханья,
Без седла на покос пролететь.

Я любил белой глины откос,
Дебаркадер, позыв теплохода.
Я любил по болотам охоту –
Помяни же меня, старый пёс.

На малиновой зябкой дали
Фиолетом кружавят берёзы.
Жемчугами кукушкины слезы
Кто-то сеет на бархат земли.

Коротает не годы, а дни
Наша лодка с ободранным днищем.
Куличок, пробегая, чуть свищет…
В нашем крае, бесценном и нищем,
Куличок, ну и ты – помяни.

РОДНИЧОК: Это песня с чеченской?
БАТЮШКА: Оттуда. С первой. Тогда ж почти всё срочники воевали. Ты-то мобилизованный или доброволец?
РОДНИЧОК: Доброволец.
БАТЮШКА: Родители как это восприняли?
РОДНИЧОК: Потому и прокляли.
БАТЮШКА: Да ты что?! Как так?
РОДНИЧОК: Прокляли родители.
БАТЮШКА: Что за бред?..
РОДНИЧОК: Всё логично. Они же против СВО с первой минуты.
БАТЮШКА беззвучно помолился, перекрестился. – Давай-ка поподробней. Папа кто? Мама?
РОДНИЧОК: Отец в министерстве цифрового развития. В федеральном агентстве по печати и массовым коммуникациям. Организует книжные ярмарки в Германии, Великобритании, Италии. Греции, Болгарии и протчая. Организовывал до пандемии. А теперь с СВО вообще всё обрезалось. Просто брызжет желчью на Россию.
БАТЮШКА: Понятно. А мама?
РОДНИЧОК: Мать тоже с Германией работала. И с Голландией, с Данией, Швецией. Продюссировала художников-нонконформистов. Уродов, типа пупоедов, менусов и пупперов. Так что она полностью в отцовой парадигме. Да все её авторы – это ж человеки мира, либералы беспредельные. Геев половина. Вторая половина навсегда неполовозрелых. Поэтому они меня все хором в сумасшедшие записали. Как в мультике про слонёнка. Даже единокровные сёструхи в сетях заблокировали. Знаете, есть такое семейное положение – урод? Это я.
БАТЮШКА крестится: Господи помилуй. Честно скажу – ошарашил. Другого слова и не подберу.
РОДНИЧОК: Есть другие слова. Но они … ещё более армейские.
БАТЮШКА: Да как же ты? Откуда силы берёшь … такой крест нести?
РОДНИЧОК: Вы всерьёз спрашиваете? Вы – священник? И спрашиваете? Разве не видите, что более не могу. Не могу я больше.
БАТЮШКА: Прости. Прости. Чем помочь? Да, да! Проси, чем смогу! Исповедать? Причастить? Я договорюсь с командованием, тебя в штаб полка отпустят – мы в воскресение в четыре утра литургию служим. Я попрошу – тебя отпустят.
РОДНИЧОК: Спаси Господи. Очень надо. Только…
БАТЮШКА: Что?
РОДНИЧОК: Как я понимаю… Для того, ну, чтобы отпустили, мы сегодня должны … заключить сделку? Вы же за этим здесь? Уговорить меня отступиться? От любви отступить. Предать её ради воинского долга. Задание командования, им же важно чтобы ценного специалиста в спец часть не отдать. Что бы свою разведку не оголить.
БАТЮШКА: Артемий! При чём тут…
РОДНИЧОК: Чего?! Отступить, предать. Их интерес на поверхности. Но вы, как вы на такое согласились?! Чтобы меня на такое уговаривать?
БАТЮШКА: Не тебя одного. Всех вас троих.
РОДНИЧОК вскакивает: Но предать-то должен я?!
БАТЮШКА поднимается: Почему «предать»? С чего ты это взял, что кто-то кого-то вообще должен предавать? А не пожертвовать собой? Я лично так понимаю. Эту вашу драму.
РОДНИЧОК: Наш любовный треугольник.
БАТЮШКА: Любовный. Так ведь и солдатский одновременно. Но, Артём, можно честно? Знаешь, но я пока не увидел, что это именно треугольник. Законченный. Одного угла не нахожу. Самого главного – верхнего. Не понятно? Стрелкиного угла нет. Я её мнения, её воли в ваших взаимоотношениях не увидел. Её желание не учитывается ни тобой, ни этим … Родом.
РОДНИЧОК: Рудым.
БАТЮШКА: Да! Рудым. Не могу привыкнуть к кличкам. Как Стрелку по-человечески?
РОДНИЧОК: Тамира. Почти Тамара. А с чего вы решили, что … мы не учитываем? Когда разглядеть успели?
БАТЮШКА: Она сама рассказала. Пожаловалась. И на тебя.
РОДНИЧОК: Пожаловалась?.. Неправда. Нет, она не могла такого.
БАТЮШКА: Могла. Именно подосадовала на неуважение.
РОДНИЧОК: На что?
БАТЮШКА: На хамство. Его и твою бесцеремонность. На полное игнорирование чуждого вам мнения. Или ты не считаешь свой эгоизм оскорблением для окружающих?
РОДНИЧОК: Смотря какой эгоизм. Если он сам в себе.
БАТЮШКА: Вот-вот, глаза закрыл и жалуешься на тьму.

Взрыв поблизости.

БАТЮШКА крестится: Ого! Господи помилуй.
РОДНИЧОК: Сто пятьдесят пятый натовский. Сейчас начнут наваливать.

Второй прилёт ближе, громче.

БАТЮШКА крестится: Господи помилуй! А ты даже не вздрагиваешь?
РОДНИЧОК: Не от такого. Пристреляются, тогда и дрогну.

Третий прилёт совсем близко. Сыпется песок с потолка.

КАРТИНА ВТОРАЯ. Сосновый лесок. Дальняя канонада.

12. СТРЕЛКА слушает минусовку в телефоне, поёт. РУДЫЙ бесшумно подходит со спины, слушает.

СТРЕЛКА:
Мы сдвинем города
И сядем рядом.
Косматая звезда
Увязнет садом.

В сплетении ветвей
Забьёт лучами.
Ладонь твоя в моей
Сожмёт печали.

Смещая русла рек,
Хребты сминая,
Вернётся беглый век
К исходу рая.

Где росный вертоград
На сонном склоне,
Безмолвный звездопад,
Ладонь к ладони,

Где помнят всё всегда
Не осуждая…
Мы сдвинем города –
К порогу рая.

Вальсирует.

Мы сдвинем города
И сядем рядом…
Мы сдвинем города….

РУДЫЙ: Мы сдвинем города, обязательно сдвинем!
СТРЕЛКА оборачивается: Напугал. Никак не можешь по-человечески?
РУДЫЙ: Тамира! Не хотел же пугать.
СТРЕЛКА: Не хотел бы – не пугал.
РУДЫЙ: Ну, ладно, ну, прости. Не подумал.
СТРЕЛКА: Это у тебя обычно. Не думать.
РУДЫЙ: Ну, ладно же, всё, проехали.
СТРЕЛКА: Ты почему ранение не зафиксировал?
РУДЫЙ: Да то ж царапина.
СТРЕЛКА: Царапина? Или две? На входе-выходе?
РУДЫЙ: Настучали. Ну, да, сквозное. Но не опасное. Ничего не зацепило.
СТРЕЛКА: А загноится?
РУДЫЙ: Тогда к тебе побегу.
СТРЕЛКА: Тогда уже понесут. Рудый, ты когда взрослым станешь?
РУДЫЙ: В смысле? Бой шёл. У меня и так двое затрёхсотились. Ещё не хватало самому эвакуироваться. Короче, не переживай, всё же обошлось.
СТРЕЛКА: А сейчас чего в прятки играешь?
РУДЫЙ: В смысле «в прядки»?
СТРЕЛКА: Дурачком не прикидывайся. Хоть и трижды контуженный. Включись: сам замполит священника прислал, замполит – священника! А ты в кусты. Как ребёночек.
РУДЫЙ: А нафиг мне поп? Замполит ещё туда-сюда, пусть пилит, если должность такая. А поп совершенно лишнее.
СТРЕЛКА: Стыдно стало?
РУДЫЙ: Чего?
СТРЕЛКА: Стыдно. Решил в кустиках отсидеться. Аяяй, Олеженька, аяяй! Ещё и в этих кустиках. Вот что ты тогда здесь и кому доказывал? Ему? Мне? Себе? Что?
РУДЫЙ: Ну, не сдержался.
СТРЕЛКА: А ведь как обещал! «Не буду». Нельзя тебе верить.
РУДЫЙ: Можно. Я ж в полсилы. Только проучить птицевода.
СТРЕЛКА: Нельзя тебе верить. Ни тебе, ни кому.
РУДЫЙ: Можно. Мне…
СТРЕЛКА: Ни-ко-му! Я-то, наивная, когда контракт подписывала, думала – здесь, на фронте, мужики настоящие. Воины. Слово дали – держат. Куда там! Всё те же козлы. Кобели и козлы. Молчи! Только свои хотелки, свои охотки. И здесь, на фронте, бабе опять нужно лишь на себя надеяться. На свои силы.
РУДЫЙ: Ну, не правда. Не так всё.
СТРЕЛКА: Да что же «не так»? Ты обещал, ты же слово давал! И вот даже в малом не сдержал, а как в большом? Как в большом? Нет, не верю тебе, не могу верить.
РУДЫЙ: Перестань, я прошу…
СТРЕЛКА: Ты просишь? О чём?! О быстро-быстро? А что не так – война спишет. Типа, вот останемся живы – тогда и будем загадывать. А о чём тогда загадывать? О семье? И какая у нас может быть семья, когда у тебя твои дети брошены? Твои дети тобой брошены. Чтобы я под их проклятиями жила? Их матерей?.. Нет уж, никогда. Я через такое сама прошла. Это меня с ребёнком бросили – без квартиры, без денег. Ты хоть представляешь, что значит – на Кавказе – женщине быть брошенной? Нет уж, пройдено. Отвали. Понял? – От-ва-ли.
РУДЫЙ: Я тебя на руках носить буду. И сынок твой как мой будет. Наш.
СТРЕЛКА: Отвали.
РУДЫЙ: Ну, дурак я. Не сдержался. Но он сам меня завёл – в душу полез. А чего там ковырять? Угли да пепел.
СТРЕЛКА: И ты за это ему нос разбил.
РУДЫЙ: Не придумывай. Случайно плечом зацепил.
СТРЕЛКА: Эх, «случайно».
РУДЫЙ: Правда. Так вышло. Прости.
СТРЕЛКА: «Правда. Вышло». Пошли к батюшке. Покаешься.
РУДЫЙ: Ещё чего.
СТРЕЛКА: Покаешься – прощу. В последний раз прощу. Твой шанс.
РУДЫЙ: Что? Правда?
СТРЕЛКА: Правдее не будет. Пошли.
РУДЫЙ: Погоди. С мыслями соберусь. Дореформилась армия: замполит для работы с личным составом попа присылает. Ты с ним уже … вы побеседовали?
СТРЕЛКА: Побеседовали.
РУДЫЙ: И чего он? Поди, к тебе под кожу ввинчивался. Они ведь профи, блин, не увернёшься.
СТРЕЛКА: Профи. Так и давит поисповедаться.
РУДЫЙ: Тебе-то в чём?
СТРЕЛКА: У каждого найдётся.
РУДЫЙ: Перестань. У тебя чего там найдётся?
СТРЕЛКА: Разве я тебя хуже? Тоже постыдное прячу.
РУДЫЙ: Ты? Прячешь? А что такое?
СТРЕЛКА: Так бы я тебе и рассказала. Отвали.
РУДЫЙ: Дурочка ты. Я жить без тебя не могу. Не хочу. – Пытается обнять – Только с тобой бы навсегда.
СТРЕЛКА уклоняется: Ты руки не мыл.
РУДЫЙ пытается обнять: Посмотри – чистые. Просто мазут не отмывается.
СТРЕЛКА уклоняется: Ты зачем Родничку нос разбил?
РУДЫЙ: Ну, так получилось.
СТРЕЛКА: Само получилось? Он же ещё мальчишка.
РУДЫЙ: А чего он царапался? Вон, глянь, глаз почти зацепил…
СТРЕЛКА: А-я-яй, какая вавочка! То, что тебя осколок насквозь прошил – ерунда, а вот малюсенькая ссадинка – это требует сострадания.
РУДЫЙ: Требует. Ещё какого!
СТРЕЛКА: Лучше покажи ранение.
РУДЫЙ: Да ладно, затягивается. Правда, ничего внутреннего не цепануло.
СТРЕЛКА: Ага, осколок ничего не зацепил – вошёл-вышел, а тут вавочка.
РУДЫЙ: Вавочка, но прямо по сердцу.
СТРЕЛКА: Ты же говорил – по глазу.
РУДЫЙ: Я, когда тебя вижу – весь сердце. Даже уши.
СТРЕЛКА: Даже ноги. Ты же Родничку за эту вавочку пальцы едва не сломал. А как бы он коптер водил? Ротный бы тебя точно под трибунал отдал – оставить всех без разведки.
РУДЫЙ: Ну, так если он по-человечески не понимает…
СТРЕЛКА: А ты пробовал по-человечески? Хоть раз, хоть с кем-нибудь пробовал? Хотя бы со мной. Только рычишь как зверь.
РУДЫЙ: Стрелка! Честно-пречестно: больше не буду.
СТРЕЛКА кладёт ладошки Рудому на плечи: Э-эх. Бык-бычара. Вот как теперь людям в глаза смотреть?
РУДЫЙ: Стрелка, прости.
СТРЕЛКА: Прощу, если перед мальчишкой извинишься.
РУДЫЙ: Что?! Мне перед этим щенком извиняться?! С попом – ладно, приказано – переговорю. Но с этим дроноводом?.. Я же ясно тогда предупредил: подойдёт к тебе на десять метров – всё! Порву. Как Тузик грелку.

Раздаётся свист и треск разрыва – прилёт в двухстах метрах.

РУДЫЙ, закрыв Стрелку от падающего мусора: Сто пятьдесят пятый. Бегом по норкам – сейчас опять насыпят. – Толкает – Туда, туда давай!
СТРЕЛКА: А ты?
РУДЫЙ: Я к ребятам. Беги!!

Вновь разрыв. РУДЫЙ и СТРЕЛКА разбегаются.

13. НА АВАНСЦЕНЕ.
ЧЕРТЯКА лежит, вздрагивая от разрывов. В зал:
Анай, матушка моя, ты за меня не тревожься. Всем страшно, но мы никогда не паникуем. Главное – мы здесь все друзья, лучше не бывает. Настоящие аргонавты: один за всех, все за одного. Не только на обеде. Э! То, шо неделю назад приключилось – как раз пример боевой слаженности. Мы с задания под самое утро пришли и спать рухнули. Я, как назло, крайним. Как вдруг укропы арту врубили. Кроют по бешенному – наверное у них командование с проверкой подъехало. Все, конечно, в подвал ломанули. А у меня на спальнике замок заело. Закусило ткань – ни туда, ни сюда. Подёргался-подёргался, и лежу как Тутанхамон, а по мне полвзвода на выход топочет. Пинают так больно, что страх выбили. Одна мысль: запомнить – кто куда лягнул, что б потом отомстить. Досчитал до двенадцати, а нас тринадцать было. Но больше не топчут. Э! Думаю: раз никто не пинает, значит – бойца накрыло. А вдруг жив? Кличу: ещё кто есть?! И послышался мне как бы стон. Я тогда ещё истошнее как зареву: трёхсотый!! Трёхсотый!! Чувствую: меня схватили и волокут. И по ступенькам головой стукают, да так споро, что я забываю – кому сколько пенделей было записано. Зато вспомнил – тринадцатый – это же я. Я сам и есть тринадцатый! А ребята сгоряча уже спальник разрезали, жгутами конечности перетягивают. Э! Якши шо пяток обезболов не вдули. Однако мне до сих пор непонятно – кто же стонал? Громко так. Неужели у меня случилось раздвоение личности? Ну, как это? – диссоциативное расстройство идентичности. Ой, анай… Что день грядущий мне готовит. Ну, бывай – не забывай! Анай…

АКТ ВТОРОЙ.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ. Блиндаж.

14. БАТЮШКА, РОДНИЧОК, входит СТРЕЛКА.

СТРЕЛКА: Кто-кто в теремочке живёт? Не бойтесь, я с вами.
РОДНИЧОК: Ну, да, если что – перевяжешь. И искусственное дыхание сделаешь.
СТРЕЛКА садится рядом с Батюшкой: Ампутацию вначале. Батюшка, полный вдох и жмите щеками воздух, пока ушные перепонки не расправятся. Не то голова разболится.
БАТЮШКА прислушивается: А вроде затихло?
СТРЕЛКА: Похоже. Батюшка, прошу прощения, но время не теряем – мне на службу возвращаться надо. С разведкой. Поэтому разрешите доложить комполка, что его задание выполнено? Вроде как исповедь произошла, советы, как жить дальше, получила. Пообещала исправиться. Вы же поняли, что не я волк?
БАТЮШКА: Но и не капуста. И не коза. Вообще вы из какой-то другой сказки.
СТРЕЛКА: Скорее всего, я Колобок. Сейчас убедимся, что обстрел точно закончился, и я покачусь. Так покачусь, что никто не догонит. Ни бабушка с дедушкой, ни заяц с волком не съедят.
БАТЮШКА: Колобок на лесть попался. Как и все.
СТРЕЛКА: Что-что?
БАТЮШКА: Говорю: все мы колобки, и всех нас лестью ловят. Комплиментами.
СТРЕЛКА: Да ладно! Вон, Родничок про меня даже стихи и песни сочиняет. И то не ловлюсь.
БАТЮШКА: Как же не ловитесь, если бахвалитесь? Значит, зацепило уже, залипло.
СТРЕЛКА: Вы думаете?
БАТЮШКА: Несомненно.
РОДНИЧОК поворачивается к Батюшке: Отче! Она просто не понимает, что я ей совершенно новую жизнь открою. О которой ей даже не мечталось. – Стрелке – Помолчи! Ты, правда, не понимаешь, ничего не понимаешь. Я для тебя совершенно весь мир распахну – моря любые, страны, города. Ты была в Большом театре? На балете «Легенда о любви»? А в Ля Скала «Кармен» послушать? А в Индии на слонах покататься…
СТРЕЛКА: Батюшка! Я что, так похожа на пожилую Ассоль? Что-то мне кажется, что мои алые паруса давно слиняли. Опять не моя сказка.
РОДНИЧОК: Ну, что тебе этот бык? Что он тебе даст? Телевизор в тридцать два дюйма и полный холодильник? Шопинг по супермаркету в получку, в уикенд на природе шашлычок и коньячок с боевыми товарищами? Да ещё раз в три года санаторий от минобороны…
СТРЕЛКА: Родничок, дорогой мой мальчик, ты меня реально видишь? Или только представляешь? Только выдумываешь? Раскрой глаза: мне твой Большой театр как бисквитное пирожное, один раз попробовать достаточно. А вот полный холодильник – другое дело. Это на каждый день. А, главное, ты же сам обещаемое не можешь, не всё можешь, а твои родители вряд ли меня оплачивать согласны. Да пойми: это и не то, и не моё! Ну, милый мальчик, ну, как ты не врубаешься: не хочу я в твою Индию! Я просто – не хочу!
РОДНИЧОК: Почему ты боишься мне поверить?
СТРЕЛКА: Аааа!! Батюшка, объясните ему! Может, хоть вас услышит.
БАТЮШКА: Ну, какая же ты умничка! Берегись, Колобок, берегись обоих. Беги к себе! Только к своему счастью, только к себе катись.
РОДНИЧОК: Отче!!
БАТЮШКА играет, поёт:

Я вернулся, вернулся. Я слышать хотел
Как на вербах ночных осыпаются почки,
Как трава размыкает подземный предел,
Чтоб, стерев на ладонях берёзовый мел,
Разгрести в старых листьях источник.

Я вернулся, вернулся на зов журавлей,
На сиротские всхлипы усталой калитки,
На тревожные всхрапы стреножных коней,
На распутные пышные хляби полей –
По крестам перечесть родословные свитки.

Я вернулся, вернулся… Хоть я опоздал,
Вы примите к себе, возмужавшие дали.
Я вам всё расскажу – где бродил, в чём блуждал,
Как я памятью вашей себя ограждал,
Когда душу ветра по ночам выстужали.

Я вернулся. И вижу – мне всё невпопад,
Слишком много чужого в крови и одежде.
Я тревожно ловлю: кто мне рад иль не рад,
И готов, если что, отступиться назад…
Но примите меня – по любви и в надежде!
Вы примите меня – по любви и в надежде…

Хороша гитара. Кладёт на место.

СТРЕЛКА: Вы примите меня по любви и в надежде… На сегодня нацики, похоже, всё прислали?
РОДНИЧОК: Обычно двадцать снарядов накидывают. Лимит.

Снаружи раздаются громкие резкие выхлопы.

БАТЮШКА съёживается: Опять? Опять бьют?
РОДНИЧОК: Нет. Разве не слышите? Это наша ответка – божественный «Пион». В том смысле, что артиллерия – богиня войны, а это её главный калибр.
СТРЕЛКА смотрит на часы: Тогда всё, дорогие мои. Нашим разведчикам пора возвращаться. Ждать не будут. Батюшка, так что я замполиту должна доложить?
БАТЮШКА: Скажи: всё будет хорошо. По ниточке, по ниточке, но узелок уже распутывается, понемногу развязывается. Мы обязательно победим.
СТРЕЛКА: Я тоже так думаю. Ну, всё, не забывайте!
БАТЮШКА жестом подманивает Стрелку, крестит и кладёт ладонь на голову:
Ангела тебе в дорогу, хранителя. Ты – мудрая. Потому что ответственная. Всё сама разумеешь. Помни: жизнь имеет только два выхода. Один к Богу, к несуетности души перед вечностью. Второй к дьяволу, когда как бы напоследок, всего-всего и побыстрей. Жаль, всегда жаль, аж сердце жмёт, когда вижу в ком-нибудь эту торопыжность – нахвататься, наглотаться перед концом. Тамира, давай тебя покрестим? Тамарой станешь. Такое имя в Книгу жизни у Бога вписано. Покрестим, и всё-всё можно будет заново начать.
СТРЕЛКА: Всё-всё… Я не против.
БАТЮШКА: Не против – мало. Нужно желание.
СТРЕЛКА: А я что? Я желаю, очень даже желаю, чтобы заново. Если возможно.
БАТЮШКА: Возможно, дорогая моя, ещё как возможно.
СТРЕЛКА: На войне каждый хочет новой жизни.
РОДНИЧОК: Я же тебе… и хотел…
СТРЕЛКА перебивает: Батюшка, всё, замётано. Ну, всем привет!
РОДНИЧОК: Береги себя.
СТРЕЛКА: И ты.

СТРЕЛКА уходит.

15. РОДНИЧОК, БАТЮШКА.

РОДНИЧОК: А мне что? Как мне?
БАТЮШКА: И ты тоже хочешь всё заново? Так мы же договорились – готовься к исповеди. С неё для нас всё новое и начинается.
РОДНИЧОК: Да. Да. Исповедаюсь, причащусь – и да пусть смерть. Устал.
БАТЮШКА: Почему это «пусть»? От чего «устал»?
РОДНИЧОК: Пусть. Устал беречься. Бояться. Трястись, прислушиваться, приглядываться. Всё равно конец один, и это варево ни к чему.
БАТЮШКА: Какое варево?
РОДНИЧОК: Семь недель борьбы со страхом. Борьбы за выживание. Оглядки, прислушиванье. В туалет по одному нельзя. Спать в очередь. Всё. Устал.
БАТЮШКА: Ты же не сдался. Вон, даже не вздрагиваешь, как я.
РОДНИЧОК: Батюшка, я устал от бессмысленности своего выживания! … Зачем жить? Моя любовь никому не нужна. Ни-ко-му. Ни здесь, ни там, в мирняке. Мать сумасшедшим считает. Боится меня. Подумайте: родная мать боится… А отец? Я же вырос, гордясь им. Он такой умный, такой правильный. Образцовый от обуви до парфюма. Четыре языка в совершенстве. У нас в гостях писатели, философы, бизнесмены, политики – цвет нации. А какая у отца коллекция подзорных труб – даже нахимовская… Меня к карьере готовили – школа с углублённым английским, первый курс в Баумановке только на пятёрки. В единороссной «Молодой гвардии» с четырнадцати лет: Сенеж, Таврида. Как лидер, от Росмолодёжи на встречах с Президентом два раза побывал. Каждый август обязательно на Средиземном море – Черногория, Греция, Италия, Франция. Как вдруг – патриот. Откуда? С какого? Родители в шоке – ничего же не предвещало. Одно объяснение: сошёл с ума. Свихнулся. Они же не знали, что я ещё в школе националистом был. Даже язычником. На этом национализме с поляками, с чехами, с хохлами завязался. С айдаровцами чатланил. С правосеками геймерил. Это потом, когда они Бандеру с Шушкевичем тупо стали навязывать, поругались. У меня же три прадеда погибли. Четвёртый – лётчик-штурмовик – два ордена Ленина, четыре Красного Знамени. Я именно назло бандеровцам крестился. Учёбу бросил, трудником в Среднеуральском монастыре пандемию пережил. Как антипрививочник. Но и там любви не нашёл. Страсть есть, а любви нигденет.
БАТЮШКА: Ложь.
РОДНИЧОК: Нигде любви нет. Амбиции! Гордыня.
БАТЮШКА: Ложь. Всюду-всюду только амбиции? А не читал, что подобное к подобному лепится? И ты даже ни разу не задумался: отчего это всё время рядом с тобой любви нет? Рядом с тобой одни амбиции. Одна только гордыня. Не задумывался почему именно вокруг тебя? Чем ты эту гордыню привлекаешь?
РОДНИЧОК: Я же всех любить хотел, всех. И как славян, и как христиан. А никому это не нужно. Нужно – чтобы ты в рамках был, в формате. Холодильник чтобы полный.
БАТЮШКА: Ещё раз спрошу, специально для тупых повторюсь: почему именно вокруг тебя всё всегда такое?! Вкруг других и любовь, и смирение, а возле тебя одни амбиции?
РОДНИЧОК: Потому что я сложный. Не прямой. А всем же главное, чтобы ты легко вычислялся. Логарифмы не ломал. Иначе ты изгой.
БАТЮШКА: У тебя зазнайство наследное? Генетическое? Или рефлексивно-приобретённое, как у собаки Павлова? Один ты вот такой сложный. Главное слово – один! Неужели таких как ты даже война не объединяет? Даже солдатская порука не роднит? Господи! Ну что за чушь ты намёл. Чудовищную чушь!
РОДНИЧОК: Вам легко со стороны…
БАТЮШКА: Мне легко?! Да, легко, да, правда, со стороны всё очевидно: ты ноешь, скулишь потому, что так тебе комфортнее – всех вокруг обвинять. Всех, кроме себя, бесценного. Такого вот сложного. Который в ответ живёт всем назло: назло в монастырь уходит, назло – на войну. Артём, у тебя в Москве девушка есть?
РОДНИЧОК: Ну … была.
БАТЮШКА: Она и сейчас есть. Это ты забыл про слонов в Индии, а она вряд ли. И про Ляскала. Что ты ей ещё обещал? И как, совесть не утруждает?
РОДНИЧОК: Причём она?
БАТЮШКА: Она не она, совесть хоть сколько-то мучала?
РОДНИЧОК: Она сама виновата…
БАТЮШКА: Сама?! Артём. Родной, да как же ты на таинство покаяния пойдёшь, если себя ни в чём не судишь? Только других, только они перед тобой виноваты…

16. БАТЮШКА, РОДНИЧОК, входит ЧЕРТЯКА.

ЧЕРТЯКА: Стрелка, должно быть, уехала. А вы, Батюшка, ближе к вечеру с Дедом. Э! Только вы же ещё с Рудым не беседовали! Э! Родничок, у тебя никаких срочных дел? Пошёл бы куда, прогулялся.
РОДНИЧОК: Да с радостью. Батюшке. Разрешите идти?
БАТЮШКА: Конечно, иди. Но я тебя ещё увижу?
РОДНИЧОК: Чертяка знает, где меня найти.
Выходит с кейсом.

17. БАТЮШКА, ЧЕРТЯКА.

ЧЕРТЯКА: Вот, Батюшка, своим где расскажете – мол, Чертяка в помощниках у священника был. Не поверят. На смех поднимут или даже обидятся. Нужна видеофиксация.
БАТЮШКА: Не-не. Мне поверят. Расскажу, как на войне с очень хорошим человеком познакомился. И подружился. Правда, человек тот с очень смешным позывным. Платон, говоришь, зовут?
ЧЕРТЯКА: Перикл.
БАТЮШКА: Прости. И ты местный, с Донбасса?
ЧЕРТЯКА: Из-под Мариуполя, с Сартаны конкретно. Но Донбасс-то не такой уж большой, если рядом с Россией. Так что можно сказать, что я везде тут местный. Везде побывал – с пятнадцати лет каменщиком на стройках работал. Да и повоевал много уже где. Хоть Изюм, хоть Херсон – о чём хочешь меня спроси, я отвечу. Ну, и как урум тут повсюду родню имею. А кто не родня, те кумовья, а кто не кумовья, то одноклассники. Или их родня и кумовья. Или их одноклассники.
БАТЮШКА: Урум – это римлянин?
ЧЕРТЯКА: Точно! Ромей. По-русски византиец, гражданин Рима второго – Константинополя. Урумы – не совсем греки: мы, если честно, то мы крымские татары, а крестились в греков, когда здесь Приазовье русские заселяли и православным привилегии давались. Вот урумы раньше запорожских козаков сюда успели, на самое побережье заселились. Э! Спасибо Екатерине, мы в этих местах такой корень пустили, что даже товарищ Сталин нас отсюда не выжил. Конечно, традиции сохнут. Язык урумский дед ещё как-то знал, а родители уже украинскую школу закончили. Так что нос мне в наследство от мамы-адыгейки достался. – В рацию. – Рудый! Рудый! Приём! Э! Да где он?
БАТЮШКА: Не хочет со мной встречаться?
ЧЕРТЯКА: Его спросите. Я только свёл-развёл. Главное, что б они с Родничком не пересеклись.
БАТЮШКА: Что, правда, дуэль была?
ЧЕРТЯКА: Э! Дуэль не дуэль, а за ножи, было, хватались. Дерзкий этот Родничок, москвич одно слово. Явно же сопля против лома, а полез на принцип. Э! Мало им фашистов, так ещё меж собою, типа Менелай с Парисом, ножичками фехтуют. Нашли время для Троянской битвы.

18. БАТЮШКА, ЧЕРТЯКА. Входит РУДЫЙ.

РУДЫЙ: Здравия желаю.
БАТЮШКА: Здравствуйте.
ЧЕРТЯКА: Ага, смена караула. Я, значит, пойду, а ты гостя развлекай.

ЧЕРТЯКА, как бы едва сдерживая смешок, уходит.

19. РУДЫЙ неспешно снимает оружие, разгрузку, садится напротив БАТЮШКИ. Долго молчат, глядя мимо друг друга.

БАТЮШКА: И что? Будем приказ выполнять?
РУДЫЙ: Вы здесь главный.
БАТЮШКА: Ну, если так, приступим. Я протоиерей Пётр Засеко.
РУДЫЙ: Я старший сержант Рудый. Кривоносов Олег на гражданке.
БАТЮШКА: Командир расчёта тяжёлой огнемётной системы?
РУДЫЙ: Да, ТОС-1а, «Солнцепёк».
БАТЮШКА: А откуда родом? С Урала? С Сибири?
РУДЫЙ: С Чилино, Новосибирская область.
БАТЮШКА: Это я по габаритам сужу: наш брат сибиряк в природе меньше шести пудов не встречается. Род мой из донских казаков, сосланных на Алтай, но вот похудел, так как нынче с Рязанской епархии. Детство где-то совсем далеко, а Обь до сих пор, нет-нет, да и приснится.
РУДЫЙ смотрит в сторону, молчит.
БАТЮШКА: Да, в Рязанской области уже двадцать три года. А начинал служить дьяконом в Таджикистане. В Курган-Тюбе, он же Бохтар. Самый богатый оазис в республике. Там русских более пяти тысяч жило, военный городок со школами. Вполне такой из себя советский городок. Говорят, сейчас весь разрушен.
РУДЫЙ: Я тоже в Таджикистане служил. Пяндж. Ишкашим.
БАТЮШКА: О, как! Получается мы ещё раз земляки! А у меня зять, Анатолий, на Кавказе, во Второй чеченской повоевал. Ранен, медаль «За отвагу».
РУДЫЙ: Тоже участвовал.
БАТЮШКА: Вот! Русские судьбы удивительно как связаны. И страна наша велика, и народов множество, а на всех и повсюду одни радости, одни горести. Вы здесь на Донбассе давно?
РУДЫЙ: С того самого февраля.
БАТЮШКА: И опять по контракту? А кто в тылу остался? Дети уже большие?
РУДЫЙ выдвигает из-под кровати цинк и начинает заряжать магазины АК: Уважаемый, ну, не надо ко мне ключики подбирать. Как к чужому гаражу. Говорите что положено, и расходимся.
БАТЮШКА: Что положено?.. Положено пожалеть. Утешить. Поддержать в слабости и горе.
РУДЫЙ: Смешно. Меня утешить – очень смешно.
БАТЮШКА: Смешно – когда «положено». А когда искренне, не по обязанности? Тоже смешно? Чужой боли посочувствовать, пособолезновать – это что, хиханьки-хаханьки?
РУДЫЙ: Да что вы, попы, вообще о чужой боли знаете?
БАТЮШКА: А что не знаем?
РУДЫЙ: У вас же в церкви всё по прейскуранту: родился – плати, женился – плати, заболел – плати. Умер – и то плати. Вот, сколько стоит твоё сочувствие?
БАТЮШКА: Ишь оно как…
РУДЫЙ: Да, так! Я в своём первом бою в Бога уверовал. Всем сердцем уверовал. Крестился искренне, но потом, когда в церковь-то походил – чуть веру ту свою не потерял. Свечи, требы – дай, дай, дай! И хор красиво поёт, и росписи, и ладан одеколоном пахнет, но всюду одно – дай, дай, дай! Хорошо, что понял: Бог в душе, а не в стенах. Прижмёт, помолюсь – и Он слышит. Защищает.
БАТЮШКА: В секту не ушёл?
РУДЫЙ: В себя. В себя ушёл.
БАТЮШКА: Значит, недалеко. Операбелен.
РУДЫЙ: В смысле?
БАТЮШКА: В прямом. Объясняю на понятных образах. Бесы, они как осколки. Если их не извлекать – от перитонита сдохнешь. Грехом бесы в человека входят и изнутри его гноят. А Церковь как больница, как операционная. И хор и ладан, ты совершенно прав, в ней не главное. Просто обезболивающее. Без которого тоже никак.
РУДЫЙ убирает цинк, рассовывает снаряжённые магазины по разгрузке: Платная больница-то. Всё и все у вас платные.
БАТЮШКА: Клевета про всех. Я вот сюда не за счёт министерства приехал. Без страховки даже. Мне и на дорогу, и на бронежилет с каской прихожане скидывались. По чём что, даже не знаю. Понимаю, что дорого. Но я бы и так, в одной рясе приехал, только не пускали.
РУДЫЙ: Может, и бывают чудеса, типа – попы бесплатные. Но! При том, что мзду любите, вы ещё и законники, всё для всех навсегда вами прописано. Не кради, не блуди. Не желай. Шаг вправо, шаг влево – расстрел. При том, что сами не тянете того, что проповедуете. Не тянете! И пьёте, и воруете.
БАТЮШКА: Бывает. Но почему ты только таких видишь – я тебе потом обязательно объясню.
РУДЫЙ: Не надо мне ничего объяснять! Что вижу, то вижу. Сытно – не стыдно.
БАТЮШКА: Конечно, я тоже с жиру, от сытости сюда напросился. Военный туризм.
РУДЫЙ: Ну, а если от желания свою смелость себе доказать, так это ещё хуже!
БАТЮШКА: Понятно: ты-то, конечно же, здесь не за деньги и не за славу. Чисто вот за Родину. За справедливость и против фашистов.
РУДЫЙ: Конечно за! И против фашистов.
БАТЮШКА: И ты один такой. Правый во всём. Это другие от кредитов сбежали. Или дурачки, киселёвых-соловьёвых наслушались. А тебе даже подозревать себя не в чем.
РУДЫЙ: А в чём? В чём мне себя подозревать? Живу по совести. Или этого мало? Ещё и каяться на коленочках призовёшь?
БАТЮШКА: Мне моим саном положено. Призывать.
РУДЫЙ: Ни за что! Встаёт, шагает к выходу.
БАТЮШКА: Не зарекайся. Думаешь, я тупящих быков не повидал? Но ты-то не такой.
РУДЫЙ: Чего это? Какой «не такой»?
БАТЮШКА: Да хороший ты мужик. И на своём месте. Настоящий воин – кому, как не тебе Родину защищать? Мне про тебя комполка и замполит порассказывали – и про храбрость, и про мудрость. Про твоё товарищество, так что даже не пытайся щёки надувать. Ты вон раненый в бою своих ребят не бросил. А мог бы миллион получить. И длительный отпуск на выздоровление.
РУДЫЙ остановился, через плечо: Ничего я не хороший.
БАТЮШКА: Замечательный. Неудобный – да, потому что правдоруб. Тяжело с тобой, конечно. Но верно.
РУДЫЙ возвращается: А ты ловкий. Ловкий.
БАТЮШКА: Конечно. Представь только, какая у меня практика.
РУДЫЙ сбросив автомат, мечется туда-сюда: И сколько уже лет попом работаешь?
БАТЮШКА: Тридцать один год в сане. И к сведенью: поп – с римского папа, отец, батюшка. Так что ничего обидного. Как и не обидно не всё знать. Ты вот человек служивый, ветеран. А я на войне впервые. Что же, мне теперь всё время приседать перед тобой? Согласись, каждый в своём деле герой. Каждый свою службу тянет. Вот здесь я впервые. А так-то под таджикскую гражданскую попадал. В девяносто втором. Тогда февральская революция у них произошла, все бороды вдруг отпустили и по-русски перестали понимать. Это простой народ, с рабочих окраин, из кишлаков. Дехкане. А как местная творческая интеллигенция на Россию вдруг навалила, как нациков на нас науськивала! Эта, как её? Поэтесса Гулрухор Сафиева сейчас в Москве, а ведь на её совести и ограбленные, и изнасилованные, и убитые русские. Русские женщины, девушки. Девочки. Может быть, из них кто-то тоже стихи писал. Какое-то было всеобщее помешательство, меж собой стрелялись, резались и таджики, и узбеки, и памирцы. Но, и кто из них за Набиева, и кто за Народный фронт – равно с двух сторон русских гнали: «Езжай своя Россия». Я уже сказал, что мы тогда в Курган-Тюбе жили. И меня, молодого дьякона, с беременной женой настоятель благословил бежать – мне смерть, а жене муки в любой момент грозили. Бог так устроил, что нам в отъезде местные истовые мусульмане помогали, лично охраняли, как верующие верующих. Правоверные православных. До границы Узбекистана довезли. А дальше, уже в Казахстане, в поезде у жены схватки начались. Ссадили нас на крохотной станции, пока нашли фельдшерский пункт… Потерял я свою милую. Своё солнышко. Остались мы с доченькой одни. Но, с Божьей помощью, вырастил, выучил, замуж выдал. Трижды дед – теперь можно и на войну. Нужно на войну. За внуков-то.
РУДЫЙ: Да, верно. За них на войну нужно.
БАТЮШКА: Так дети у тебя есть?
РУДЫЙ: Дочка и сын.
БАТЮШКА: Большие?
РУДЫЙ: Маше шестнадцать. Лёве восемь. Но они от разных матерей. И, если честно, совсем без меня выросли.
БАТЮШКА вздыхает: … Помогаешь постоянно?
РУДЫЙ садится напротив: Как могу. Дочка бунтует, не хочет ни денег, ни подарков. Через бывшую тёщу посылаю. С сыном периодически видимся.
БАТЮШКА: Слава Богу.
РУДЫЙ: За что «слава»? Семьи хочется.
БАТЮШКА: Понимаю. Нам-то, кто в сане, второй раз жениться нельзя. Два года счастья и двадцать пять вдовства. Даже на монашество не благословили.
РУДЫЙ: И ты что – вот так один – всю жизнь?!
БАТЮШКА: Почему один? Дочка-доченька со мной неотлучно была.
РУДЫЙ: Это другое. Хотя, да, тоже семья, ты прав. Вы правы.
БАТЮШКА: С Тамирой что будет?
РУДЫЙ: Я всё исправлю. Больше ни капли в рот не возьму. Завязал.
БАТЮШКА: А вообще что она хочет?
РУДЫЙ: Как все женщины. Надёжности.
БАТЮШКА: Она умница и красавица. И страдала. Такую выжидать надо. Дожидаться её желания, её решения. Она должна своего героя выбрать.
РУДЫЙ: Я и жду.
БАТЮШКА: Точно? Или навязываешься?
РУДЫЙ: Ей навяжешься! Её же весь полк боготворит. И старшие офицеры, и герои России глазами поедают. Но она же святая – столько жизней пацанам и мужикам спасла, что наши все готовы её на руках носить.
БАТЮШКА: А ты за это всех готов лупить.
РУДЫЙ: Что за дурь!
БАТЮШКА: Так меня сюда по этой самой дури и послали. Или героев и старших офицеров мы не трогаем, а сопливого ботаника влёгкую? Дурь это, да, и ещё какая.
РУДЫЙ: Этот мальчишечка с ней побаловаться решил. Поиграться.
БАТЮШКА: А ты, конечно, всерьёз! И который раз уже всерьёз? Надо же, какая самоуверенность.
РУДЫЙ встаёт, берёт автомат: Ладно, поговорили. Задание выполнено – беседа проведена, так и доложите, а мне к своим надо.
БАТЮШКА: Ступай, коли надо. Только по дороге подумай – чем ты её напугал. Точнее: чем обидел, когда за неё решал – как ей жить. Как и с кем. Встаёт. А кто ты такой, чтоб решать? Ты ей кто? Она осетинка, а на Кавказе все женщины верят, что их в семье защищают. И когда выясняется что не всегда… это стресс страшный. Страх. Она должна решиться на новое доверие.
РУДЫЙ откидывает автомат: И что, мне всё время теперь терпеть? Ждать и терпеть?!
БАТЮШКА: Да, жать и терпеть! Да! Ты мужик, ты воин. Значит – должен, пока она сама не решит, сама не выберет в ком её счастье – ты должен ждать и терпеть. Она того стоит.
РУДЫЙ садится: … Она стОит.
БАТЮШКА: А гневливость – признак того, что пьяный бес за тебя всё ещё держится.
РУДЫЙ: Не понял?
БАТЮШКА: Каждый бес имеет свою, ну, специализацию. Один за воровство отвечает, другой за эпилепсию. Третий за сквернословие. Есть блудный, есть и пьяный. Они так и выглядят – тот трясётся, тот языком пыль метёт. И когда человек пытается от какого освободиться, то выгоняемый бес человека злит. Вспоминай об этом, когда станешь психовать.
РУДЫЙ: Детские сказочки.
БАТЮШКА: Кому как. Однако, ты, всё равно, вспоминай эти сказочки, когда он начнёт тебя мутить. Вспоминай, что это не ты, это враг в тебе тебя злобит. А ты ему по слабости поддаёшься.

20. РОДНИЧОК на авансцене или в зале через дрон осматривая окрестности. Проекция на задник панорамы с дрона под музыку.

РОДНИЧОК, работает пультиком, напевает всё громче:

Я на север гляжу, где твой дом,
Где зажгла ты огонь у окна.
Город зябнет за тонким дождём,
И по стёклам ползёт тишина.
И я вижу твой клетчатый плед,
Как нахохлилась ты над столом,
Абажуром изрезанный свет
Над моим – слишком кратким письмом:

«…Ты прости меня, слышишь, не мог отказать –
Как ребятам по жизни смотрел бы в глаза?
Ты прости, ты прости – всё нельзя рассказать…»
Рассказать…
Рассказать.

Я на север гляжу, где звезда
Закачалась в ладонях ветвей,
Где когда-нибудь будет она
Отражаться в глазах сыновей.
Что ты! Что ты, – не спорю с тобой!
Пусть родится красавица дочь.
Лишь покончу с проклятой войной –
Будет звёздами взорвана ночь!

«…Мы под самым посёлком неделю стоим.
Днём жара, тошнотворный пожарищный дым.
Но нам всё-таки легче, чем многим другим…»
Чем другим…
Чем другим.

Я на север гляжу, где судьбой
Мне дарованы лучшие дни –
Заградившись панельной стеной,
Были мы бесконечно одни…
Из долины вздымается тень,
Всё отчётливей трассы свинца.
Я на север гляжу через щель –
Чтобы снайпер не видел лица.

«…А у дома берёзы ссыпают листву,
И рябины сгорают в закатном ветру.
Я люблю. Я люблю тебя – значит приду».
Я люблю…
Я приду.

Рядом раздаётся плотная автоматная стрельба.
РОДНИЧОК садит дрон.

ЧЕРТЯКА выбегая: Родничок! Э! Ты почему не предупредил, что свою леталку опять запускаешь? Мы, блин, столько патронов в неё спалили! Я один два магазина.
РОДНИЧОК: Не попали же. Мазилы – хе-хе-хе, БэПээЛА-то опять, как обычно, целёхонький.
ЧЕРТЯКА: Э! Ты, дроновод хренов! А матерки в тебя, думаешь, тоже мимо? Смотри, отрицательная энергия когда-нибудь всё равно догонит.
РОДНИЧОК: Когда-нибудь обязательно.
ЧЕРТЯКА: Зря не веришь. Карма дело реальное.
РОДНИЧОК: Ты же грек – тебе положено не в карму, а в мойр верить. Как у вас? Клото, Лахесис, Атропос и мать их Фемида. Какая карма? Никаких причинно-следственных цепочек. Всё им известно уже заранее, до того как произойдёт. Типа, чему быть, того не миновать.
ЧЕРТЯКА: Ещё как миновать! Если искренне помолишься, всё минует.
РОДНИЧОК: С тобой, что, батюшка тоже беседу провёл?
ЧЕРТЯКА: Э! Больно нужно! Зачем мне батюшки? Поздно меня агитировать: я с самого детства верующий. В то, что в мире ничего не случайно.
РОДНИЧОК: Так твой дед верил? Или бабка?
ЧЕРТЯКА: Личным опытом дошёл. Ещё со школы. Главное, когда молишься, пальцы левой руки за спиной скрестить, и на пятках повернуться к востоку. А потом правой рукой обязательно постучать по дереву. Пятёрка не пятёрка, но трояк на экзаменах был обеспечен.
Стучит себя по шлёму и убегает. Не грузись, птицевод, я прикалываюсь! Верую во Христа и в Святую Троицу!
РОДНИЧОК вслед: Поприкалывайся, клоун! Какая карма? Только судьба, рок и фатум… – Складывает дрон в кейс. – Сам же анекдот рассказывал: Жора, жарь рыбу! – Так нет же рыбы! – Ты жарь, жарь, рыба когда-нибудь всё равно будет.

Уходит.

21. СТРЕЛКА.

СТРЕЛКА: Будь ты проклята, война. Будь ты проклята. Начальник госпиталя уверял, что человек ко всему привыкает. Неправда. Не могу, да не хочу привыкать! Потому что это неправильно, несправедливо – привыкать ко всему. Если привыкнуть к грязи, к злобе, привыкнуть к чужой боли – это значит сдаться, значит предать. Предать добро, искренность, чистоту. Предать всё любимое. Предать саму любовь. Нет, никогда не привыкну ко злу, к подлости, к чёрствости. Не хочу привыкать! И все здесь такие. Все. Я же знаю, я же слышу самое заветное, самое потайное, хранимое в непоказной глубинке сердца. То, что другому бы и в другое время не доверили бы – мне доверяют. Ведь я – сестричка. Есть такое высокое звание. И поэтому я знаю, как наши мужики на войне хотят любить. Как они среди грязи и боли жаждут чистоты и нежности. Наши мужики и мальчишки – все, в минуты своей беспомощности, когда ранены или контужены, наивно ищут, просят именно женской заботы. И не просто женской, бабской, а материнской, сестринской. Святой. Потому что и сами они святые. Как бы не скрывали, не прятали за грубость, за браваду, как бы не стеснялись, но внутри-то они здесь все святые. И я хочу, чтобы мой сын вырос таким же, как они: смотрят на ад, а в глазах рай светится. Да, подкалывают, спорят, даже и поругаются, но все они друг за друга жизнь отдают.
Я хочу гордиться сыном, ведь в этом и есть женское счастье: годиться своим героем. Гордиться сыном, мужем или отцом – своим героем. Я хочу гордиться, ведь я хочу быть счастливой.
Поёт:

По болоту ржавыми ручьями
Собиралось озеро кривое.
В нём зеркально небо отражалось,
Небо чёрное, где облака из крови.
Там жила-была одна царевна,
Не мигая, в облака смотрела,
Всё смотрела: не летит ли стрелка
Лёгкая, да вострая, да с перьем,
Не несёт ли скорую свободу
На пиры, на танцы да забавы
Пред глазами милого Ванюши…

Но летели только самолёты,
Где-то, где-то поезда стучали,
Да охотники палили порох.
Видно нет царевичей на свете,
Чтобы чудо в мире совершилось,
Чудо-чудное – любовь как жертва.

Уходит.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ. Блиндаж.

22. РУДЫЙ и БАТЮШКА пьют чай. Входит ЧЕРТЯКА. Через минуту РОДНИЧОК.

ЧЕРТЯКА: Стрелка не уехала! Вована и Лексуса осколками посекло. Стрелка обработала и отправила с разведкой. Попросила, чоб я вам передал: она с Батюшкой на Деде вернётся.
РУДЫЙ: И … где она?
ЧЕРТЯКА наливает с термоса себе: Там ещё кого-то полегоньку затрёхсотило. Снаряд угол блиндажа у второго отделения щепанул. Оказывает там первую медицинскую. Потом сюда придёт.
РОДНИЧОК вбегает: Второе отделение накрыло!
ЧЕРТЯКА: Э! Не паникуйте, мальчик. Не накрыло, а только зацепило.
БАТЮШКА хочет выйти: Нужно же чем-то помочь!
РУДЫЙ: Не нужно. Укропы только и ждут скопления личного состава. И наблюдают.
ЧЕРТЯКА Родничку: Да, объясни товарищу гражданскому.
РОДНИЧОК вглядывается то в Рудого, то в Батюшку. А они давят глазами друг друга.
ЧЕРТЯКА: Э! Да, гражданские много чего не знают! Вот, например, батюшка, когда в армии командир переходит на «вы» – это проявление нескрываемой агрессии: ВЫ-сушу, ВЫ-брошу, ВЫ-пру, ВЫ-бью. Вообще, если генерал хвалит подчинённых, значит – его снимает телевиденье. Или вот чем российский сыр отличается от французского? У российского дырочки 7,62, а у французского 5,56. Или разве кто на гражданке знает, как в учебке борщ прекрасно утоляет жажду? О, учебка! Помните товарища прапорщика? – Бойцы, вы пока копайте здесь, а пойду, узнаю, где надо. Бойцы, на БэЗэ пойдут только добровольцы – ты, ты и ты! Товарищ прапорщик, а почему товарищ майор говорит, что все войны на Земле из-за женщин? – Конечно из-за них. Нарожали вас дураков! А шо сам товарищ майор? Помните как представлялся? – Бойцы, врубитесь: меня к вам перевели из Кантемировской дивизии, а там, как известно, дураков не держат. Э! И вообще, только в армии понимаешь, что у тебя была самая красивая девушка во дворе – так как тебя в армию всем двором и провожали.
РУДЫЙ и РОДНИЧОК на противоположных нарах, переглядываются исподлобья.
БАТЮШКА смеётся: Да уж, действительно, гражданские многого не знают. Однако, если я начну анекдоты из церковной службы рассказывать… Начну про то, что вы не знаете.
ЧЕРТЯКА: Э! Расскажите-расскажите! Не знаем, так поймём.
БАТЮШКА: Чего бы такого? Да хоть это. Ныне зима-то, ох, снежная была. Дороги не успевали чистить. Как-то рано утром вызвали меня к больной старушке в соседскую деревню. И на самом въезде машина забуксовала. Смотрю: мужички неподалеку стоят. Выхожу, прошу помочь. Они: «Нет, батюшка, не поможем. Мы же атеисты». «А вы какие, говорю, атеисты? Ведь атеисты разные бывают. Есть атеисты-буддисты, есть атеисты-мусульмане». Они в ответ: «Нет, что вы, батюшка, разве не видите – у нас в деревне буддистов нема, так что мы атеисты православные»! В результате помогли, конечно.

Никто, кроме Батюшки, не смеётся.

ЧЕРТЯКА: … Э, это же у вас классная солдатская смекалка! Прям, как суп из топора! Достаёт камеру. А есть что, ну, прямо так вот церковное-церковное?
БАТЮШКА: Есть, конечно, но не под запись. Сана лишат, а пенсия у священства бомжовская.
РУДЫЙ: Чертяка, убери камеру. В самом деле, достал уже.
ЧЕРТЯКА: Какое сопротивление натуры! Подчиняюсь под угрозами насилия. Ещё, Батюшка, вспомнил – вам может пригодиться. Если вдруг в серой зоне встретите солдата без опознавательных знаков, знаете как различить – хохол перед вами или москаль? Э! Очень просто: когда хохол своих приветствует, он одну руку вскидывает, а когда русского увидит – поднимает две.
БАТЮШКА: Спасибо, запомню. Друзья, а пусть Перикл запишет, как Артемий на гитаре играет. Артём, ты говорил, что и стихи сам пишешь? Давай, спой для гражданских. С передовой.
РУДЫЙ: Это всем интересно.
ЧЕРТЯКА: Точно! Давай, Родничок, спой! Не стыдись!
РУДЫЙ: Спой. Давай.
РОДНИЧОК не спуская глаз с Рудого, берёт гитару. Играет что-то испанское, поёт:

Увядают к востоку высокие краски.
Утро мудрое смыло последние сны.
И пронзительно серым, жемчужно ненастным
Заполняет окно дерзкий гомон весны.

На полу разметалась забытая книга,
Обнажая чужие, чужие слова
О призвавшей Кармен, опаляюще дикой,
О погибшем солдате, испившем восторги до дна…

Эта ночь обнимала недолго и грешно.
Погружая лицо в разноцветный туман,
Я любил и терял, и, в паденье мятежном,
Тосковал над собой, сознавая обман.

И спасибо тебе, серый свет серой шторы,
Ты насущней, чем хлеб приходящего дня…
Только – бьётся в висках дерзкий смех матадора.
Только – роза в стакане как язва огня…

БАТЮШКА, ЧЕРТЯКА, за ними до того всё более смурневший РУДЫЙ хлопают.
БАТЮШКА: Твои стихи?
РОДНИЧОК: Мои.
БАТЮШКА: И мелодия?
РОДНИЧОК пожимает плечами: Когда стихи пишешь, то мелодию одновременно слышишь. Если даже не раньше.
ЧЕРТЯКА: Родничок! Родничок, дай гитару! Э! Душа кипит-пенится! Держи камеру. Душа просит самовыражения – а ты снимай! Снимай! Для матушки, для моей анай.
Играет, поёт и подтанцовывает, подражая герою кинофильма «Романс о влюблённых»:

Ехали солдаты, да с Киеву домой.
И остановилися в станице ЛуганскОй.

Эх, загулял, загулял, загулял
Парнишка-парень молодой, молодой,
На груди крест «Мужество», хорошенькой такой.

Родничку: Снимай крупным планом! Анай, смотри!

Разбомбили улицу, дом сгорел родной,
В ополченьи девушка, платочек голубой.

Эх, загу-, загу-, загулял, загулял
Парнишка-парень молодой, молодой,
На груди крест «Мужество», хорошенькой такой.

Где мои товарищи, где моя родня?
Выходите милые, встречайте вы меня!

Эх, загу-, загу-, загулял, загулял
Парнишка-парень молодой, молодой,
На груди крест «Мужество», хорошенькой такой. Эх! Эх! Эээ!!

БАТЮШКА: Перикл, друг мой! Побереги инструмент! Очень дорогой.
ЧЕРТЯКА: Шо, правда?
БАТЮШКА: Мастеровой. Штучная работа.
ЧЕРТЯКА возвращает гитару: Э! Я же не знал. Думал – бандура просто удачная, хоть и потёртая, а хорошо так звучит. Мягко.

23. РОДНИЧОК, РУДЫЙ, БАТЮШКА, ЧЕРТЯКА. Входит СТРЕЛКА.

СТРЕЛКА: Аж в лесополке слышно, как вы тут гуляете.
ЧЕРТЯКА: Мы шо? Да мы так, релаксируем. В кои-то веки – с утра отработали, и уже целый день без выхода.
СТРЕЛКА внимательно оглядывает Рудого и Родничка: А мне почудилось – концерт даёте.
ЧЕРТЯКА: Шо ты, мы тильки репетировали. К твоему приходу. А вот сейчас и зададим.
СТРЕЛКА: Не успеете. Батюшка, машина с НУРСами пришла, «карандаши» разгружают. Нам через пять минут выезжать.
ЧЕРТЯКА: Пять минут достаточно чтобы…
РУДЫЙ встаёт, выходит к Стрелке: Чертяка! Прикрой рот.
РОДНИЧОК встаёт, выходит к Стрелке.

Рудый и Родничок сходятся, упираясь взглядами, но меж ними встаёт Стрелка.

РУДЫЙ, СТРЕЛКА и РОДНИЧОК на авансцене.
БАТЮШКА с гитарой и ЧЕРТЯКА с камерой расходятся к кулисам.

РОДНИЧОК: Стрелка, мне тебе сказать что-то надо.
РУДЫЙ дёргается, но ударившись о взгляд Стрелки, оглядывается на кивающего Батюшку и отступает.
СТРЕЛКА: Говори.
РОДНИЧОК: Стрелка, прости.
СТРЕЛКА: С радостью. А за что?
РОДНИЧОК: За годыню. Эгоизм. Прости.
СТРЕЛКА: С радостью.
РОДНИЧОК: Только… Всё равно я люблю тебя. И буду любить.
СТРЕЛКА: Это же хорошо. Очень хорошо.
РОДНИЧОК: И я буду ждать. Всё равно буду тебя ждать.
РОДНИЧОК оглядывается, кивает РУДОМУ. Тот подходит, а РОДНИЧОК отступает.
РУДЫЙ: Стрелка, ты меня простишь?
СТРЕЛКА: Тебя-то за что?
РУДЫЙ: За грубость. За тупость. Хамство.
СТРЕЛКА: Простила. Уже простила.
РУДЫЙ: И… я готов тебя ждать. Ждать твоего решения, твоего желания.
СТРЕЛКА: Спасибо.
РУДЫЙ оглядывается, и РОДНИЧОК становится рядом с ними.
СТРЕЛКА смеётся. Закрывает лицо руками и смеётся-плачет от счастья.

ЧЕРТЯКА: Батюшка, не забывайте нас! Мы же вас за своего признали. Вы теперь наш.
БАТЮШКА: Да! Да. Я теперь всегда с вами, я теперь навсегда ваш. Как же здорово было познакомиться! Подружиться. Какие же вы … настоящие. Вы самые-самые настоящие. Такими, как вы, наша Россия велика. И вечна. Да даст вам Господь благодать, да пройдете мужественно сопротивные ополчения невредимы. Я вас полюбил. Никогда не забуду.

ЗАНАВЕС.