Алексей Бухаровский
ОГАРКИ
Действующие лица:
Подросток — 15 лет, но выглядит на 12
Танкист — сколько лет ему, по виду и не сказать
Бабы в очереди — разные
Картина первая и единственная
У обшарпанного здания, чьи ядовито зелёные стены местами покрыл такой же зелёный мох, стоит очередь. Выцветшая вывеска «ХЛЕБ» не радовала глаз, но людей в очереди было много, все желали поскорее отоварить свои карточки. Шёл 1944 год.
По деревянным тротуарам застучала чья-то нехитрая обувка. В очередь влетел подросток в засаленном ватнике с подвёрнутыми рукавами, на ногах его были брезентовые ботинки с деревянной подошвой, носить такие ещё то удовольствие. Зато на голове красовалась кепка, новенькая суконная, с сатиновым подкладом и дерматиновым подтулейником.
Подросток. Кто крайний?! Быстро очередь идёт?!
Бабы в очереди забурчали что-то вроде: «За обед поспеешь, а нет, так в столовой заводской отоваришься. И чего бегает? Опоздает же, вот мастер-то с него спросит, не упустит!». Трудно понять, чего эти бабы ворчали, то ли сочувствовали пареньку, то ли ругали его за разгильдяйство. Хотя почём они знали, кто он и откуда. Но они знали, парнишка заводской. Глаз у этих баб намётан.
Подросток. За вами буду.
По тротуарным доскам загрохотало. Звук этот было ни с чем не перепутать. К магазину катился инвалид. В ровной, аккуратно оббитой железом коробке с подшипниками вместо колёс к очереди причалил безногий. Примечательно было то, что на голове его был танковый шлемофон, армейский, фронтовой. Да не это, конечно, главное было в нём. Не это. Совсем не это. Лица на инвалиде не было. Вот в самом прямом смысле. Белый такой блин с двумя прорезями глаз без век и, понятно дело, без ресниц и бровей. Нос не нос, кнопка какая-то, только ноздри — две чёрные точки, да безгубый рот, в котором блестели два ряда железных зубов. Бабы, увидев его, вздрогнули, начали поправлять на лицах платки, отворачиваться. Старухи тайком перекрестились. Инвалид, оглядев очередь, впился глазами в подростка и задорно выкрикнул.
Инвалид. За тобой что ли, паря, мне держаться?!
Подросток. Ага.
Среди баб пошёл ропот. Типа, пропустить бы инвалида надо, чего ему маяться? Но инвалид, услыхав такие разговоры, упредил сердобольных.
Инвалид. Ничё, ничё! Погода нынче хорошая! Погуляю маненько!
Лицо, вернее то место, где когда-то было лицо, действительно, напоминало блин. Кожа была неестественно белой, бугристой, местами с подтёками, как у стеариновой свечки. Подросток с любопытством разглядывал инвалида и заключил, что инвалид — не пропойца. Безногих в Тагиле было полно, они всё больше жались к питейным заведениям. Там калеченым частенько наливали сочувствующие граждане. Давали мелочь. Угощали воблой и хлебцем. Воняло от таких инвалидов перегаром и мочой. Часто передвигались они прямо на жопе, натянув на культи свои рогожу или холщёвый мешок. Этот инвалид был иного рода. Складный. Аккуратный. Пахло от него одеколоном. Тележка прям мастерски сбита, и на руках — подушки для того, чтобы отталкиваться при езде, и не абы какие, на ремнях для полного удобства.
Инвалид. Заводской?!
Подросток. Я-то? Ага.
Инвалид. С танкового?
Подросток. Ага.
Инвалид. Сводку сегодняшнюю слушал?
Подросток. Громим! К Нарве подходим! Уничтожили немецкий полк и улучшили свои позиции.
Инвалид. Так их, фрицев! Закурим по этому поводу!
Инвалид достал папиросы из внутреннего кармана своей телогрейки, и тут подросток разглядел, что у инвалида на левой руке было всего четыре пальца, и то — обрубыши, большой палец отсутствовал, зато на правой руке большой палец красовался в гордом одиночестве.
Инвалид. Угощайся!
Подросток. Не. Я некурящий.
Инвалид. При горюче-смазочных служишь? Не куришь, значит? Это правильно. Плохая привычка. Я вот, видишь, курил! И чем кончилось?!
Инвалид залился звонким хохотом, демонстрируя свои стальные зубы.
Подросток. Где вас так?
Инвалид. Под Курском. Я мехвод. Аккурат под меня снаряд прилетел. Ноги зажало. Соляра хлещет. Как пыхнет! Думал, всё! Но обошлось. Вытащили. Потушили.
Подросток. А я испытатель. С пушки стреляю.
Инвалид чуть не выпрыгнул из своей модной коляски от радости.
Инвалид. Так ты, считай, тоже танкист?! Братуха!
Инвалид протянул подростку свою правую руку с одиноко торчащим пальцем, и они скрепили своё танкистское братство долгим рукопожатием.
Подросток. Солярка если загорится, хрен потушишь. Полтонны топлива в восьми баках — это не баран начхал. Катки чугунные плавятся.
Инвалид. Верно. Видал, как меня подплавило! Зато живой!
Инвалид вынул из накладного кармана модную латунную зажигалку. Подросток, было, хотел помочь ему прикурить, но инвалид, отмахнувшись, ловко крутанул колёсико, и кремний дал обильную белую искру, запалив фитиль. Смакуя процесс, инвалид неспешно закурил, проворачивая в вставных зубах папироску, поджигая табак равномерно по всей окружности.
Инвалид. Какими снарядами стреляешь?
Подросток. Всё как положено. Бронебойным, картечным, осколочно-фугасным, шрапнелью.
Инвалид. Ай, молодца! Мажешь, небось?
Подросток. Вот ещё! Я за год так приноровился, один в один сделать могу. Только вот газы пороховые, мать их, горло шибко дерут. На кашель меня срубает. Я оттого и не курю. Лёгкими слаб.
Инвалид. С рождения хворый?
Подросток. Не. Когда с Ленинграда эвакуировали, машина наша под лёд провалилась.
Инвалид. Так ты блокадник?
Подросток. Ага.
Инвалид. Ох! И натерпелся ты, паря…
Подросток. Поначалу-то ещё ничего было, а зимой вовсе худо стало.
Инвалид. Родичи-то спаслись?
Подросток отрицательно помотал головой.
Подросток. Не-а. На отца в первый месяц похоронку получили, а мама… Мама уже от голода.
Инвалид. Хорошо, что хоть сил хватило из полыньи вылезти.
Подросток. Так не хватило. Машина медленно так в воду погружается, понимаю, что потону сейчас, а сделать ничего не могу. Сил пошевелиться не было. Вот. Почти что утонул. Из воды меня уже вынули и в другую машину пересадили. Оттого и пробрало холодом насквозь. Всю дыхалку льдом сковало. Долго в больнице после лежал.
Инвалид. Жуть какая. Мороз прям по коже.
Подросток. Как на поправку пошёл, в ФЗУ определили.
Инвалид. В учениках, значит, ходишь?
Подросток. Здрасьте! Я обученный уже! Полная рабочая! Во! Восемьсот грамм!
Подросток с гордостью продемонстрировал хлебную карточку.
Инвалид. Законно! А меня, вишь, подлатали в госпиталях-то, и на вольные хлеба. Пенсия, конечно, есть, всё честь по чести, но в деревню я возвращаться не стану.
Инвалид замолкает, вспоминая родной дом.
Инвалид. А в деревне у нас хорошо. Особенно в покос. Жара. Трава свежескошенная сок даёт, прям дурманит. Я этот запах с малолетства помню. Косы, знай только, ширк, ширк. А то ещё бабы песню заведут. Протяжно так. Душевно.
Подросток. А я вот помню, как мамина помада пахла. Розами, розами она пахла! Мама у меня красивая была. Артистка. На сцене пела. И танцевала.
Инвалид. Да ну!
Подросток. Да! Она даже в Ленинградском мюзик-холле работала. Чечётку била. Как начнёт! Глаз не оторвать!
Подросток, весело подпрыгнув, демонстрирует несколько элементов степа. Благо, обувь у него для этого подходящая. Подошвы деревянные, стучат, как надо.
Подросток. В блокаду мы всю мамину помаду съели.
Инвалид. Разве же она съедобная?
Подросток. Съедобная. Мы всё тогда ели. Пока было, что есть.
Инвалид. Дома хорошо. Но не вытянуть мне в деревне. А тут, вроде как, артели инвалидские налаживаются. Я же и зажигалки паять могу, и на прессе работать. Шуму-то я не боюсь. В танке попривык. Там как бахнет, только рот открытым держи, а то оглохнешь!
Подросток. Я тоже…Тоже уже привык! Оно сперва только шибко закладывает, а после уже и не пугаешься даже. И слышно всё, только глуховато малость. Будто бы ухи ладошками прикрыл.
Инвалид. Верно.
Подросток. Я стрелять могу цельными сутками. Руки уже сами всё помнят. Спамши, не спамши, всё одно, дело сделаю.
Инвалид. По десять часов, поди, робите?
Подросток. По двенадцать. А если аврал, и по пятнадцать приходилось. Меня ещё к погрузке привлекают. Глазомер-то у меня хороший, а там танк ровно на платформу ставить надо. Допуск по три с половиной миллиметра с каждого края.
Инвалид. За переработку-то хоть премия есть?
Подросток. А то! Однажды нам после работы в столовой накрыли, всей бригаде. Каждому по полной тарелке макаронов дали с сахарином! Вкуснота!
Инвалид. Я такое не пробовал. Зато, знаешь, однажды случай у нас был. Из боя три дня не выходили. Подъели всё до последнего сухаря. Я чую, откуда-то жратвой пахнет. Ну, прямо кашей с мясом тянет, хоть ты тресни. Командир из люка вылез, в бинокль осмотрелся и углядел-таки. Немчура в лесочке полевую кухню замаскировала. Мы переглянулись, и туда! На всём ходу ворвались в рощицу, те врассыпную, а мы кухню на трос и к себе уволокли! Ох, поели мы тогда! Ох, поели! У них кухня полевая — не как наша, на три отсека поделена, значит. Первое. Второе и третье. Красота!
Подросток. Я картоху люблю мёрзлую. Ежели её кипятком обдать чутка, она прям сладкая. Грызть — одно удовольствие. Главное — зубы не сломать.
Инвалид. А я зараз могу хоть гвозди грызть! Видал, какие зубы себе заимел!
Инвалид озорно хохочет.
Подросток. Это от жары, когда горели, зубы треснули?
Инвалид. Не. Это уже по дороге. Меня же, как из танка вытащили, я сознание потерял. Очнулся. Не вижу ничего. Морда-то от ожогов заплыла. Рук-ног не чую. А меня подбрасывает и подбрасывает. Это нас в полуторку раненых загрузили и в медсанбат отправили. А немец, тварь, из танка лупит прям по санитарной машине. Видно же: крест красный. А он долбит. Санинструктор кричит: «Держись, ребята! Может, выскочим!». Один снаряд рядом рванул, тент снесло. Подбросило, не знаю уж на сколько метров. Вот зубами на кабину и приземлился. Эх! Зубы — что… Вот ноги — жалко.
Инвалид затянулся папироской. Затянулся глубоко, вдумчиво. Немного помолчал.
Инвалид. Хорошо, что вы танков много делать стали. Знаешь, как их на фронте ждут?! Ой, что ты! Только вот чего вы пушки-то такие слабые ставите? Ведь у немцев-то орудия куда дальнобойнее. Вчетверо! Вчетверо, мать их! Я пока к нему подкрадусь, он меня, как в тире, бронебойными за два километра охаживает!
Подросток. Это они новую модель погнали. Тигры. Здоровенные. Но их тоже подбивать можно. Нам такой с фронту присылали для изучения. Если в бок ему дать…
Инвалид. То- то и оно! Я об том и толкую! Маневрировать надо постоянно, чтобы позицию нужную занять. Маловата пушка! Семьдесят шесть миллиметров против Тигра несерьёзно!
Подросток. Так мы же уже на восемьдесят пятую пушку перешли!
Инвалид. Да ну! Давно?!
Подросток. Уж с месяц как!
Инвалид. Вот это — другое дело! Давно надо было!
Подросток. Да мы сейчас столько танков с новой пушкой отправим, кабзда всем Тиграм придёт! У нас даже своё самостийное соревнование есть. Стенд такой в цеху повесили. Кто норму перевыполняет вдвое, тот на самолёте, кто в полтора — тот на танке, кто только норму делает, тот на лошади.
Инвалид. А ежели кто оплошал?
Подросток. На тот случай такой в калоше будет, а ещё хуже — на улитке поползёт!
Подросток смеётся, смеётся громко и долго, пока на него не наваливается кашель. Кашель нехороший, как будто лёгкие наружу рвутся.
Подросток. Только отстающих у нас давно уже нет. Неохота никому ни в калошу попасть, ни на улитку. Все понимают, не в игрушки играем. Фронту танки нужны.
Инвалид. Это хорошо, что понимание есть.
Подросток. Я через три года тоже на фронт пойду. Обучу себе замену и сразу на фронт. Я бы и сейчас пошёл. В военкомате сказали: только по году призыва.
Инвалид. Тебе бы в танковое училище. Да на командира танка выучиться. Я, вот, семилетку всего окончил и на курсы трактористов поступил, с них меня и призвали. А поучился бы с полгода в училище, на фронт уже офицером бы пошёл.
Подросток. А офицером лучше?
Инвалид. Да как сказать. Самостоятельнее. Ответственности во сто крат больше. Там уже за всех отвечаешь, не только за себя. Но и смерть ближе ходит.
Подросток. Как это?
Инвалид. Так экипаж-то всегда под бронёй, а командир с открытым люком на поле боя смотрит.
Подросток. Не положено с открытым же?
Инвалид. В бою не все предписания и наставления работают. Шесть щелей смотровых. Обзор тринадцать градусов, а надо видеть на все триста шестьдесят.
Подросток. Понятно.
Инвалид. А если осколками или пулей не цепанёт, фашисты казнят. Командиров в плен не берут. Был у нас случай. Подбили в роте два танка из десяти. Мы отступили. Немцы к танкам на бронетранспортёрах подкатили. В одном-то весь экипаж погиб, боеукладка сдетонировала. Во втором танке экипаж уцелел. Так фрицы командира за ноги к бронетранспортёрам привязали и надвое разорвали.
Подросток. Суки! Я им отомщу! За всё отомщу! Ничего не забуду!
Инвалид. Вот это верно. Прощать их нельзя. Ни при каких обстоятельствах нельзя. Я даже письмо товарищу Сталину про это написал.
Подросток. Самому Иосифу Виссарионовичу?!
Инвалид. Ему. Написал, чтобы не верил он немчуре. Когда они мира запросят, на их уговоры не поддаваться. До конца их бить, до Берлина до самого. И чтобы после войны они только на лошадях пахали.
Подросток. Отчего же только на лошадях?
Инвалид. Да чтобы не получилось, как в первую мировую. Им же запретили оружие делать, а после слабину дали, вот и получили новую войну. Я так полагаю, они после нашей победы начнут тихохонько трактора делать: для посева, мол, они необходимы. Землю, мол, пашем, и не придерёшься. А там втихую и танки клепать станут. Так что никак нельзя им этого допускать. Пусть на лошадях пашут!
Подросток. Верно!
Инвалид. А ещё во всей Европе надо наших людей в управление поставить. Вот кончим войну, и в каждый город главным — нашего генерала. Ты вот думаешь, мы с Германией одной воюем? Вся Европа против нас.
Подросток. Прямо все?
Инвалид. Все! Я в госпитале пока лежал, со студентом одним познакомился. Умнейший парень. Только вот в первом же бою на мину наступил. Ногу ему оторвало до колена, но он не ропщет: говорит, дальше учится пойду. В науке, говорит, и одной ногой широко шагать можно. Вот он мне на всё глаза-то и открыл. Через что Гитлер силу набрал? Он же как паук, одну за другой к себе эти страны притянул и на себя работать заставил. Они и самолёты, и танки ему дают, и вместе с немцами против нас в бой идут. Всё почему?
Подросток. Почему?
Инвалид. Не могут они пережить, что есть такая русская земля! Хоть под Гитлером, но нас укусить норовят. На всё готовы ради нашей погибели! Ты вот это крепко запомни, нет у нас среди них друзей, они только силу уважают! Дашь слабину, сожрут!
Подросток. Запомню.
Инвалид, разволновавшись, расстегнул ворот гимнастёрки. Шея под воротом, как и лицо танкиста, была в ожоговых шрамах. Подросток с сожалением оценил увечья собеседника.
Подросток. Долго заживали?
Инвалид. Ты про что?
Подросток. Про ожоги.
Инвалид. Да с год, наверно. Хорошо, что стрептоцид изобрели. Без него бы хана. Да ты не смотри, что рубцов полно, это жизни не помеха. Вот в госпитале я на такие ранения насмотрелся, не приведи Бог. Когда пуля нижнюю челюсть сносит, к примеру. Язык на груди висит, и слюни, как с крана, льются. До конца жизни через шланг питаться. Вот горе, так горе. А то ещё бывает, попадёт человек под миномётный обстрел или бомбёжку. Осколочек один, малюсенький кусочек железа, в спину прилетит, и привет. Тело как мёртвое. Лежит человек годами на кровати. Целёхонький! И всё, что может, — это глазами хлопать, да разговаривать. Ни рукой, ни ногой не шевельнёт.
Подросток. Лучше бы сразу насмерть.
Инвалид. А про то не нам решать. Каждому своё определено. Остался в живых, будь любезен, живи! А кто пялится или жалеет меня, так я к этому привыкший и внимания не обращаю. Тут девчонки молодюсенькие с фабрики шли. Подсобили мне через лужу перебраться. Я им говорю: А вы куда, красавицы, идёте? Они говорят: на танцы. Я им: возьмите меня с собой! Они ржут, кричат: какие танцы тебе, огарок?! Не со зла кричат, так, для смеху. А я и не обижаюсь. Лучше смеяться, чем горевать. Так, нет, браток?!
И тут инвалид снял со своей головы танкистский шлемофон, чтобы утереть рукавом пот со лба. Из-под кожаного шлема на свободу вырвалась непослушная копна кудрявых рыжих волос. И только сейчас подросток понял, что собеседник его — такой же молодой парень, как и он, может, на три – четыре года постарше. Сердце его внезапно защемило. Он присел, чтобы уровняться с инвалидом в росте.
Подросток. Ладная у тебя тележка.
Инвалид. Сам делал.
Подросток. И подшипники хорошие.
Инвалид. Так я же их смазываю каждые три дня. Чтобы не заржавели. Всё, как положено. Техника особой заботы требует. Эх! Как я танк свой наладил. Ты бы слышал. Он у меня пел, а не тарахтел. Послушный был, понимающий. Сколько раз нас спасал. Эх! Жаль мне его, прям до слёз!
Подросток. Танк?
Инвалид. Конечно. Он же как родной мне был.
Подошла очередь за хлебом. Бабы кликнули подростка. Он наскоро отоварил карточки и, прижимая к себе хлеб, снова присел на корточки перед инвалидом.
Подросток. Счастливо.
Инвалид протянул к нему обе калеченные руки и пожал на прощание руку паренька.
Инвалид. А ты, паря, на фронт не спеши. Может, и без тебя успеют эту гадину добить?
Подросток. Нельзя без меня. Я им … я им …
Паренёк еле сдерживал слёзы. Ему хотелось крепко обнять инвалида и многое ему рассказать. Но он сдержался. Кашель снова стал рваться наружу из его изувеченных лёгких. Да и бабы из очереди и так уже тихо плакали. Поскуливали, утирая глаза, кончиками своих выцветших платков.
Инвалид. Беги. А то опоздаешь. Там танки уже в очередь собрались. Только тебя и ждут.
Подросток выпрямился, и, не оборачиваясь, побежал, гулко стуча деревянными подошвами своих ботинок. В те годы таких людей, как этот паренёк и инвалид, было много. Не щадя своей жизни, они сжигали её на фронте и в тылу. Кто-то сгорал дотла, кто-то превращался в огарок. Огарки, они думали, что эта война станет последней.
Конец
Екатеринбург 2025 год
