Евгений Сокольских
О чём мечтают киты, отправляясь в большое плавание
Метафизика сна Миклухо-Маклая
Действующие лица:
Действие первое:
- МИКЛУХО-МАКЛАЙ – такой, каким он мне приснился.
- СЪЕДЕННЫЙ КУК – в прямом смысле.
- ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ – женщина, чьё имя никто не помнит.
- АННА ИВАНОВНА – первая женщина капитан дальнего плавания.
- СЛУГА УЛЬСОН – шведский суеверный ленивый матрос.
- СЛУГА БОЙ – болезненный полинезиец.
- ТУЙ И ТУЗЕМЦЫ – тряпичные куклы.
Действие второе:
- ГОГЕН – очень похож на Гогена.
- НАСТОЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК С ЛУНЫ – она же Селена, чем-то похожа в своём облике на мужчину.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Картина первая
Маленькая каюта корабля, доверху загруженная различными вещами, начиная от явных безделушек, заканчивая всеми возможными научными приборами. Особенно бросаются в глаза мешки с провизией и табаком, скрученные рулоны красной материи, ящики с гвоздями, и огромное количество обуви. В самом центре этого бардака спит Миклухо-Маклай. На самой большой куче вещей, под самым потолком, восседает Съеденный Кук – у него явно отходит от головы скальп, одна его нога отсутствует, половина лица обгоревшая, но восседая на куче вещей, он создаёт впечатление короля на троне.
СЪЕДЕННЫЙ КУК (говорит грубо, с явным британским акцентом): Лучшее, что ты умеешь – это спать! Не забывай пользоваться этим, когда мы спустимся на папуасский берег.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Если тебе так нравится, как я сплю, то какого чёрта ты меня будишь?
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Не будь остолопом! Если бы ты, хоть на пенс, был таким же морским волком как я, а не сухопутной крысой, то давно бы уже присосался к иллюминатору, и видел то, что вижу я… Взгляни (переходя на лирический тон): Высокие горы тянутся цепью параллельно берегу. В проходе между островом Рук и берегом виднеются несколько низких островков, покрытых растительностью. Течение попутное, и мы хорошо продвигаемся вперед. На вершинах гор лежат густые массы облаков, не позволяющие различать верхние их очертания; под белым слоем облаков по крутым скатам гор чернеет густой лес. В двух местах на берегу виднеется дым, свидетельствующий о присутствии человека. В иных местах береговая полоса становится шире, горы отступают более в глубь страны, а между светлою зеленью кокосовых пальм на островке видны крыши хижин. (прерывая лирику, с упреком) Я, Джеймс Кук, начинал юнгой, был сыном простого поденщика, я всю свою жизнь доказывал, что я мореплаватель – я вижу землю с закрытыми глазами, за милю до того, как ещё покажется первая чайка! А где же твоё чутьё дворянин Миклухо-Маклай?..
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Ладно тебе старик… Снова ты разворчался, подай-ка мне лучше табачку…
Съеденный Кук, не вставая со своего места, берёт с пояса кисет, лезет в один из мешков и набирает табак, обильно рассыпая его на пол каюты, затем бросает кисет Маклаю.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (делая самокрутку): Ты поосторожнее… Не знаю сколько времени я проведу на этом острове, но надо, чтобы табаку хватило на всех аборигенов.
СЪЕДЕННЫЙ КУК (показывая на комнату и вещи вокруг): Ты переживаешь за несколько пылинок табака? Да будь у меня столько побрякушек, сколько навалено в этой каюте, то даю голову на отсечение…
Маклай хихикает.
Да-да… Меня бы не выпотрошили как морскую корову…
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Тебя съели не из-за этого… Не надо было брать в заложники вождя пламени, тогда твои белые пятки, может и не стали бы праздничным десертом…
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Никто меня не ел… Со мной провели ритуал, и теперь я… Теперь я…
В каюту проникает потусторонний свет, он следует по каюте как свет маяка, ищущий опору, и слышится нежный женский голос.
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Я опять слышу голос этого старого грубияна… А я столько раз просила тебя поспать Николя!
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Женщины… Вечно они встревают в самый неподходящий момент разговора об истинах… Теперь, ты, возможно, никогда не узнаешь все тайны мироздания…
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Меня не интересуют тайны мироздания. Мне хватило и того знания, что все мы бывшие обезьяны, а всё вокруг нас – это сплошная игра света, тени, и грязи…
СЪЕДЕННЫЙ КУК: А впусти ты её сюда, то сразу же узнаешь, что всё это каютное барахло, вполне себе сгодится не для раздачи туземцам, а для поддержания Ordo rerum, а точнее, Propagatio generis.
Съеденный Кук растворяется в пространстве, а перед Маклаем предстаёт Возлюбленная Миклухо-Маклая.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (напрягая голову): Хелен… Миа… Амалия… Мария…
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Можешь не утруждать себя… Никто не помнит моего имени… Но… у меня изначально не было не единой надежды, что ты его куда-нибудь запишешь. Где он?
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Кто?
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Череп. Мой череп. Который я тебе завещала.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Я сделал из него светильник.
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Враки! Враки и враки! С самого отплытия ты используешь его как пепельницу, так зачем же врать? У тебя сыпется пепел на пол, и потому, я и спрашиваю, а вовсе не для того, чтобы тебя укорить в чём-то.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (нервно ища череп в куче вещей): Да.. Он был где-то здесь… Ты же знаешь – скоротечность времени… Что наша жизнь? Сплошной круговорот переработанных материй… Трансформация состояний… А единственным вместилищем сути, предполагается очень маленькая коробочка, в которую следует погрузить наш божественный мозг, чтобы всё это понимать… Чувствуешь великую иронию?
К этому времени Маклай находит череп и передаёт его Возлюбленной, та в свою очередь вынимает самокрутку изо рта Маклая и сбрасывает в череп пепел.
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Можешь не оправдываться. Я просто не хочу, чтобы Анна Ивановна увидела, как ты тут мусоришь и совершенно не уважаешь её судно.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: А что тебе до её судна?
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Мне дело не до её судна, а до тебя… Ты можете не уважать меня, презирать любовь, и умертвлять божественное, но она первая в мире капитан-женщина… Она тебя сбросит в океан ещё до того, как причалит к берегу, если ты будешь так себя вести.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Значит, ты пришла проститься, а не отговаривать?
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Ты хоть раз смотрел в океан, радуясь ветру, что дует прямо в лицо? Я тебе расскажу… Морская соль оседает на твоих губах, словно надежда, что следом за этим солёным вкусом последуют другой… Сладкий… Тягучий… Губы, вокруг которых словно ядовитые иглы его грубая щетина, которая впрыскивает в тебя такую страсть, от которой земля становится туманной дымкой, а под ней пропасть, в которую хочется упасть… И ты падаешь, слова и снова… Снова и снова… А потом рассвет, похмелье, горечь у корня языка, и единственная мысль: «Это всего лишь сон… Всего лишь сон… Он там… Он далеко… И не важно, жив он ещё или мертв… Он там… Не со мной…»
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Я обещаю, что буду спать.
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Ведь только так я смогу видеться с тобой.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Первым делом как я сойду на берег, я лягу спать.
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Мне нравится смотреть как ты спишь.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Этим вы даже похожи со Съеденным Куком…
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Благо, этим, а не отсутствием ноги и свисающим скальпом.
Резко и с ударом распахивается дверь каюты, в неё врывается яркий солнечный свет, а за ним, уверенно, немного воинственно и с выправкой входит Анна Ивановна, капитан корабля.
АННА ИВАНОВНА: Прошу прощения за столь резкий грохот двери, за мной то и дело следует сквозняк… Он привык разносить всё в щепки, причаливая у берегов. Наверное, боится остаться в неведомых ему землях. (кланяется по очереди) Николай Николаевич, прекрасная леди!
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Я слышала, что сквозняк, и боязнь его, сугубо русская традиция… У себя на родине мы редко придаём ему такое значение…
АННА ИВАНОВНА: Потому, наверное, и есть смысл увести его к родным берегам как можно скорее…
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Мы только прибыли, а вы уже отчаливаете?
АННА ИВАНОВНА: Да. Стоянка будет не долгой. И как вы видите, я пришла к вам лично, чтобы ещё раз попытаться отговорить от этой безумной авантюры.
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Вряд ли у вас это получится… Для него папуасы ценнее любого здравого смысла. А если вы не видите в этом логики, то спросите его, что он думает о цивилизации и нас вместе с ней же…
АННА ИВАНОВНА: Но вы уверены, что хотите прожить с ними четыреста пятьдесят дней?
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Я хорошо выспался…
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Да… Это я уговаривала его поспать.
АННА ИВАНОВНА: А что на счёт вас милая леди, вы останетесь здесь?
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Скорее да… Нам с вами только и останется, как читать его зарытые в землю путевые заметки… Вряд ли он сдержит слово, что будет спать…
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: У меня будет к вам просьба… Пожалуйста, если по прибытию вы не найдёте меня живым, отыщите места, где будут вставлены палки с тканями и жестяными банками, как раз под ними я и зарою свои дневники.
АННА ИВАНОВНА: Идёмте милая леди, я думаю, нам будет о чём с вами поговорить. Прощайте Маклай!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Прощайте! Хелен… Миа… Амалия… Мария… Я обещаю, что буду спать!
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Враки!.. Если ты и будешь спать, то к тебе будут приходить уже совершенно другие сны.
Картина вторая
Куча вещей, что была в каюте, теперь возвышается огромной горой над берегами Новой Гвинеи, будучи центральной фигурой, довершающей пейзаж – никто даже и не предполагал, что она была настолько огромной. От берега до кучи снуют и носят вещи две мрачные фигуры: Ульсон и Бой. Повсюду разбросаны тряпичные куклы-туземцы, способные ожить в любой момент и до ужаса напугать непрошенных гостей. Маклай осматривается вокруг с каким-то мало известным инструментом в руках, предназначенным ни то для изучения звёзд, ни то ландшафта – ясное дело, Маклай сам себе на уме. На «гору» взбирается Съеденный Кук и подбадривает песней Ульсона и Боя, хотя он её не столько поёт, сколько просто кричит приказным тоном, чтобы те работали быстрее.
СЪЕДЕННЫЙ КУК:
What shall we do with the drunken sailor,
What shall we do with the drunken sailor,
What shall we do with the drunken sailor,
Early in the morning?
Put ‘I’m in the bilge an’ make ‘I’m drink it,
Put ‘I’m in the bilge an’ make ‘I’m drink it,
Put ‘I’m in the bilge an’ make ‘I’m drink it,
Early in the morning!
What shall we do with the drunken sailor,
What shall we do with the drunken sailor,
What shall we do with the drunken sailor,
Early in the morning?
Put him in a leaky boat and make him bale it,
Put him in a leaky boat and make him bale it,
Put him in a leaky boat and make him bale it,
Early in the morning!
Hey! Hey! Hey!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (кричит Съеденному Куку): Ты можешь мне не мешать?
СЪЕДЕННЫЙ КУК: О, я вижу ты уже проснулся!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: И как видишь, уже работаю.
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Ты вообще умеешь пользоваться этой штукой? Это тебе не кроликов препарировать… Всему вас учить надо, сухопутные…
Маклай недобро смотрит на Кука, тот пресекается.
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Ладно…
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (показывая на Ульсона и Боя): Это кто?
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Это твои слуги, ваше высочество! Это же Вы у нас дворянин…
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (уточняя): Бедный дворянин… Мне не нужны слуги.
СЪЕДЕННЫЙ КУК: А, ну, ладно, так бы сразу и сказал… Значит я зря старался, пока ты дрых. (слугам)Эй, вы, fellatores, вы свободны, можете идти домой!
Ульсон и Бой замирают
СЪЕДЕННЫЙ КУК: А, точно, корабль ушёл, значит остаётся только вплавь! (смеётся)
Ульсон и Бой растеряно подходят к Маклаю.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Черт с вами… Слуги, так слуги! Меня называйте Маклай. Ко мне не лезьте с расспросами. Можете приступать пока за жилище. К вечеру поужинаем консервами. Завтра схожу на охоту.
Долгая пауза. Слуги не уходят.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (нехотя отвлекаясь от работы): Что?
УЛЬСОН (показывая на Боя): Это Бой, он изъясняется слабо, но вроде как полинезиец.
БОЙ (опуская голову): Господин Маклай…
УЛЬСОН: А я Ольсен, но вы будете всё время называть меня Ульсон. Я от Германского консула Вебера – это он меня направил помогать вам. Я сам из Швеции, и вот уже несколько лет скитаюсь, подрабатываю матросом… и… (на этом он замолчал на полуслове, пытаясь придумать, что сказать дальше)
Звучит смех Съеденного Кука.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Всё?
Вновь наступает неловкое молчание. К ним подходит Съеденный Кук, берёт за шкирку слуг и отбрасывает к куче вещей.
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Так и думал, что это будет чертовски весело… (отбирая прибор у Маклая) дай-ка мне это! Ты славный малый, но позволь всё же старому морскому волку показать, как это действительно должно работать!
Съеденный Кук берёт прибор, настраивает его и начинает показывать.
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Средина площадки хорошо утоптана землею, а кругом растут пестролиственные кустарники и возвышаются пальмы, дающие тень и прохладу. Побелевшие от времени крыши из пальмовой листвы красиво выделяются на тёмно-зелёном фоне окружающей зелени, а ярко-пунцовые цветы китайской розы и жёлто-зелёные и желто-красные листья разных видов кротонов и Coleus оживляют общую картину леса, состоящего из бананов, панданусов, хлебных деревьев, арековых и кокосовых пальм. Высокий лес кругом ограждает площадку от ветра. В деревне нет живой души, но повсюду видны следы недавно покинувших ее обитателей: на площадке иногда вспыхивает тлеющий костер, валяется недопитый кокосовый орех, брошенное второпях весло; двери некоторых хижин тщательно заложены какою-то корою. У двух хижин двери остались открытыми, видно, хозяева куда-то очень торопились и не успели их запереть. В хижине темно — с трудом можно различить находящиеся в ней предметы: высокие нары из бамбука, на полу несколько камней, между которыми тлеет огонь; на стенах связки раковин и перьев, а под крышей, почерневшей от копоти, — человеческий череп. Лучи заходящего солнца освещают теплым светом красивую листву пальм; в лесу раздаются незнакомые крики птиц. Здесь хорошо, мирно, и вместе с тем, чуждо и незнакомо, что кажется скорее сном, чем действительностью.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Говорят, что в догомеровские время, деды и прадеды греков рассказывали об оазисе, изобилии, кое больше никогда на себе человечество не испытывало… Всё то лишение, голодомор и, напротив, надрывное чревоугодие – результат упорного труда и назидания его же… Человек своею волей быть человеком, изменил мир так, что проданный или умерщвлённый своей матерью младенец, является большей реальностью, чем знание о том, что эдем действительно когда-то существовал.
Со всех сторон начинают подниматься тряпичные Куклы-туземцы. Слуги в крике бросаются в разные стороны. Звучит свист стрел и слова на неизвестном диалекте. Маклай стоит неподвижно, Кука рядом с ним уже нет. Туземцы сбиваются в стаю, и самый большой из них выходит вперёд, стоит напротив Маклая и натягивает тетиву лука, явно красуясь перед Маклаем. Но Маклай непреклонен, и стоит с высоко поднятой головой. Туземец отпускает стрелу, и она пролетает в нескольких сантиметрах от головы Маклая. Толпа аборигенов недовольно накидывается на того, кто стрелял, и затаскивают его обратно в толпу.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (пытаясь повторить слова на незнакомом диалекте, которые услышал): А-а-а-у-у-у-у-е-е-е-е… Ауе! Ауе-е-е-е-е!
Туземцы начинают смеяться и показывать пальцем на рот, морщатся как от чего-то противного, и снова смеются, повторяя друг за другом и указывая на Маклая.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (показывая на себя): Я Маклай! Мак-лай! Я! Я! Маклай!
Все начинают повторять, кивать, а Маклай им помогает. Маклай замечает, как сзади него подкрадывается Ульсон и нервно пытается достать пистолет из кобуры.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (кричит): Стой! Не стреляй!
Аборигены пугаются, снова поднимают оружие и медленно направляются на Маклая.
УЛЬСОН: Они сейчас нас убьют, а потом съедят… Я выстрелю!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Не смей этого делать, а то я сам тебя сейчас прикончу!
УЛЬСОН: Меня? Я пытаюсь нас спасти!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Ты не спасаешь, а всё портишь, ты не видел, что я с ними почти договорился?
УЛЬСОН: Это не гарантирует нашей безопасности… Один выстрел и они обосрутся от страха!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Вот именно! И считай, что моя экспедиция сорвалась в первый же день! Я лучше своими руками зажарю для них твою тушу, чем допущу этого!
Толпа берёт героев в плотное кольцо и зажимает, но в самый критический момент с другой стороны выбегает Бой и машет руками.
БОЙ: Бой! Бой! Бой! (он показывает на себя, и объясняется жестами, откуда они приплыли, показывая в сторону луны)
В это время Маклай пользуется моментом, он хватает Ульсона за шиворот и тащит к горе вещей. Сверху им свистит Съеденный Кук и скидывает красные ткани. Маклай и Ульсон начинают их разбрасывать. Аборигены поражены и с завистью хватают тряпки. Откуда-то звучат барабаны, и всё это действо превращается в первобытный карнавал. Все, включая Кука и слуг, тоже включены в этот дикий танец. Маклай выходит вперёд, мы видим только его, и он падает мёртвым сном.
Картина третья
Где-то в пустоте…
Анна Ивановна и Возлюбленная Миклухо-Маклая сидят на небольшой возвышенности, где вставлена палка с красной тканью, обмотанная консервными банками.
АННА ИВАНОВНА: Прошло четыреста пятьдесят дней… Мы нашли его первый тайник, и надеюсь, мы не наткнёмся на его могилу, тоже украшенную тканью и консервными банками…
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ (раскрывая тетрадь, читая с середины): Чувствуя себя плохо, я принял хины. Ульсон тоже плох; ходит и говорит как больной. Бой не встает; опять лазарет. Сегодня опять гроза, опять течет на стол, на книги… Везде мокро… Несмотря на стоны Ульсона, я заснул, но не успел проспать и получаса, как снова был разбужен странным воем, который, казалось, то приближался, то опять удалялся. Спросонья я не мог дать себе отчета, что это может быть. Вышел на веранду. Дождь перестал, и было не слишком темно. Я оделся, вышел, сошел к ручью, и мне пришла фантазия пойти по тропинке в Горенду и послушать вблизи пение папуасов, так как вышеупомянутый вой не мог быть ничем иным, как пением туземцев. Надо было сказать Ульсону, что я ухожу; ему моя фантазия очень не понравилась. Он уверял меня, что если папуасы вдруг придут, то непременно убьют его и Боя, так как оба они больны и защищаться не могут. В утешение я поставил мое двуствольное ружье около его койки и уверил, что при первом выстреле вернусь немедленно в Гарагасси. Дождь хотя и прошел, но было пасмурно; однако, благодаря взошедшей, хотя и скрытой облаками луне, я мог пробираться осторожно по тропинке. Пение слышалось все громче, по мере того, как я приближался к Горенду. Очень утомившись от этой прогулки в полутьме, я сел на пень и стал вслушиваться. Пение или вой, несшийся мне навстречу, был очень прост, и напев постоянно повторялся. Иногда, тот же напев, начинаясь медленно, тихо, протяжно, постепенно рос, делался все громче и громче, такт все учащался; наконец, пение переходило в какой-то почти что нечеловеческий крик, который, внезапно обрываясь, замирал. Сидя на пне, мне казалось, что я вижу какой-то страшный сон… И я снова упал на землю…
АННА ИВАНОВНА: Почему вы не приходили к нему во цене? Зачем оставаться в неведении?
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Тогда я была бы плохой женщиной…
АННА ИВАНОВНА: Почему же?
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Это была его давняя мечта… Мечась от вольного слушателя в институте, заканчивая вскрытиями и медициной, когда, собственно, я и завещала ему свой череп, его душа рвалась куда-то… Далеко… В тот мир, где нет места ничему кроме его фантазии, амбиций, вольного воздуха… Нечуткая женщина будет говорить: «постой, побудь со мной хотя бы пока я болею туберкулёзом!» — Нечуткая женщина будет приходить к нему во снах, рассказывать свои истории… А нужны ли эти истории человеку, который всю свою жизнь просил деньги у матери, и его считали чуть ли не шарлатаном от мира науки? У чуткой женщины всего два пути – или умереть, чтобы Ворон кричал ему: «Nevermore» — и он купался в своей незаживающей боли, или же, ждать, когда его паруса поднимутся над океаном, не спрашивая его об отличии европейских и полинезийских женщин в постели… Как видите, я выбрала оба пути.
АННА ИВАНОВНА: Мне, наверное, этого не понять… После главного курса я вышла замуж за радиста. Семейная жизнь не помешала мне успешно сдать все экзамены и получить разрешение поступить в институт инженеров водного транспорта. Четыре курса я окончила за два с половиной года. Но именно в этот момент был арестован мой муж по «политической» пятьдесят восьмой статье… Мой муж арестован, а значит, я не могу ждать помощи из дома, годы были жуткие. Это было страшно. Но его все-таки освободили, но я нигде и никогда не расскажу, как именно его спасла – некоторые люди тогда, всё-таки, были хорошими… После этого мы служили в военной флотилии: перевозили военные грузы. Встретиться с ним за эти годы мне удалось лишь один раз – во время очередного рейса: личная жизнь в это время отошла на второй план, но я добилась встречи! Я не могла позволить себе его просто взять и отпустить… Я всегда была рядом, даже когда физически была далеко. Так что… Нам явно друг друга невозможно понять…
Картина четвёртая
Всё тот же берег Новой Гвинеи, тот же пейзаж, в центре которого возвышается огромная куча вещей. Но добавилась ещё одна характерная деталь – жилище для Маклая построено в самом сердце названной горы, и теперь оно похоже не столько на гору вещей, сколько на огромный вигвам, вход в который прикрывают снующие по ветру занавески – красные ткани. Из жилища время от времени исходят болезненные стоны Боя. Маклай лежит на земле, поодаль от «вигвама», рядом с ним, ожидая пробуждения, выражая преданность и дисциплину, замерла тряпичная кукла по имени Туй. В стороне, у костра, с ружьём в руке, напряжённо восседает Ульсон, готовый в любой момент открыть огонь по несуществующим врагам.
ТУЙ (почти шёпотом, будто себе, с акцентом, с трудом собирая слова и делая большие паузы): Маклай… Маклай плохо… Маклай минута и минута – час… Маклай… Он… Он…
УЛЬСОН (перебивая): Спит.
ТУЙ (споря): Не есть! Боль там. Он смерть…
УЛЬСОН: Да не помер он… Просто лихорадка.
ТУЙ (кричит): Ату! Ульсон ауе!
УЛЬСОН: Сам ты противный… Урод… Думаешь я не выучил пары слов на вашей тарабарщине?
Маклай просыпается, открывает глаза, но не торопится вставать.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Туй, я же просил тебя говорить в нашем присутствии только на моём языке. Ты действительно хочешь его выучить или только красуешься, выпрашивая пару гвоздей для копья?
ТУЙ (восклицая, почти с восторгом): Маклай! Маклай! кааран-нири! (бьёт себя по голове, понимая, что опять говорит на своём языке, затем показывает на луну) он луна! (не понимая, как объяснить, помогает себе жестами) Один и один темно, ты лежать, встать вода, я умер ты… Звать сюда все… Знать…
УЛЬСОН (в панике причитая): Чёрт, я так и знал… Ему нельзя доверять… Он приведёт сюда всё папуасское племя… Они боялись только тебя, а Боя принимали за своего… Сейчас Бой при смерти, ты не можешь встать, а значит они скоро придут и перебьют всех нас, как шавок!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Тише ты… Туй наш друг, и он сказал, что я не просыпался две ночи, и что его племя очень за меня переживает, и хотели прийти сюда для того, чтобы принести нам пресной воды, которой, между прочим, у нас сейчас нет.
УЛЬСОН: Посмотри ему в глаза, и увидишь, как в них мелькает гиена огненная! Эти твари снуют тут круглыми сутками, а этот от тебя вообще не отходит… Они что-то выведывают, проверяют… Видят, где что плохо лежит… Ждут когда мы уснём… Когда единственный, кому не всё равно, Ольсен, выпустит из рук от усталости своё ружьё!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Мне тоже не нравится, что они постоянно здесь… Без них и в клозет нормально не сходишь… Но эти, как ты говоришь «твари», два дня назад принесли свиную тушу… Между прочим, мне! И как-то для тебя удачно сложилось, что вся она досталась тебе, поскольку свинину я не выношу… И вместо того, чтобы сейчас наговаривать на Туя, сказал бы спасибо, что тебе не приходится давиться консервами!
УЛЬСОН: Консервы тоже не плохи…
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Фу, господи… Да ты хуже свиньи… Я не ел уже три дня, а ты не мог просто подстрелить пару коко на обед? Что я сделал такого консулу, что он подослал на службу ко мне того, кто изморит меня голодом во время болотной лихорадки?
ТУЙ: Коко! Понимать! коко-ниу-кай – так говорить птица на языке птица!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Да, приятель… Хоть ты что-то ясно можешь понимать…
УЛЬСОН (сухо и официально, особенно выделяя «вы»): Вы же знаете, что я слеп на один глаз, и хром на одну ногу, неужели Вы полагаете, что я способный охотник, господин Миклухо-Маклай?
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: А по-моему, ты ленивая туша, ведь даже раненный зверь всё ещё опасный хищник, а человек, куда более человек, когда способен расслышать хотя бы возглас одинокой птицы…
В хижине Маклая раздаётся захлёбывающийся кашель Боя. Туй соскакивает со своего места и одним рывком оказывается внутри, он вываливается оттуда потрясённым и растерянным.
ТУЙ: Бой! Бой! Смерть… Бой смерть… Бой…
Маклай тяжело, но уверено встаёт, Ульсон бежит его поддержать, они отталкивают Туя, заходят в хижину, а оттуда выходит только один Маклай.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (Тую): Иди домой!
ТУЙ: Бой! Бой смерть!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Нет, он не умер! Просто иди домой… Я прошу тебя! Бою надо отдохнуть…
ТУЙ: Туй сказать папуа – Бой смерть!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Ничего никому не говори… Бой жив! Жив! Он крепко спит. Иди домой!
Туй начинает расчерчивать круг на песке.
ТУЙ: Смерть плохо! Плохой! Петь птица – еме-ме, еме-ме – Бою. Еме-ме, еме-ме Синг-нири поёт Бою! Дарки, дарки Синг-нири, смерть идёт, плохой Бою! Все смерть! Папуа смерть! Маклай смерть! Смерть! Смерть! Смерть! Танцевало Синг-нири, плохой смерть идёт Бою!
Туй начинает танцевать в панике какое-то подобие ритуального танца, Маклай не выдерживает.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (кричит): Пошёл нахрен отсюда я сказал! Пошёл вон! Живо домой!!!
Ульсон в страхе высовывается из хижины, Туй обиженно смотрит на Маклая и Ульсона и, шмыгая носом, уходит восвояси с опущенной головой.
УЛЬСОН: Что нам теперь делать? Эти идиоты принимали Боя за свояка… Они не будут разбираться, умер он своей смертью или нет…
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (уходя в мысли): Проблема совсем не в этом… Он вообще не должен был умирать…
УЛЬСОН: Смерть никогда не входит в чьи-то планы, если ты об этом…
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Нет, не об этом. Судя по разговору с Туем, они не до конца понимают, кто мы такие и откуда пришли, и сомневаются в том, смертны мы вообще или нет. А если они узнают, что Бой умер – это будет отличной затравочкой для того, чтобы те же Горенду решили проверить наши черепа на прочность…
УЛЬСОН: Да… Значит слухи о бессмертии обеспечивают нам само бессмертие…
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Давай хотя бы на время попытаемся сохранить это в тайне… Тащи пирогу и аккуратно положи в неё тело. Мы отплывём подальше от берега и сбросим его… Аборигены говорят, что где-то недалеко обитают акулы, и будет здорово, если мы сможем на них наткнуться.
Ульсон молча кивает и отправляется исполнять поручение. Свет становится мертвенно холодным, точечным, и мы хорошо видим одинокого Маклая и Съеденного Кука, появившегося на самом верху горы-хижины.
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Мои глубочайшие соболезнования, мой сухопутный друг!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Где ты был?
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Да как и всегда – нигде!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Что-то уж ты совсем припозднился…
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Как оказывается, время – это вещь довольно относительная, и как жаль, что этого я не знал при жизни.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Ты бросил меня в лихорадке… Я спал, и мне ничего не снилось… Я только падал и падал в пропасть…
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Насколько я знаю, вопросы сновидений остались за твоей возлюбленной – если она решила оставить тебя с пропастью, то вряд ли здесь есть за что винить меня.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Ну, и зачем ты явился сейчас? Смеяться над смертью? Отпускать свои грязные шуточки?
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Бог с тобой, дворянин… Я со всем уважением к твоей скорби! Как видишь, ни одной едкой остроты, ни одной гадкой подколки – только слова-слова и довольно прописные истины.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Не верю… Так всё же, зачем ты здесь?
СЪЕДЕННЫЙ КУК: А тебя действительно не проведёшь… Да, я пришёл по делу. Хотел тебе кое-что напомнить, и кое о чём спросить…
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: О чём же?
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Помнишь ли ты, благодаря кому ты здесь? Ну… Вернее не так… Кто посодействовал тому, чтобы в научном сообществе тебя воспринимали серьёзно? Мечтатель, романтик, мальчишка, который по своему возрасту и внешнему виду давно перестал даже походить на мальчишку? Кто из недоучки, шарлатан с большими амбициями и неугасимым желанием прославиться, быть великим, сделал его имя более значимым, чем сам он того заслуживает?
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Всё совсем не так как ты говоришь…
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Я просто прошу назвать его имя, не более… Ведь есть же имя, которое ты хотел бы назвать?
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Всё было не так как ты говоришь!
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Пусть не так, не важно… Но чьё имя вертится у тебя на языке?
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (через долгую паузу): Профессор Карл Гегенбаур.
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Вот видишь! Я знал, что ты с этим справишься. А потому, у меня к тебе вопрос – что ты ему обещал?
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Нет! Я не пойду на это… Не сейчас! Только не сейчас…
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Рано или поздно всем приходится замарать ручки ради науки. Ты же знаешь из чего состоит человек! Ты же знаешь, что он из себя представляет… А если позабыл, посмотри на меня! Я идеальная версия того, что в конечном итоге представляет собой человеческая плоть. Ты умный малый, ты много читал, ты слушал институтский курс, и бумажка сама по себе не важна… И ладно тебе, ты уже был практиком! Ты тренировался, репетировал, делал вещи и хуже того, что нужно сделать сейчас. Да, безусловно, теория и брошенные в пустоту обещания – это твоё – это ты сам, но ради науки стоит уметь замарать свои руки.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Я не могу… Не сейчас…
СЪЕДЕННЫЙ КУК: А когда? Неужели ты ставишь чувства выше истины? Выше обещания? Выше великой научной цели? Кто же ты тогда такой? Учёный? Или тот, кто начитался книг и играет в учёного? Определись дворянин… Кто ты? Беднейший представитель высшего сословия или всё же учёный, который знает своё дело?
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Но почему именно он?
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Наверное, потому, что он на судне оказался неслучайно… Неслучайно стал твоим слугой. Карл у тебя просил заспиртованную гортань дикаря… Но ведь потрошить людей в племени не безопасное дело, а потому так удачно, что именно Бой не справился с тяжёлой болезнью… Гегенбауру не так важно, чья именно это будет гортань, полинезийца или папуаса – важно только то, что всё это ради науки! Потому я хочу тебе просто напомнить, что ты здесь не для того, чтобы оплакивать усопших, а для того, чтобы изучать!
Маклай достаёт из поясной сумки скальпель, подзывает Ульсона, тот подвозит пирогу к хижине, Маклай разворачивается и идёт к ней. Пространство становится темнее, и вскоре мы видим лишь очертания одного Кука.
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Несколько туземцев из Кар-Кара и Били-Били стали просить о «гаре» (кожа), чтобы покрыть раны, гной которых привлекал целые стаи мух; они летали за ними и, конечно, очень надоедали и мучили, облепляя раны, как только пациент переставал их отгонять. Я не мог помочь им серьезно, но облегчил их значительно, обмыв раны карболовой водой, а затем перевязав их карболовым маслом и освободив их, таким образом, хотя и временно, от мух. Из одной раны я вынул сотни личинок и, разумеется, этот туземец имел причину быть мне благодарным. Я особенно тщательно обмыл и перевязал раны на ноге ребенка лет пяти, который был принесен отцом. Последний так расчувствовался, что, желая показать мне свою благодарность, снял с шеи ожерелье из раковин и захотел непременно надеть его на меня. А вот один из аборигенов страдал сильною лихорадкою; я хотел дать ему хины, разумеется, и показал ему, что приду потом и дам выпить «оним» (т. е. лекарство); но он усиленно замахал головой, приговаривая, что умрет от моего лекарства. Принимать что-либо туземцы боятся, хотя очень ценят наружные средства. У меня осталась бутылка с кокосовым маслом, настоянным на каких-то душистых травах. Один туземец из Били-Били жаловался очень на боль спины и плеч (вероятно, ревматизм); я ему предложил эту бутылку с маслом, объяснив, что надо им натираться, за что он сейчас же и принялся. Сперва он делал это с видимым удовольствием, но вдруг остановился, как будто соображая что-то, а затем, вероятно подумав, что, употребляя незнакомый «оним», он, пожалуй, умрет, пришел в большое волнение, бросился на своего соседа и стал усердно тереть ему спину, а потом, вскочив на ноги как сумасшедший, стал перебегать от одного к другому, стараясь мазнуть их маслом. Вероятно, он думал при этом, что если с ним случится что-нибудь неладное, так то же самое должно случиться и с другими. Его товарищи, очень озадаченные его поведением, не знали, как отнестись к этому, не знали, сердиться ли им или смеяться.
Пространство освещается светом факелов, огненный и жаркий свет заполняет всё вокруг, а Съеденного Кука уже и след простыл. Повсюду начинают идти и подниматься с пола тряпичные куклы-туземцы, подходящие к хижине Маклая. В это время мы видим Маклая с банкой, в которой находится заспиртованная гортань. Он передаёт её Ульсону и кивком отправляет его в дом. Туземцы подходят ближе и вперёд выходит Туй.
ТУЙ: Мы за Бой! Хотеть смотри Бой! Маклай говорить он (жестами показывает слово «спать») надо смотри.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Бой ушёл!
Туй показывает жестами направление, ожидая, что Маклай уточнит, куда ушёл Бой.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Домой, откуда прибыл.
ТУЙ: Руссо? К Руссо?
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Да… Туда.
Когда туземцы слышат «Руссо», они начинают оживлённо что-то обсуждать и роптать.
ТУЙ: Руссо это кааран-нири?
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Да.
ТУЙ: Луна?
Маклай молчит. Пауза.
ТУЙ (призывно к толпе): Туй, мы не трогать, знать… Обман трогать, нам знать!
Толпа туземцев начинает подходить ближе, они ропщут и почти кричат.
ТУЙ (кричит, перебивая толпу): Знать! Смотри глаза! Кааран-нири глаза! кааран-нири знать! Обман!
В это время Маклай достаёт из поясной сумки бутыль спирта, он поливает обильно руку, поджигает и начинает ею размахивать, отчего туземцы кричат, разбегаются по сторонам, а потом падают на колени, множество раз восклицая «Кааран-нири». В это время Маклай тушит руку и падает на землю, засыпая.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Картина первая
Похоже на «Где-то в пустоте…», но словно пульсируя время от времени проступает пейзаж Новой Гвинеи, а вместе с ним и хижина Маклая, она же гора, она же огромная куча вещей. Маклай лежит на цене под ярким и очень точным, словно направленным светом луны, которую может быть вовсе и не видно. Словно из воздуха над горою образуются две фигуры, и по ним совсем непонятно, видели мы их когда-то или нет, а может это наваждение – ничего более, чем силуэты.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (тихо зовёт): Хелен… Миа… Амалия… Мария… Хелен… Миа… Амалия… Мария… Хелен… Миа… Амалия… Мария… Хелен… Миа… Амалия… Мария… Хелен… Миа… Амалия… Мария… Хелен… Миа… Амалия… Мария… Хелен… Миа… Амалия… Мария… Хелен… Миа… Амалия… Мария…
Один из силуэтов начинает оживать и обращается к Маклаю.
ГОГЕН: Браво, браво, браво, маэстро! Ваш, казалось бы, незатейливый фокус с main brûlante произвёл настоящий фурор среди местной непритязательной публики! Но это было так просто и изящно, что казалось, нечто неосязаемое творило это искусство за вас.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (замечая Гогена, но ещё пока в полубреду): Хелен? Миа? Амалия? Мария?
ГОГЕН: Нет, мой друг, вы ошибаетесь… Мой голос сложно сравнить с голосом этих прекрасных дам, но вы так долго спали… Позвольте всё же представиться – Гоген!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (через паузу): Гоген… Вы художник?
ГОГЕН: Что-то очень близкое к этому понятию.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Нет… Вы станете широко известны лишь через несколько лет после моего ухода.
ГОГЕН: Вы прекрасно храните воспоминания о будущем, вы зрите в корень, но прошу вас, не путайте меня с Полем… Я скорее P. Gauguin, нежели Поль Эжен Анри Гоген, непривлекательный расклейщик афиш.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Тогда кто же вы?
ГОГЕН: Лучше просто – Гоген!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: И зачем же вы пришли ко мне, господин Гоген?
ГОГЕН: Я привёл сюда нашего общего знакомого – Боя. Он полинезиец, мой земляк, и я решил сопроводить его, а заодно искренне выразить вам своё восхищение, с чего, собственно, и началось наше знакомство.
Теперь мы отчётливо видим окровавленного Боя с глубоким разрезом вдоль шеи, он спускается и идёт к Маклаю. Гоген занимает место, где обычно сидел Съеденный Кук, для того, чтобы оставаться активным наблюдателем и собеседником, но по возможности никого не смущать.
БОЙ: Не пугайтесь, господин Маклай – это только выглядит страшно, но я чувствую себя хорошо.
Маклай долго смотрит на Боя.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Ты злишься на меня, Бой?
БОЙ: Нет. Совсем нет. Мне не на что злиться на вас.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Я хотел бы тебе сказать, что я…
БОЙ (перебивая): Что бы вы сейчас не сказали, не нужно этого говорить… Вы не сделали ничего дурного. Вы хорошо ко мне относились. Бывало лучше, чем многие… (горько вспоминая) с кем мне до вас приходилось сталкиваться… Вы сделали то, что нужно, и как вы видите, мне хорошо… И кто знает, было бы мне хорошо, если бы не… Ну, вы поняли… Кто знает, что было бы? Я пришёл для того, чтобы сказать вам спасибо! Вы хороший человек, Маклай.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Но…
ГОГЕН: Браво! Я думаю, этот юноша выразил всё, что он хотел! Вы можете гордиться собой! Эти полинезийские юноши, как вы можете пронаблюдать, иначе относятся к силе, а вы бесспорно этой силой являетесь… Это инстинкт зверя, не так ли?
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Нет… то есть… я вас не понимаю…
ГОГЕН: Преданность! Преданность! Вот какое изобретение нам подарила природа! А то, что нам дарит природа мы должны брать… Не как захватчики и колонизаторы, нет, мы не про варваров цивилизации, мы про сохранение в нас себя, чтобы потом люди не зажимали в себе инстинкты, не подавляли их, и не случались войны… То, что мы сейчас наблюдаем, это преданность, если и не пса, чтобы не обидеть нашего благопристойного юношу, то преданность волков, сбивающихся в стаи во главе сильного самца!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Вы не можете так рассуждать… Бой, почему ты молчишь?
ГОГЕН (шутя): Он молчит! Но как видите, придя сюда, он стал разговорчивее, чем был! (пресекаясь)Пардон… Это просто шутка…
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Бой?..
БОЙ: Я же говорю, господин Маклай, вы просто хороший человек… Но и Гоген тоже… Я бы очень хотел, чтобы вы подружились… Вы намного больше похожи, чем вам может сейчас казаться…
ГОГЕН: Спасибо, мой друг! Ради тебя я собираюсь погостить здесь намного дольше, если, конечно, господин Маклай не возражает…
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Это воля Боя?
БОЙ: Да!
Маклай долго и пристально смотрит на Боя.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: А ты?
БОЙ: Лунная ночь сегодня великолепна. В лесу фантастически хорошо. Качаясь в своем гамаке, подвешенном между деревьями, прислушиваясь к ночной музыке и созерцая разнообразие растительных форм, облитых лунным светом… Я полностью растворился в созерцании великолепного, таинственного, фантастического окружения… Это ваши слова! Мне они очень понравились. Я растворился Господин Маклай, я растворился…
Картина вторая
Берег Новой Гвинеи, который мы уже видели, и который нам так хорошо знаком. Гоген возвышается на куче вещей (которая стала будто бы меньше), словно никуда не уходил, но уже ни то сидит, ни то полулежит, в общем, призрачно нежится на тропическом солнце. Маклай и Ульсон колдуют у костра, пытаясь приготовить саго в бамбуковой «трубке», рядом с ними лежит разрубленное повдоль бревно пальмы, в которое воткнут топор, и повсюду разбросана труха.
УЛЬСОН: Господи, помоги мне пережить ещё один грёбанный день в этой малярийной резервации! Я думал, что моя семья бедная, но знала бы мать, что я буду жрать древесные опилки, когда вырасту…
Гоген смеётся.
ГОГЕН: Вы должны знать, мой не обделённый самоиронией друг, что в будущем саго будет пользоваться невероятной популярностью среди самых богатых и цивилизованных обителей Земли!
УЛЬСОН: Это безвкусная хренотища? Да пошло оно… это саго, с его буамом или буамой, в общем со всей этой хренью, что потом из неё готовится!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Это будет не безвкусно, мы добавили рис.
ГОГЕН: Выше нос, приятель! Представь, что в будущем ты мог бы считать себя вполне обеспеченным, если бы ел такое.
УЛЬСОН (взрывается, хотя немного наиграно): Что мне до будущего, когда я хочу жрать сейчас?!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Умей ты охотится, ты бы знал, что в округе разбежалась вся дичь… И между прочим, оттого, что ты вечно ноешь про жрачку, и мне приходится постоянно стрелять из ружья, чтобы ты не подох от голода… А если делать это часто, то звери уходят… Так что ешь, что дают!
Ульсон наклоняет бамбуковую трубку и из неё вываливается всё содержимое.
УЛЬСОН (разочаровано): А-а-а-а… вот дерьмо!!!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Я же тебе сказал, что другой конец нужно забить банановыми листьями, дубина…
УЛЬСОН: Если бы ты не перебил все тарелки, то мы бы сейчас не готовили в этой грёбанной дырявой палке!
Гоген смеётся.
ГОГЕН: Битьё тарелок? У вас что, была чудная семейная сцена?
УЛЬСОН: Нет… Просто наш всеми уважаемый Господин Маклай, Человек с луны, Кааран-нири, папуасский светило, бог Лоно, мать его,.. решил, что дарить осколки битой посуды лучше, (иронично, но кричит) чем раздаривать всю ту груду вещей, на которой ты сейчас сидишь!
ГОГЕН (уже более серьёзно): Это правда?
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Видели бы вы, как они искусно научились бриться этими корявыми осколками… А ещё я же тысячу раз говорил тебе, Ульсон, что мы не можем бездумно раздаривать всё это барахло… Мы не знаем, что будет дальше… Соседние деревни за мысом узнали, что в Горенду живут боги… Кто-то даже решил пойти войной, а те, кто не войной, тоже хотят урвать себе лунную подачку…
УЛЬСОН: Папуасские попрошайки…
Повисла гнетущая тишина.
ГОГЕН (с горечью): Этого я, конечно, не одобряю.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Чего именно?
ГОГЕН: Когда я прибыл в Океанию, то увидел дикарей, развращённых представлениями об европейском лоске. Они носили нашу одежду, шляпы, парики, мещанские дешёвые безделушки… Вырождающийся полинезийский человек стал ещё более вырождающийся, когда столкнулся лицом к лицу с привлекающей их мишурой цивилизации… Из-за таких подачек, подарков, преподнесения им мусора в качестве платы за их естество, низвело первозданную культуру настолько, что даже в самых глубинах острова я мог встретить коровообразую принцессу, эстетствующую на костях своей идентичности. И вы, Маклай, оказываетесь одним из насаждателей европейской пошлости, сами того, возможно, и не подозревая.
Снова повисла тишина.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (из тишины): Вы же сами сказали, что мы должны «брать», господин Гоген… Но «брать», ничего не отдавая взамен, невозможно. Это в высшей степени эгоистично… Если более развитое человечество способно облегчить жизнь законсервированным в себе папуасам всего парой осколков разбитой тарелки, то я согласен позариться на чью-то идентичность, ведь прогресс сам по себе не есть более чем упрощение бренного существования. Всё что создаётся человечеством, является достоянием всего человечества!
ГОГЕН: Вы неправильно трактуете мои слова… Я сказал, что нужно брать у «природы»! А всё, что мы можем сделать для неё в ответ – это сохранить её в первозданном виде. Вы не понимаете, насколько короток бывает путь от осколка тарелки до оружия массового уничтожения.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Что-то вы не думали об этом, отягощая своим присутствием Таити, срывая изящный тринадцатилетний цветок…
УЛЬСОН: Вот же дерьмо!
ГОГЕН: По меркам Океании это уже взрослая совершеннолетняя девушка со сформировавшейся психикой и телосложением. И да… Я сохранял… ведь даже когда она хотела купить себе дешёвую медную подвеску, я ей не позволил, рассказав ей всё о лубке, мещанстве, и что такое испорченный вкус!
УЛЬСОН: Дерьмо… А наши вот папуасы своих женщин прячут! Хоть на одну бы дали взглянуть… Хоть какая-то польза была бы от этой божественности…
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Вот если вы так, Гоген, осуждаете меня за грубое вторжение в чужую культуру, то почему вы всё ещё здесь?
ГОГЕН: Я обещал Бою… Но ещё я всё так же вами восхищён. Вы сумели так изящно стать божественной сутью, что этого нельзя игнорировать… Если бы вы упорно настаивали на том, что приплыли из некой России, то вы бы испортили им восприятие мира, а сейчас есть хоть небольшая надежда на то, что все те вещи, что вы им подарили, останутся для них божественно недосягаемыми…
Слышится звук барабанов, а вместе с его приближением мы видим тряпичных Кукол-туземцев во главе с Туем.
ТУЙ: Смотри Маклай радость! Со мной праздный всех год… один и один днём – год!
УЛЬСОН: У них, видимо, Новый год, а мы отмечаем его этой бурдой из саго…
ТУЙ: Саго вкус м-м-м! Но буль-буль м-м-м-м-м-м-м-м!!!
УЛЬСОН: Он сказал про свинью? (Маклаю) Ради бога, скажи, «буль-буль» — это свинья? Свинья? Умоляю, господин…
ТУЙ: Жечь унан! Праздный года! Огонь гони буль-буль раз минута-минута год!
УЛЬСОН: Папуасы принесут нам свинью? На праздник?
ТУЙ: Нет… праздник огонь убивать буль-буль ноги топ и топ, скоро, копьё маж, Маклай спасать всех брать ружь бам-бай-бах! Помогать за буль-буль из ружь!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Они хотят гнать свиней и зовут меня с ними на охоту.
УЛЬСОН: Так почему ты ещё здесь? Беги!
ТУЙ: Маклай! Маклай! Буль-буль м-м-м-м-м-м-м-м вкус!
Аборигены начинают уговаривать Маклая теми же словами, что говорил Туй.
УЛЬСОН: Стойте!
Все резко замолкают.
УЛЬСОН (с опаской): Он пойдёт с вами только в том случае, если вы покажете нам женщин!
ГОГЕН: У-у-у-у… Браво! Восхитительно бездарный блеф, но за такую смелость, равную воину с открытым забралом в авангарде своей малочисленной армии, я готов поистине восхищаться вами, особенно если это ставка на зеро и правда сыграет!
Тряпичные Куклы-туземцы собираются кучкой и перешёптываются, возникают споры, выкрики, повисает гнетущее ожидание, затем Туй выходит из толпы и направляется к Маклаю.
ТУЙ: Женщин Маклай глаза! Ульсон пусть повтор глаза можно! Видеть женщин да! Но… ружь бам-бай-бах – глаза нами! Страх нами глаза, Маклай бах!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Вы уверены, что хотите прямо сейчас услышать выстрел? Это очень громко!
ТУЙ: Обмен! видеть глаза Маклай!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Ну, хорошо…
Маклай не успел ещё решить, как увидел Ульсона, который уже стоит с ружьём. Маклай берёт ружьё, поднимает дуло вверх и стреляет. Аборигены в ужасе падают на землю. Маклай смотрит на них и даёт им время подняться.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Никто не умер! Ничего не произошло! Теперь ещё раз, но уже без страха!
Маклай поднимает ружьё вверх, аборигены замирают в воинствующих позах как вкопанные, ожидая выстрела. Маклай стреляет. Все стоят дальше. А через минуту звучит смех аборигенов, звучат барабаны и начинается дикий первобытный танец, переходящий сначала в огненное зарево, пламя, а затем в постепенное угасание, уходящее в «Где-то в пустоте…».
Картина третья
Где-то в пустоте…
Анна Ивановна и Возлюбленная Миклухо-Маклая сидят на небольшой возвышенности, но уже совершенно в другом месте. Вставлена так же палка с красной тканью, она также обмотана консервными банками, но чувствуется в этом совершенное иное пространство. Возлюбленная Миклухо-Маклая сидит с записной книжкой и читает написанное.
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Я был разбужен шорохом, как будто в самой хижине; было, однако ж, так темно, что нельзя было разобрать ничего. Я повернулся и снова задремал. Во сне я почувствовал легкое сотрясение нар, как будто бы кто лег на них. Недоумевая и удивленный смелостью субъекта, я протянул руку, чтобы убедиться, действительно ли кто лег рядом со мной. Я не ошибся; но, как только я коснулся тела туземца, его рука схватила мою, и я скоро не мог сомневаться, что рядом со мной лежала женщина. Убежденный, что эта оказия была делом многих, и что тут замешаны папаши и братцы и т. д., я решил сейчас же отделаться от непрошеной гостьи, которая все еще не выпускала моей руки. Я поднялся с барлы и заявил, что я спать хочу, и, не зная все еще достаточно хорошо туземный язык, заметил: «Ни гле, Маклай нангели авар арен» (Ты ступай, Маклаю женщин не нужно) и улегся снова на другом конце барлы. Впросонках слышал я шорох, шептанье, тихий говор вне хижины, что подтвердило мое предположение, что в этой проделке участвовала не одна эта незнакомка, а ее родственники и другие. Было так темно, что, разумеется, лица ее не было видно. На следующее утро я, разумеется, не счел подходящим собирать справки о вчерашнем ночном эпизоде — такие мелочи не могли интересовать человека с луны. Я мог, однако ж, заметить, что многие знали о нем и о его результатах. Они, казалось, были так удивлены, что не знали, что и думать.
АННА ИВАНОВНА: Ты веришь ему?
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Нет… Но у меня совершенно нет другого выбора… Да и нет повода, кроме только одного – он совсем перестал спать… Ещё недавно он звал меня, просил прийти, а потом он просто перестал спать…
Засвистел ветер, Возлюбленная Миклухо-Маклая вжалась от холода.
АННА ИВАНОВНА: Ты не бойся ветра, расслабься… Если ты попробуешь услышать его сердцебиение, ты поймёшь, о чём он думает. Люди сильно себя зажимают, когда встречаются с ветром, а оттого и болеют, а думают, что виноваты они. Он тебя утешает… Он только что был на поисках Николая Николаевича, и видимо ничего пока не нашёл.
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Ему не хотелось сюда возвращаться?
АННА ИВАНОВНА: Да нет… Но и выбора у него особо не было, ведь под парусами я… Тем более какой с него будет ветер дальнего странствия, если он постоянно будет тосковать о доме…
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: А давно вы с ним познакомились?
АННА ИВАНОВНА: Давно… Мне было шестнадцать лет, я устроилась на рыбный промысел в лимане Амура на разделку рыбы. А когда шла рыба, рабочие руки были на вес золота, потому меня охотно взяли. Первое путешествие на настоящем морском судне произвело на меня огромное впечатление. Я тогда исследовала каждый уголок корабля и почти сразу же встретила его… Он залез ко мне в волосы, начал играть со мной, петь… А когда мы прощались, я спросила, встретимся ли мы ещё раз, он сказал, что ветер свободен, но до тех пор, пока не найдёт своего капитана… И я им стала…
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Это любовь?
АННА ИВАНОВНА: Скорее предназначение… Но и я для него тоже. Раньше он был обычным сквозняком, а теперь смотри – раздухарился…
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Наверное, здорово иметь своё предназначение… Можно ни от кого не зависеть, быть самодостаточной, ставить себе высокие цели, и не думать о том, что если ты не родила или не справилась быть любимой женой, то твоя жизнь полностью проиграна…
АННА ИВАНОВНА: Любишь ты всё романтизировать… Я многим пожертвовала, чтобы теперь развозить мертвецов… После меня не осталось детей… Было только море, известность, которая уже угасла, и студенты, которые даже не знали, какой путь мне пришлось проделать. Когда я решила поступать, то написала письмо директору училища, и вот что он мне ответил (достаёт письмо) я это письмо до сих пор храню (читает письмо):
«Не забывайте, что с первых же дней к вам будут относиться не снисходительнее, а строже, чем к другим. На работу придется тратить больше сил и энергии, чем вашим товарищам. Если ошибется или не сможет что-то сделать парень, это будет просто ошибкой. А если вы – скажут: «Что ж – баба! Чего же от нее ждать!» Это будет и несправедливо, и обидно, но это будет. А успехи ваши будут приписывать тем воображаемым послаблениям, которые якобы делались вам как женщине. Много у нас еще людей старой закваски, да и просто злопыхателей, и изживется это не скоро. Вот попадете к какому-либо старому боцману, так он из вас всю душу вытрясет». (убирает письмо) И вот так я всю жизнь, несмотря ни на что… Только доказывала и доказывала…
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Но ведь доказала?
АННА ИВАНОВНА: И да и нет… Однажды в Финском заливе мой пароход сел на мель… Я сразу, прямо и без прикрас, сообщила начальству, что случилось, – и дождалась решения о том, что меня признали виновной. И лишь после этого второй механик признался мне, что в аварии не было моей вины… Это старший механик распорядился включить старую неисправную динамо-машину, судно снесло, а когда оно село на мель, быстро переключил все назад и приказал всем молчать. Да и я молчала… даже когда обо всём узнала… А меня с тех пор отстранили от должности.
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Это ужасно грустно…
АННА ИВАНОВНА: Грустно-то может быть и грустно, но я лишь хотела сказать, что не важно, жена ты или капитан, жизнь всё равно тебя повернёт так, что о чём-то, а ты всё равно будешь жалеть… А потому, если тебе ещё ждётся – жди! Любится – люби! И не надо думать, что ты в чём-то проиграла, ведь мы уже заранее все пораженцы.
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Как хорошо, что мы перешли на ты…
«Где-то в пустоте…» сужается в одной точке.
Картина четвёртая
Звучат барабаны, голоса на незнакомом диалекте, выкрики и напевы, чуть позже мы начинаем различать берег Новой Гвинеи, тот же привычный пейзаж, преображенный в нечто иное… Мы видим последствия ещё не завершённого праздника. Гора вещей словно взорвана – предметы и ткани разбросаны, а некоторые из них висят на деревьях. Тем не менее, видимость хижины сохранена, пусть и очень покосившаяся, и бедная. Поодаль стоят барабаны кунду и пара щелевых барабанов тобу (выдолбленное бревно с прорезанными «щелями»-язычками, по которым стучат палочками), за ними, как ни странно, стоят тряпичные Куклы-туземцы, а может и не они, если хорошо присмотреться. Барабанщики отбивают ритм и надолго могут уходить в паузы от общей усталости, но в какой-то момент спохватываются, может от чьей-то реплики или чувства, что нужно продолжать играть любой ценой. Тряпичные Куклы-туземцы танцуют, падают, встают, снова танцуют – их возглавляет Гоген, уже разгорячённый, практически без одежды. Маклай сидит поодаль – видно, как он вымотан и смертельно устал. Где-то дальше ни то тошнит, ни то стонет, ни то спит Ульсон, а вот Туй пока нигде не наблюдается.
ГОГЕН (на кураже, подходя в диком танце к Маклаю): Что ты сидишь тут как раненый чёрт? А? Ты… Кааран-нири… Человек с луны… Боги так себя не ведут! Ты чувствуешь?.. ты чувствуешь это?.. А-а-а-а-а-а-а-а… (рычит по-звериному, но немного в шутку) enculé! Ублюдок! Буль-буль! Свинья! (начинает смеяться) Вот оно! Вот оно – настоящая первобытность! Я не видел ничего убедительнее таитянских оргий, но здесь… Здесь тебе не нужно ничего никуда тыкать, чтобы чувствовать звериный экстаз! Вот она, агрегация человеческого естества!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (сдержано, отстранённо): Уже четыреста сорок девять… Уже четыреста сорок девять дней… Мне надо что-нибудь сделать… Четыреста сорок девять…
ГОГЕН: Неужели ты должен сделать больше, чем уже? Ты бог!!! Бог!!! Что ты можете сделать больше того, что ты уже сделал? enculé! Ублюдок! Буль-буль! Свинья! (начинает смеяться и танцевать)
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Нет… Я не бог… Никогда им не был… А наше естество, о котором ты так любишь говорить – это кости, сухожилия, грязь земли, всё то, что… В общем… Они достойны знать, кто они… Где Туй?..
ГОГЕН (пытаясь собрать мысли): А-а-а-а-а-а-а… Я сказал бы тебе пару слов утешения, но слова мои конвульсия… Конвульсия, понимаешь?
Громко звучат барабаны, от них вскакивает Ульсон, как разгорячённый пьяный он целенаправленно движется к Гогену, толкает его, но сам не удерживается на ногах и падает со стоном и долгими стенаниями. Гоген, получивший толчок как импульс, закручивается вихрем и начинает танцевать.
ГОГЕН (кричит в пространство): Я вижу! Вижу! Глаза смотреть внутрь я! Карамельный глаз… Не моя рука, искры тела Техаамана, моя Теруха туда-сюда пони… Как любить глаз! Вот оно! Папуасы, со мной! Папуасы, кричать! Вот оно глаз – видеть картина: Зелёный, жёлтый, красный, коричневый! Зелёный, жёлтый, красный, коричневый! Зелёный, жёлтый, красный, коричневый! Зелёный, жёлтый, красный, коричневый! Зелёный, жёлтый, красный, коричневый! Зелёный, жёлтый, красный, коричневый! Зелёный, жёлтый, красный, коричневый!
Все Тряпичные Куклы-туземцы танцуют, выкрикивая: «Зелёный, жёлтый, красный, коричневый!»
УЛЬСОН: Мы не спали две тысячи лет… Я не могу…
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Тогда не будет ничего страшного в том, что ты не поспишь ещё один день… Где Туй?
УЛЬСОН: Я больше не могу есть свинину, не могу смотреть на женщин, я не могу больше танцевать и пить…
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Тебя никто не заставлял.
УЛЬСОН: Мы здесь все умрём… Умрём… Если не от копья, то от какой-нибудь новой ужасной кровоточащей болезни… Я не спал две тысячи лет…
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Завтра четыреста пятьдесят дней как мы здесь.
УЛЬСОН (срывается): Завтра! Всё завтра! Завтра… Это завтра вечно откладывается… Это завтра не наступает… Это завтра с рассветом, а рассвета тут никогда нет… Тебе ли это не знать, Кааран-нири? Мы никогда не покинем этих берегов… Никто не приплывёт за нами! Ты убийца! Лжец! Ты во всём виноват! Я больше никогда не буду тем славным Ольсеном, который был обычной душой-матросом… Ты уничтожил всё, что было во мне человеческого…
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Ты мне противен… Деревьев кругом много, море в двух шагах… если ты действительно так тоскуешь по себе, и находишь жизнь здесь такою ужасною, то иди и повесься или бросься в море, и, зная причину, почему ты это сделаешь, я и не подумаю тебе мешать…
Звучат барабаны, толпа Тряпичных Кукол-туземцев подходит к Маклаю во главе с Гогеном, который прижимает к груди младенцев, завёрнутых в красные ткани. Пока Гоген говорит, толпа подхватывает его слова шумом одобрения.
ГОГЕН: Дорогой, многоуважаемый Маклай! Я пришёл к вам от лица женщин деревни Гу́мбу, чтобы просить вас наречь этих новорождённых девочек именами, которые бы вы не просто соизволили благословить, а отобрали сами из списка любимых или приглянувшихся в ваших больших путешествиях женских имён!
УЛЬСОН: Одну пусть назовут Миклухой, а вторую Маклаей, чтобы ещё больше раздуть эго вашему злобному божеству…
ГОГЕН (Маклаю, шёпотом): Ну же, приятель, не тяните – они же смотрят и надеются на вас! Не нарушайте правил нашего маленького рая…
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (от усталости и бессилия закрывая глаза и погружаясь в себя): Хелен… Миа… Амалия… Мария…
ГОГЕН (Маклаю шёпотом): Этого достаточно, приятель… Спасибо! (теперь громко, сценично, толпе) И так, Человек с луны назвал четыре имени… Чтобы выбрать подходящие имена, я прошу вас настроить свои звериные глотки и быть готовыми оглушить округу криком в случае более удачных, на ваш взгляд, имён! И так, поехали: Хелен! Миа! Амалия! Мария!
Толпа кричала на каждое из этих имён, но на «Марию» отозвались громче всех.
ГОГЕН: Решено! Обеих девочек будут звать «Мария»!
Толпа неистово ликует до тех пор, пока не появляется Туй с огромным узлом красной ткани, в которую завёрнуты его пожитки. Когда он появляется, толпа почтительно замолкает и отходит назад. Барабаны замолкают навсегда.
ТУЙ: Маклай знать, Туй благодарность! Спасение свет до жизни конец. Решено всех, но туй главный один. Я брал дарки минута-час. Они все папуа рассвет. Мы туда, где Маклай Русс, луна, Кааран-нири! Мы с тобой! Я тут, они рассвет.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Я не могу взять вас с собой… тем более всех.
ТУЙ: Можешь. Брать Маклай. Боль.
ГОГЕН: Они все про нас думают, что мы сначала всеми силами добиваемся их любви, и когда они нас, наконец, полюбят, то сразу же спешим уйти, оставив у них в груди непроходимую глубокую бездну, которая останется с ними навсегда.
ТУЙ (толпе туземцев): Я говорить на языке Маклай, вам знать слова Туй! Вон дом брать дарки! Завтра Руссо! Маклай Луна с мы!
Толпа Тряпичных Кукол-туземцев покорно уходит.
Картина пятая
Где-то в пустоте…
Анна Ивановна и Возлюбленная Миклухо-Маклая сидят на небольшой возвышенности, там же, где мы их и оставили в прошлый раз. Возлюбленная Миклухо-Маклая резко встала и стала что-то искать вдали.
АННА ИВАНОВНА: Ты что-то услышала?
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Да… Но он всё ещё не спит…
АННА ИВАНОВНА: Если вообще он сейчас способен спать в привычном смысле этого слова.
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Ты пытаешься меня напугать…
АННА ИВАНОВНА: Нет, я просто рассуждаю вслух.
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Мне кажется, что он звал меня.
АННА ИВАНОВНА: Надеюсь, что это так…
Сзади послышались шаги. Из темноты появляются две фигуры: Съеденный Кук и Настоящий человек с луны.
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ (радуясь, но неуверенно): Господин Кук! Господи, как бы это ни звучало для меня абсурдно, но я так рада, что вы появились.
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Нас к вам привёл ветер.
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Где Николя? С ним всё в порядке?
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Да! Вернее, я очень на это надеюсь…
АННА ИВАНОВНА: В смысле надеетесь?
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Он заварил некоторую кашу… А зная его obstinatio animi, он до сих пор в ней, и до идиотизма благороден, чтобы просто сбежать на корабль или перестрелять всех к чёртовой бабушке…
Возлюбленная Миклухо-Маклая последние реплики почти не слышала, она с ревностью изучала Селену.
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ (Куку, но всё ещё в полном внимании на Селену): Позвольте, господин Кук, вы не представили вашу спутницу…
НАСТОЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК С ЛУНЫ: Меня зовут Селена.
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Она и есть настоящий Человек с луны… Я спешил к ней, умолял её пойти со мной, когда Маклай решил выдать себя за их божество своими фокусами…
НАСТОЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК С ЛУНЫ: Что крайне оскорбительно.
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Да… Да! Я знаю… Но у него не было выбора…
НАСТОЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК С ЛУНЫ: Выбор есть всегда.
АННА ИВАНОВНА: Но в чём сыр-бор? Почему Николаю нельзя просто уйти?
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Вы не знаете Николя… Если ему пришлось выдать себя за того, кем не является – это многое меняет… Мне тогда понятно, почему он не спал… Он может быть груб, не тактичен, а поступки его выглядеть пугающими или даже оскорбительными, но его совесть… Честь… Он не мог бы спокойно жить, зная, что обрёк целый неразумный народ на ложь… Он большой сторонник истины, и всегда боролся с человеческими предрассудками.
НАСТОЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК С ЛУНЫ: Я так понимаю, вы его возлюбленная?
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Так и есть.
НАСТОЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК С ЛУНЫ: А знаете ли вы, какая кара предназначена для тех, кто возлагает на себя ответственность бога?
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Полагаю, суровая…
НАСТОЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК С ЛУНЫ: И?
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: Если то малое, что я могу сейчас сделать – это продолжить ждать, то, пожалуй, я бы оставила себе этот крест. Будь то десятилетия, сотни, тысячи лет… Я не могу взять на себя его вину, да оно и не нужно… Но быть той, зная, ради кого он вернётся – поломанным, изувеченным, искуплённым, но с отсутствующей душой, даже совершенно другим человеком, пусть это будет по мне… Я согласна на это…
АННА ИВАНОВНА: Если потребуется, я вернусь за вами, когда вы скажете! Селена – назовите срок!
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Вы должны понимать, что Маклай не плохой человек, и он это сделал не из собственной пользы, а только лишь оттого, что эти папуасы сами хотели верить… Он просто не развеял их миф сразу…
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ: А потом ужасно страдал… Иначе бы он спал и сдержал бы своё обещание.
СЪЕДЕННЫЙ КУК: Я знаю его с самого детства, ещё мальчишкой, читающим приключенческие книжки, делающим из бумаги кораблики и скучающим по большим океанам, где ни разу ещё не бывал! Он был и остаётся большим романтиком, даже со скальпелем в руках… Да меня самого выворачивало от этой дикой сентиментальности, которую он сам скрывал, и вы не найдёте ни одной сентиментальной строчки в его дневниках… Но он был таким, и у него было одно единственное желание – дать этим примитивным дикарям право называться человеком перед лицом других людей, думающих, что они лучше, поскольку создали пару сомнительных безделушек.
НАСТОЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК С ЛУНЫ: Всё! Хватит! Вы, люди, всегда на себя очень много берёте, вмешиваясь в чужие судьбы… Ломаете их, думая, что кого-то спасаете. Вам не хватает ума понять, что у каждого человека своя судьба, путь, испытания и трагедии… Вы постоянно взываете к помощи богов, а когда не дожидаетесь банального чуда, начинаете вмешиваться в жизни друг друга, семей, народов, стран… А когда вас призываешь к ответу, то получается, что вы просто хотели счастья друг другу, несмотря на то, что после вас то и дело остаются пепелища вместо живых душ…
АННА ИВАНОВНА: Человеку дана свобода. У человека есть выбор… Это и отличает его от животного. Я смотрю, что очень много судей у людей было всю их историю… Бесконечные весы за и против… И кто-то большой обязательно скажет: «ты никудышный человечишка, куда ты лезешь?»… Но человек в этом и человек, пусть маленький, но умеющий сострадать другому, несмотря на то, верит он во что-то или нет.
Картина шестая
Берег Новой Гвинеи, тот же привычный пейзаж, но ни «Горы» вещей, ни хижины уже нет. С одной стороны Маклай, он навешивает связку консервных банок на палку с красной тканью, воткнутую в небольшой бугорок. Рядом с ним, уныло и отвернувшись ото всех, сидит Ульсон и курит, напротив стоят Тряпичные Куклы-туземцы, среди них, как настоящий туземец, Гоген, а во главе этой компании Туй. Всё пространство завалено большими красными узлами с пожитками.
ТУЙ: Маклай! Идти Руссо! Луна! Весть собой ты.
Маклай доделывает свой тайник с дневником.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Всё… Теперь можно умирать…
ГОГЕН: Не делай этого, приятель, не надо умирать, мы все в тебя верим, Кааран-нири!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Туй, я должен всем вам кое-что сказать…
ТУЙ: Слушать все Маклай!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Я никакой не бог… Я обычный человек.
ТУЙ: Да! Понимать! С Кааран-нири, с луны! Мы тобой идти!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Нет… не с луны, я с Земли. Я живу далеко… Если плыть далеко на лодке, то можно туда приплыть… Это не так далеко, как кажется.
ТУЙ: Луна близко. Доплыть! Понимать.
ГОГЕН: Послушай меня, Маклай, завязывай с этим… Они никогда не поймут, где эта Россия… Смотри на меня, я стою перед тобой дикарём, я хочу идти за тобой, разве это не прекрасно?
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Нет… Не прекрасно.
Повисает долгая тишина.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Туй, ты помнишь ещё Боя?
ТУЙ: Да! Бой ушёл Руссо! Кааран-нири.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Нет… Я соврал тебе. Он умер.
ТУЙ: Нет. Так нет. Маклай сказал Бой луна. Потом… огонь рук! Мы ноги бег! Маклай дарки-дарки луны и ружь!
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Я соврал тебе, чтобы выжить. Этот фокус со спиртом – это не божественное – это просто горячая вода… Это наука, прогресс, химия! Бой умер!
Повисает долгая тишина, Туй думает, Маклай берёт банку с заспиртованной гортанью Боя, которая стояла возле Ульсона.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ (протягивая банку Тую): Посмотри, это гортань Боя. Я её вырезал своими руками и положил в эту банку.
ТУЙ: Эта… Бой?
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Да. Я тебе врал, и теперь ты имеешь полное право меня убить.
ТУЙ: Маклай не брать Кааран-нири?
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Нет.
ТУЙ: Маклай резать Бой?
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Да.
Туй долго смотрит на банку, затем ставит её на землю, достаёт из своего узла большой осколок тарелки и подходит с ним к Маклаю.
ТУЙ (с каждым разом всё громче и громче): Маклай обмануть, чтобы мы не знать, попадать на Луна смерть. Бой попадать Кааран-нири… Туй попадать Кааран-нири… Смерть. Туй попадать Кааран-нири… Смерть. Туй попадать Кааран-нири… Смерть. Туй попадать Кааран-нири… Смерть. Туй попадать Кааран-нири… Смерть. Туй попадать Кааран-нири смерть… Бой попадать Кааран-нири… Смерть. Бой попадать Кааран-нири… Смерть. Бой попадать Кааран-нири… Смерть. Бой попадать Кааран-нири… Смерть. Бой попадать Кааран-нири… Смерть. Бой попадать Кааран-нири… Смерть. Бой попадать Кааран-нири… Смерть. Бой попадать Кааран-нири… Смерть. Бой попадать Кааран-нири… Смерть. Бой попадать Кааран-нири… Смерть. Бой попадать Кааран-нири… Смерть. Бой попадать Кааран-нири… Смерть.
(на следующих словах начинает хаотично и широко резать своё тело, беспорядочно размахивая осколком, и кричать)
Туй смерть! Туй! Туй смерть! Туй! Туй смерть! Туй! Туй смерть! Туй! Туй смерть! Туй! Туй смерть! Туй! Туй смерть! Туй! Туй смерть! Туй! Туй смерть! Туй! Туй смерть! Туй! Туй смерть! Туй! Туй смерть! Туй! Туй смерть! Туй! Туй смерть! Туй!
Тряпичные Куклы-туземцы начинают неистово плакать. Гоген бежит к Тую, хватает его, старается сделать всё, чтобы он не вырвался, и вместе с тем отстраняет его руку с осколком. Через какое-то время Туй падает на землю и плачет, Тряпичные Куклы-туземцы без сил подползают к нему и образуют одну большую кучу, в которой все обездвижено замолкают.
Маклай стоит как вкопанный, Гоген в ужасе, Ульсон всё так же отвернувшись курит. Из глубины мы видим Селену, которая везёт за собой пирогу на колёсах, словно игрушечную машинку. Селена подходит к Тряпичным Куклам-туземцам и начинает их бережно усаживать в пирогу, не обращая ни на кого больше совершенно никакого внимания. Гоген неловко идёт к своему красному узлу, так же неловко достаёт оттуда свою одежду и начинает одеваться.
ГОГЕН: Простите… Простите… Я сейчас оденусь и уйду… Простите… Простите… Простите…
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Я им пытался всё сказать…
НАСТОЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК С ЛУНЫ: Я знаю.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Меня не слушали.
НАСТОЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК С ЛУНЫ: Да.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Они сами хотели верить…
НАСТОЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК С ЛУНЫ: Они верили.
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Можно мне всего одну просьбу?
НАСТОЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК С ЛУНЫ: Думаете, вы заслужили?
МИКЛУХО-МАКЛАЙ: Это не для меня… Это для них…
Селена, сложив в пирогу всех Тряпичных Кукол-туземцев, увозит пирогу вдаль. За ней следует Маклай, поодаль от них неуверенно и стыдливо пристраивается Гоген. Они все скрываются за горизонтом, оставив одного Ульсона. Ульсон докуривает, подходит к палке с тканью и банками, после чего свет начинает сужаться, и мы видим только Ульсона.
УЛЬСОН: Маклай попросил одного из матросов принести ему верёвку. Середину её он обвязал вокруг талии, а оба конца предоставил своим папуасам. Таким образом, он мог идти вперед, а папуасы воображали, что держатся за Маклая. С таким хвостом, беспрестанно останавливаясь, чтобы отвечать и объяснять туземцам разные предметы, они прошли всю палубу. Пушки пугали их: они отворачивались и переходили к другим предметам. Что их особенно поразило и вместе с тем заинтересовало — были два небольших бычка, взятых как живая провизия для команды; они не могли наглядеться на них и просили подарить им одного. Спросив название, они старались не забыть его, повторяя: «бик, biк, biк». Спустились вниз, в кают-компанию; большие зеркала, в которых они могли видеть нескольких человек сразу, очень понравились им. Фортепиано, которое Маклай назвал «ай-боро-русс», не только обратило их внимание, но одному из них захотелось даже самому попробовать его.. На палубе одному из туземцев захотелось вновь посмотреть быков; он обратился к Маклаю, но, забыв название «бик», стал спрашивать о «большой русской свинье». Не поняв его, Маклай отвечал, что никакой свиньи на корвете нет; тогда, чтобы более точно назвать животное, он прибавил, что хочет видеть «большую русскую свинью с зубами на голове». Один из товарищей его подсказал ему «бик», и они все хором затянули «бик», «бик». Видя, что они достаточно освоились с палубой, Маклай высвободился из петли и предоставил им свободно ходить по ней. Перед отъездом Туй просил сказать ему, через сколько месяцев Маклай вернётся в Гарагасси. Даже и теперь, уезжая после пятнадцатимесячного пребывания, он не мог сказать «много», так как этого слова Маклай до сих пор не узнал, почему ответил «навалобе», что значит приблизительно: «со временем».
2026 г.
