Алексей Бухаровский
ОТПУСК ПО РАНЕНИЮ
(по мотивам одноимённой повести В.Л. Кондратьева)
Действующие лица:
Володя — 21 год
Мать — 50 лет
Юлька — 18 лет
Сергей — 28 лет
Тоня — 20 лет
Степанова — 35 лет
Продавщица — 25 лет
Женщина из очереди — 40 лет
Женщина в чёрном платке — 40 лет
Инвалид — 40 лет
Игорь — 21 год
Швейцар — 50 лет
Официантка — 20 лет
Старший лейтенант — 40 лет
Мужик в кепке — 35 лет
Солдат — 40 лет
Буханов — 20 лет
Девица — 20 лет
Парень — 20 лет
Действие первое
Картина первая
Утро. По московской улице, широко шагая, идёт лейтенант. Сразу видно, что он недавно с передовой: засаленный ватник в бурых пятнах, видавшая виды, бесформенная, прокопчённая у костра шапка, такие же штаны, вещмешок через плечо, сбитые о просёлочные дороги, размоченные дождями кирзачи. Левая рука забинтована, висит на грязной перевязи, бинты жёлтые, в пятнах крови и гноя. Да дело даже не в его неприглядной одежонке, формой-то её язык не поворачивается назвать, вся фигура молодого лейтенанта — сутулость, походка, резкие дёрганые движения — выдают в нём человека, далёкого от штабного паркета. Окопная жизнь намертво отпечаталась на этом лейтенанте, заклеймив его лаконичным и недоступным для понимания несведущих, званием — фронтовик.
Володя (бормочет себе под нос). Грязный! Грязный я для них! Они-то наряженные с иголочки …Едуть на трамвайчике! Тьфу!
Лейтенант смачно плюёт. Пинает ногой воздух.
Володя (орёт). Тебя бы к нам! На передок! Интеллигенция паршивая! Брезгают они! Сука! Сука тыловая!
Лейтенант, подойдя к подъезду, рывком открывает дверь, взлетает по лестнице на третий этаж и замирает у входной двери квартиры, не решаясь позвонить в дверной звонок.
Володя (мысли вслух). Неужели я дома? Дома? В Москве? Неужели это не сон? Неужели я жив?
Раненая рука предательски заныла, да так, что в глазах потемнело. И снова нахлынули воспоминания того самого, последнего боя. Звуки артподготовки, стоны раненых, запахи пороха и крови.
Картина вторая
Комната, маленькая, тёмная, заставленная незатейливой мебелью, заваленная холщёвыми мешками. Лейтенант стоит посредине её, не шелохнувшись. К его груди крепко приникла невысокая пожилая женщина в платке. Она обняла его так, как будто боялась выпустить из своих рук, как будто он мог запросто исчезнуть, испариться, словно призрак, и она цепко держала его и, прильнув к нему всем телом, слушала, как под грязным ватником стучит сердце сына.
Мать. Ты живой?! Живой! Ты живой, Володенька!
Женщина нерешительно заглянула в глаза лейтенанту.
Мать. Господи, что с тобой сделали!
Володя. Живой, мама… Только очень грязный.
Лейтенант осторожно отодвигает женщину от себя, аккуратно расцепляя её пальцы. Снимает вещмешок. Одной, здоровой рукой силится снять с себя ватник.
Мать. Я помогу тебе!
Володя. Нет. Не надо… Я сам.
Ватник падает на пол, женщина пытается его поднять. Но лейтенант ловко подхватывает ватник.
Володя. Куда бы… Куда бы его убрать?
Мать. Давай я в чуланчик отнесу?
Володя. Ага. Я сам. Сам отнесу.
Лейтенант выходит из комнаты. Возвращается уже без ватника.
Мать. У тебя тяжёлое ранение, сынок?
Володя. Нет.
Мать. Значит… Значит, ты не надолго?
Володя. Да. Ненадолго.
Лейтенант садится на диван. Теперь без ватника на гимнастёрке видна новенькая блестящая медаль.
Мать. У тебя награда? За что, сынок?
Володя. За войну, мама… За войну.
Мать. Я понимаю, но ведь чем-то ты её заслужил?
Володя. Там, где я был, мама, все заслужили, только награды давать было уже некому.
Мать. Отчего же так? Почему некому?
Лейтенант молча пожимает плечами. Хмурится.
Володя. Мама, у нас водки нет?
Мать. Нет, Володя. Но я сейчас сбегаю по соседям. Найдётся у кого-нибудь, мне не откажут…
Женщина суетливо накрывает на стол, вытаскивая из потаённых шкафчиков еду.
Мать. Вот. Садись, Володя. Кушай. Я сейчас, я к соседям.
Лейтенант садится за стол, берёт в руки картошку, сваренную в мундире, медленно чистит её. Мать выходит из комнаты, но скоро возвращается, радостно взволнованная, в её руках бутылка водки.
Мать. Вот. Сразу дали, без разговоров, как узнали, что ты приехал.
Она ставит бутылку на стол.
Володя. С едой, значит, у вас не так уж и плохо.
Мать. Плохо. Очень плохо, Володя. Крупа совсем кончилась. Картошку на рынке прикупила, а она аж девяносто рублей килограмм. Мне пришлось продать серебряную ложку. Ну а шпроты — это я ещё с довоенных времён хранила.
Лейтенант лезет в карман гимнастёрки и вытаскивает толстую пачку небрежно сложенных купюр, вместе с деньгами на стол падает и солдатский медальон «смертник» (такие предписывалось носить на шее, в эбонитовом корпусе пенала лежали бумажки с именем бойца и адресом ближайших родственников).
Володя. Вот деньги, мама. Тут много. Три мои лейтенантских зарплаты.
Мать (присаживаясь за стол). Спасибо, сыночек. Только… Тут не так уж и много, как ты полагаешь.
Володя. Две тысячи — не много?
Мать. Да, Володя. Дороговизна страшная.
Женщина тянется рукой к медальону.
Мать. Это и есть медальон, который прозвали «смертник»?
Лейтенант, взяв медальон со стола, прячет его в карман гимнастёрки.
Володя. Это не мой.
Мать. А чей?
Володя. Товарища одного. У нас с ним уговор был: зайти к родным, если… В общем, я должен сходить по адресу, который там записан.
Мать. Твой товарищ погиб? Тогда, конечно, нужно сходить.
Лейтенант привычным движением открывает бутылку водки.
Мать. Я сейчас рюмочку принесу.
Володя. Не нужно.
Лейтенант опрокидывает бутылку в кружку, что стоит на столе, и залпом, не поморщившись, выпивает водку, словно воду.
Володя. Хотел сразу, с вокзала сходить, ну чтобы не откладывать на потом… Но в трамвае от меня все шарахались, пришлось вылезти, чтобы не связываться с этими чистоплюями. Сволота тыловая.
Лейтенант продолжает медленно чистить картошку.
Мать. У тебя очень странные глаза, Володя.
Володя. Так я же выпил.
Мать. Нет. Ты с такими пришёл. Они очень усталые и какие-то пронзительно пустые. Такие пустые, что мне страшно в них глядеть. Почему ты ничего не рассказываешь?
Володя. Что рассказывать, мама? Просто война…
Мать. Вы голодали?
Володя. Да нет… Нормально. Только вот странно есть вилкой.
Лейтенант, взяв вилку со стола, улыбается.
Мать. Ты, наверное, хочешь увидеть Юлю?
Володя. Нет. Пока нет.
Мать. Как ты уехал, она почти каждый день прибегала ко мне. Мы вместе ждали твоих писем, вместе читали… По-моему, Володя, в том, что она так долго не писала тебе, нет ничего серьезного. Просто глупое, детское увлечение. Она совсем еще девчонка. Вы должны увидеться, и ты… ты должен простить её.
Володя. Простить? За что? Это всё ерунда, мама.
Мать. Ты так полагаешь?
Володя. Угу…Ты не знаешь, где Сергей?
Мать. Сережа в Москве. У него же белый билет после ранения на финской… Ему я очень обязана, Володя. Он устроил меня надомницей. Видишь, я шью красноармейское белье и получаю рабочую карточку. А до этого целый месяц была без работы. Наше издательство эвакуировалось, ну, а я не поехала. Все время думалось… вдруг ты попадешь каким-то случаем в Москву…
Лейтенант оглядел мешки, разложенные по комнате. Подтянул один из них к себе. Заглянул внутрь.
Володя. Кальсоны?
Мать. Да.
Лейтенант одобрительно покачал головой. Налил себе ещё водки и также молча выпил.
Володя. Я пойду, помоюсь и прилягу.
Мать. Конечно, сынок, в колонке вода уже, наверное, нагрелась.
Лейтенант встаёт из-за стола.
Мать. Тебе нужно отдохнуть, Володя. А если Юля придёт…
Володя. Пока я никого не хочу видеть, мама. И Юльку тоже.
Лейтенант закрывает глаза. Проваливается в темноту. Сон его нервный и настороженный. В голове сами собой появляются звуки боя. Звуки перерастают в оглушительный гул, сплетающийся из разрывов снарядов, свиста пуль, стонов раненых. Этот гул перекрывается осипшим криком комбата: «Вперёд!». Снова слышны разрывы снарядов. Вкрадчивый тихий голос сержанта, обращённый к нему: «Командир. Давай балочкой пройдём, там укрыться можно». Сон прерывается звонком в дверь. Лейтенант вскакивает, садится на диване.
Юлька (ещё не войдя в комнату). А я задержалась, думаю: успею до комендантского часа или нет, но троллейбус быстро пришёл. Я думаю: тогда зайду!
Девушка заходит в комнату и вдруг видит перед собой Володьку.
Юлька. Ой! Во… Володя! Володька… ты?! Господи, так и умереть можно. Твоя мама ничего мне не сказала… Ты! Ты когда приехал?!
Володя. Утром.
Юлька. Ты ранен? Ранен? У тебя медаль? Я знала, что ты будешь хорошо воевать… Ой! Господи, что я говорю… Я не о том… Володя… Ты надолго?
Володя. Ну, проходи, раз появилась. Нечего в дверях стоять. Косички состригла? Губы красишь?
Лейтенант, встав с дивана, подходит к Юльке, девушка смущённо опускает глаза в пол, робко поднимает их, смотрит на Володьку.
Володя (сухо протянув ей руку). Проходи. Присаживайся. Рассказывай, как жизнь, чем занималась, пока я твои письма ждал?
Юлька. Володя, это… Это была ошибка и огромная глупость с моей стороны. Я… Я увлеклась одним человеком. Сразу хочу тебе сказать, у нас с ним ничего не было.
Володя. А хоть бы и было. Ты свободный человек.
Юлька. Я тебя не обманываю. Не знаю, как это получилось. Глупо. Глупо и стыдно. Я принесу тебе такую черную тетрадочку, это мой дневник, там все описано, и ты… ты поймешь. Ты прочитаешь и поймёшь…
Володя. Это лишнее.
Юлька. Поверь мне, ничего не было. Только…Только несколько раз обнимались и целовались. Прости.
Володя. Да всё правильно. Нас там костлявая всё приобнять пытается, а вас тут фраерки тыловые по углам зажимают!
Юлька. Это была глупость, Володя, страшная глупость…И, к сожалению, не единственная глупость, которую я совершила.
Володя. Что ещё ты натворила?
Юлька. Сейчас я не могу… не хочу об этом говорить. Вдруг ты меня убьёшь?
Володя. Я что — похож на Отелло?
Юлька. Ты знаешь, да. Похож.
Девушка суетливо достаёт из сумочки папиросы и спички. Уверенно закуривает.
Володя. Это ещё что за новости? А ну, брось!
Юлька. Я, Володя, уже давно курю. С начала войны.
Володя. Брось! Смотреть противно!
Девушка глубоко затянулась, затем отложила папиросу в пепельницу, что стояла на столе.
Володя. Куришь, а чему ты ещё научилась с начала войны?
Юлька. Больше ничему.
Володя. А то вон водка, может хряпнешь?
Юлька. Я не пью. Но… налей мне немного. Мне надо прийти в себя.
Володя. Бить тебя некому.
Лейтенант, взяв рюмку из буфета, наливает девушке водку. Юлька выпила, морщась.
Юлька. Я… Я, Володя, должна тебе сказать…
Володя. Говори.
Юлька. Право и не знаю, с чего начать… Ты разозлишься.
Володя. С чего ты взяла?
Юлька. Я знаю. Ты разозлишься, но ты должен меня понять и простить.
Володя. Говори уже!
Юлька. Завтра. В двенадцать. Мне нужно прибыть в военкомат. С вещами.
Володя. Какой, к чёрту, военкомат?! Ты сдурела что ли?!
Юлька. Я же не знала, не знала, что ты приедешь. Я хотела быть с тобой на фронте… С тобой.
Володя. Дура! Ты — дура! Ты хоть представляешь, что такое война?! А для девчонок… Ты дура! Там фронт! Там убивают! Там… Ты дура! Ты понимаешь?! Что ты наделала?!
Юлька. Я же хотела, чтобы мы вместе… Чтобы вместе…
На крик в комнату вбегает мать Володи.
Володя. Мама! Мама, ты представляешь, что эта дура устроила?! Знаешь, чего она отчебучила?!
Мать. Да что случилось-то?
Володя. Завтра! Завтра ей в армию!
Девушка плачет, обращается к матери Володи.
Юлька. Откуда же я знала, что он приедет. Я же, наоборот, хотела, как лучше… Я же к нему на фронт хотела…
Мать. Господи! Как же это, Юля? Володя только приехал… Вы уезжаете… И вообще…
Лейтенант закуривает.
Володя. Нашла место для свиданий! Ко мне она собралась! Ты…
Лейтенант нервно ходит по комнате под тревожным взором женщин.
Володя. Ну не дура ли?!
Мать. Володя. Успокойся.
Володя. Я спокоен! Не! А чего! Пусть отправляется! Пусть! Видать, по рукам пойти захотелось! Тебя там ждут! Дни прям считают! Когда же нам дурочку московскую, свеженькую привезут! Да там… Да там такое с тобой сделают!
Мать. Володя…
Володя. Что, Володя?! Что, Володя?! Я там был! Я знаю, о чём говорю!
Юлька (сквозь слёзы). Моя мама правильно про тебя говорила. Ты очень трудный мальчишка.
Володя. Мальчишка?! Мальчишка?! Я мужик теперь! Я в атаку по три раза за день ходил! Я такое видел за эти месяцы, чего за сто лет не увидишь! Чего ты ревёшь, дура! Посмотри на меня! Подними глаза-то!
Лейтенант вплотную подходит к девушке.
Юлька. Скажи, что там было? Почему ты молчишь? У тебя такие глаза…Господи… Господи, что я наделала. Мне почему-то стало сейчас так страшно. Ужасно страшно. И я больше не хочу… Я не хочу завтра в военкомат.
Володя. Я даже не пойду тебя провожать. Так и знай.
Юлька. Зачем ты так? Не мучай меня. У нас и остался-то всего один этот вечер. А завтра ты пойдёшь меня провожать.
Картина третья
Призывной пункт. Рядом с военкоматом толпятся молоденькие девушки с чемоданчиками и вещмешками. Лейтенант держит здоровой рукой чемоданчик Юльки. Девушка стоит рядом, виновато смотрит вниз.
Юлька. Спасибо, что моим не проболтался.
Володя. Про что?
Юлька. Про то, что я добровольно на фронт пошла.
Володя. А ты хотела, чтобы я твоего отца в гроб вогнал? Ты видела? Он как будто лет на десять постарел, руки дрожат, слова вымолвить не может. А мама твоя и вовсе… Только плачет.
Юлька. Володя, хватит. Я тебя умоляю. Не терзай меня.
Володя. Да это ты всех терзаешь… Ты…
Из здания призывного пункта вышел старший лейтенант, мужчина уже в годах. Володька бросил руку к шапке, тот нехотя ответил на приветствие, обвел усталым сочувственным взглядом девчат, вытащил список.
Старший лейтенант. Девчата! А ну, внимание! Надо построиться! Я, значит, щас буду выкликать фамилии, а вы, значит, отвечайте, кого назову! Говорите «Я»! Поняли?!
Юлька выхватила из рук лейтенанта чемоданчик и, пряча слёзы, побежала к остальным. Девушки попытались построиться. Хотели по росту, но у них не получилось.
Старший лейтенант. Абрамова Таня!
Из строя послышалось робкое «Я».
Старший лейтенант. Большакова Зина…
Старший лейтенант выкрикнул фамилий пятнадцать. Ему неизменно отвечали «Я». Все новобранцы были на месте.
Старший лейтенант. Ну что ж. Все тут, значит. А теперь, девушки, попрощайтесь со своими родными и близкими! Прощайтесь, значит.
Юлька, выбежав из строя, прижалась к Володе, ткнулась своими губами в его лицо. Улыбнулась через силу и тут же побежала прочь. Только у крыльца сборного пункта оглянулась на Володьку, всего лишь на одну секундочку оглянулась и помахала рукой.
Володя (махнув в ответ). Пиши!
Тем временем за Володькиной спиной слышались материнские причитания: «Как же ты будешь там, девонька? Господи… Пиши. Как можно чаще пиши. Как время выдастся, так и пиши… Пиши обязательно… Боже! За что это всё с нами?! Боже… Мужикам-то не особенно верь… Бог ты мой, как же отцу твоему пропишу про это? Как… Береги себя, девочка… Прошу тебя, береги… Береги! Береги себя…»
Раздались всхлипы, рыдания. Кто-то из провожающих упал на колени без сил. У Володьки придавило грудь, и он начал кашлять.
Володя. Ну, какие дурёшки, какие дурёшки, как же они там? Наивные… Наивные дуры.
Мимо, не торопясь, понурив голову, проходил старший лейтенант. Володя обратился к нему по-свойски.
Володя. Слышь! Старшой! Куда их сейчас? Я, понимаешь, только по ранению в отпуск… Вчера только и пришёл, а моя такое вот учудила. Такой вот номер выкинула.
Старший лейтенант. Да. Дела. В Москве они пока, значит, обучаться будут. Запасной полк, значит, на Матросской Тишине. Знаешь, поди? Недалеко от Сокольников.
Володя. Знаю, конечно!
Старший лейтенант. Сам-то надолго?
Володя. Да хрен его знает? Не был ещё на комиссии. Думаю, месяц. Не больше.
Старший лейтенант. Ну, а их-то пока обучат… Пятое-десятое… Пока, значит, присягу примут. Может, и три месяца, значит … Так что в увольнение будет прибегать… Ты не теряйся там, значит!
Володя. Будь спок, не растеряюсь!
Картина четвёртая
Володя шёл по улице, перед глазами стояла Юлька, грустная, заплаканная. Он понимал, что сейчас уже ничего не попишешь, и что его вины тут нет, но на душе, на душе было невероятно тоскливо и скверно. Проходя мимо одного переулка, он заметил длинную очередь. От нечего делать подошёл и поинтересовался.
Володя. За чем очередь?
Женщина из очереди. Водку без талонов дают.
Володя. А сколько она стоит без талонов?
Женщина из очереди. Вы что, с неба свалились?
Женщина обернулась и осмотрела Володьку, зацепилась взглядом на раненой руке.
Женщина из очереди. Простите, вы, наверное, недавно в Москве, тридцать рублей бутылка.
Володя. Дешёвка! Я в деревнях за самогон пятьсот платил.
Женщина из очереди. Так на рынке у нас столько же берут. Мы стоим-то, думаете, чтоб выпить? Нет. Ну, мужики, те, конечно, в себя вольют, а мы, женщины, только посмотрим и на рынок… Жить-то надо! Вот и приторговываем.
Володя. Пожалуй, я тоже встану.
Женщина из очереди. Так вас, раненых да инвалидов, через пять человек ставят. Идите вперед, как увидите калеку какого, отсчитывайте от него пять человек и становитесь… Вас пустят! Привыкли, небось, на фронте к наркомовским граммам?
Володя. Да не очень-то.
Очередь была длинная, но инвалидов стояло только трое. Двое на костылях, и один с рукой на черной косынке. За ним-то и встал Володька, отсчитав, как полагалось, пять человек. Очередь побурчала, но потеснилась, пропустив его.
Женщина в чёрном платке. Наши-то уже головы сложили, а эти отвоевались, живыми вышли, а им ещё льготы разные.
Женщина из очереди. И не стыдно тебе? Кому пожалела? Им-то теперь забыться надо хоть на миг, отойти мыслями от войны этой проклятой…
Володя. Я, бабоньки, не отвоевался! Я на месяцок только, и обратно — добивать фрица.
Женщина из очереди. Ну вот, в отпуске человек, а ты…
Женщина в чёрном платке. Добивать, говоришь? Что-то не больно вы его бьете, солдатики. Пока он вас кроет.
Инвалид. Эй! Ты эти разговорчики брось!
Какой-то инвалид, стоявший в очереди, с правой рукой на косынке резко осадил недовольных, а затем подошёл к лейтенанту.
Инвалид. Давно, браток, с фронта?
Володя. Только вчера прибыл.
Инвалид. Слыхала, язва? Человек, можно сказать, только из боя вышел, а ты хвост поднимаешь. На кого? Небось, сама-то для спекуляции за водкой-то стоишь?
Женщина в чёрном платке. Конечно, глаза наливать, вроде вас, не буду! Мне дитёв кормить! Понял?!
Инвалид. Ладно, кончаем базар. Закурить у тебя, лейтенант, не найдется? Ты извини, что я тебя на «ты», по-свойски, по-фронтовому. На каком участке лиха хватил?
Володя достал папиросы и протянул их инвалиду.
Володя. Из подо Ржева я.
Инвалид. Калининский, значит… Медаль-то за что?
Володя. За разведку.
Инвалид. Понятно. А меня под Смоленском шарахнуло еще осенью. Я уж месяц, как в Москве, а то все по госпиталям разным валялся. Нерв у меня перебитый. Видишь, как пальцы скрючило — не разогнуть. Пока на полгода освобождение дали. Но вряд ли рука разойдется. Обидно, что правая — рабочая. В общем, видать, отвоевался…
Володька с интересом слушал инвалида, прислушивался и к разговорам в очереди. Они шли разные, кто о чем. И о том говорили, как карточки в этот месяц удалось хорошо отоварить, и о том, как в деревню ездили без пропуска менять вещички на картоху, и о том, что соседка две похоронки сразу получила — на мужа и на сына, и о том, что самое страшное позади — зима прошла, что теперь полегче в тепле-то будет… Колхозничков поругивали за сумасшедшие цены на рынках… И радовались, что налетов немецких совсем мало, и, дай Бог, больше к Москве не допустят… О многом еще говорили в очереди, но плыли эти разговоры спокойно, без особого уныния и паники, а главное, без страха. А ведь немец-то пока ещё так близко от города. Но чувствовалась и вера, и убежденность — то, что случилось прошлой осенью, больше не повторится.
Инвалид. По две бутылки дают. Щас отоваримся. Ты это… Побалакать не желаешь, лейтенант? О многом порасспросить тебя хочется.
Володя. Давай поговорим.
Картина пятая
Затолкав в карманы водку, Володя зашагал за суетливым инвалидом по знакомым улицам. То и дело на их пути оказывались воронки от многотонных немецких бомб и разрушенные дома. Так, обходя молчаливые свидетельства войны, они подошли к пивной, где ничего не напоминало ни о бомбёжках, ни о фронте.
Инвалид. С пивом в Москве порядок, и по довоенной цене — два двадцать кружечка, почитай, даром. Ну, очередя, разумеется, но нас, инвалидов, как везде, через пять гавриков вперёд пускают. Но всё равно постоять надо. Зато дорвешься — и сиди себе, попивай всласть… Иной раз кружек десять в себя вольешь — и сыт, и пьян…
Взяли по три кружки.
Инвалид. Тебя как звать, лейтенант?
Володя. Володька.
Инвалид. А меня Николай, да все вон Егорычем кличут. Ты пей. Пей. Отвык, поди, от пива-то?
После двух кружек пива инвалид разомлел и начал, не торопясь и обстоятельно, разговор.
Инвалид. Ну, как фриц поживает?
Володя. Фриц пока лучше нашего поживает.
Инвалид. Чего-то мы прохлопали с этой войной. Небось, товарищу Сталину много липы подсовывали. Обманывали его начальнички. Да и не без вредительства было. Вон танки-то и самолеты-то и вышли на бумаге только… Знаешь, как он летом пёр? Ох, как пёр! Я ж с самого запада драпал. Понимаешь, только мы кой-какую оборону организуем, а он, сука, обтекает нас с флангов — и в кольцо…
Володя. Как сейчас-то живешь?
Инвалид. Как живу? Моя жизнь теперича, можно сказать, пречудная… Пенсии мне положили по третьей группе триста двадцать рубликов, выдали карточку рабочую и к спецмагазину прикрепили — к инвалидному. Там и продукты получше, и сразу за месяц можно все отоварить… Ну, пенсия эта, сам понимаешь, — только паек выкупить. А пайка этого, сам увидишь, на месяц, тяни не тяни, никак не растянешь. Его в три дня улопать можно, за исключением хлеба, конечно… Вот так… Если хочешь жить — соображай. Вот и соображаешь. Бутылку одну я, конечно, употреблю, а вторую — на базар, как те бабоньки, что в очереди стояли. За пятьсот, может, и не продам, долго стоять надо, а за четыреста верняком… Вот на них-то тебе и килограмм картошечки, вот тебе немного маслица или сальца… Вот так, браток. Понял? Угости ещё папироской.
Володя. Держи. Может, в запас дать?
Инвалид. Нет, спасибо. Махорочки куплю на базаре. Повторим? Ты пивка, небось, давно не пивал?
Володя. Давно.
Взяли ещё пива. Володька пил с удовольствием.
Инвалид. Ну, как тебе жизнь в Москве показалась?
Володя. Странная.
Инвалид. А я что говорю! Знаешь, я решил жить, ни о чем не думая. День прошел, и слава Богу. Стопку выпил, брюхо набил и на боковую. Главное — живой, а остальное все — мура… Хорошо пивко? Ну, а как, по-твоему, война летом повернется?
Володя. Не знаю… Совсем не знаю.
Инвалид. Попрет он опять. Только где?.. Да, такую силищу обратно повернуть, да до границы дойти, да еще Германию протопать… А жратвы уже нет, а если еще год, два?..
За такие разговорчики на передовой обкладывал Володька марьинорощинским матюгом с блатными присказками, да такими, что грохали бойцы смехом: во дает ротный, откуда такого поднабрался… Но здесь не передовая, да и была горькая правда в словах инвалида. И, вспоминая обезлюденный передний край, понимал Володька: туго нам придется, еще как туго, но по привычке взгляд его построжал.
Инвалид. Ты глаза не пяль, лейтенант. Я теперь вольный казак, ни перед кем тянуться не обязан. Я тебе по-откровенному, по-солдатски, свои мысли высказываю, и нечего таращиться… Ты, небось, надеешься живым из этой войны выйти?
Володя. Не очень-то.
Инвалид. Врешь, надеешься! Без этого ни жить, ни воевать нельзя. Но вот, помяни мое слово, попрет немец летом. А чем остановим? Много ли техники, много ли народу, сам знаешь.
Инвалид безнадежно покачал головой и закурил.
Инвалид. Как пивко? Давай еще по паре кружечек махнем. Учти — после него себя сытым чувствуешь. Пей, чего тебе в отпуску-то делать?
Володя. Да есть тут дело одно. Обязательное. По адресу одному сходить нужно.
Лейтенант вынул из кармана чёрный медальон.
Инвалид. Не ходи, только ей душу растравишь и себе. Не ходи.
Володя. Надо.
Инвалид. Ты знаешь, как на живых смотрят те, у кого убитые?
Володя. Представляю.
Инвалид. Ты представляешь, а я знаю. Ходил я, как в Москву вернулся, к жене дружка своего убитого. Обменялись адресочками перед боем. Лучше не вспоминать! Не знал, как от нее выбраться поскорей. Три ночи потом не спал.
Володя. Должен я.
Инвалид. Почему должен? Себя, что ли, виноватым считаешь?
Володя. Да.
Инвалид. Тебе через месяц обратно. Там за все вины и разочтешься. Жизнью своей молодой. Сколько годков-то тебе?
Володя. Двадцать два. В августе будет.
Инвалид. Эх, тебе сейчас девок любить, песни петь, на танцульки ходить, а тебе роту всучили и… в бой… на смерть. Я-то хоть не очень пожил, сам понимаешь, годы нелегкие были, но всё же хоть повидал чего, хоть девок всласть до женитьбы попробовал, а ты… Хочешь, познакомлю тебя с девахой одной? Соседка у меня твоих годков, на «Калибре» работает. Огонь-девка! Понимаешь, у станка всего несколько месяцев, а вкалывает, дай Бог. Наши мужские довоенные нормы перебивает. Только жаль — одна мается. Женишка её на границе убило, в первые дни… Хочешь?
Володя. Не. Неудобно это. Не. Не хочу.
Инвалид. Ну и дурак! А то бы сейчас и поехали. Она как раз с ночной пришла, дома… Водка у нас есть. Ну, поехали?
К столику, за которым стояли Володя и инвалид, бесцеремонно подвалил мужик с перевязанной кистью руки. На фронтовика он похож не был. Одет в гражданское, на голове модная кепка.
Мужик в кепке. Я присоседюсь!
Не дожидаясь ответа, он поставил на стол пару кружек пива и тут же жадно впился в одну из них пересохшими губами.
Мужик в кепке. Ох! Хорошо!
Инвалид. На каком фронте трахнуло?
Мужик в кепке. Ни на каком. Не рана у меня — травма. Бюллетеню сейчас. С начала войны к пивку не прикасался, некогда в очередях-то стоять. А сегодня схитрил, за инвалида через пять человек прошел, дорвался до пивка…
И вправду дорвался. Принесенное пиво выпил почти разом, не прерываясь на разговоры, только подмаргивал им после каждой кружки. Лицо у него было землистое, с проваленными щеками — будто с передовой. Выпив и отдышавшись, он утер вспотевший лоб платком.
Мужик в кепке. Вы, фронтовички, небось, думаете, в тылу — малина?
Инвалид. Малина, может, и не малина, но с фронтом не равняй. Что ни говори, в своей постели спишь, да с бабой, если она у тебя имеется.
Мужик в кепке. Имеется. Только хошь смейся, хошь нет, а я до нее цельную зиму не дотрагивался. Так прижмешься иногда для согреву, а другого тебе от нее и не надо. Вот так.
Инвалид. Ты хоть прижмешься, а бойцу в окопе только костлявую обнять можно, а от неё и тепла нет.
Мужик в кепке. Знаю. Я ж финскую попробовал. А все равно в середине зимы заявление в завком грохнул: снимайте с меня бронь, к чертовой матери, и на фронт. Конечно, есть которые устроились, а нашему брату, работяге, достается. Рабочий день, сами знаете, какой. Жратвы не хватает. Зимой на заводе холодина, дома тоже зуб на зуб не попадает. Кипяточку попьешь, зажуешь чем-нибудь и еле-еле ноги до кровати дотягиваешь…
Инвалид. С передовой все же не равняй.
Мужик в кепке. Я не равняю… Но перед боем хоть покормят досыта, стопочку дадут, и была — не была.
Володя. Не всегда покормят, и не всегда стопочка.
И тут загремели на улице тягачи… Все бросились к окнам. Проезжали несколько тяжелых артиллерийских орудий, блестели свежей зеленой краской.
Мужик в кепке. Нашего завода работка. Прицельные приспособления делаем. Хороши игрушки?!
Инвалид. Хороши! А ты — заявление… Я, знаешь, к тыловикам, которые вкалывают, полное уважение, но есть в тылу и дрянь. Верно, лейтенант?
Мужик в кепке. Дрянь она везде встречается. Хоть на фронте, хоть в тылу. Бывайте! Побежал я на перевязку!
Мужик в кепке ушёл. Володька смотрел на москвичей уже другими глазами, начиная понимать, что жизнь их не так уж резко отличается от фронтовых будней. Тот же недоед, тот же труд невпроворот.
Инвалид. Вот! Работают люди по двенадцать часов. А паёк-то… кот наплакал. Эх, жалко мне их. Я бы подсобил, да рука вот… Слышь, лейтенант, может, водочки тяпнем?
Возвращаться домой Володе не хотелось. Мать начнёт причитать о Юльке, а инвалид был вполне приятной компанией.
Володя. Можно.
Инвалид тихонько достал бутылку, Володя жестом осадил его. Достал из кармана свою водку.
Володя. Убери. Я угощаю.
В пиво щедро плеснули водки.
Инвалид. За победу!
А за что могли пить бывшие бойцы в июне сорок второго? Разумеется, только за нее, за победу, до которой еще неизвестно сколько годков, но которая придет беспременно.
Инвалид. Пей, лейтенант! Что нам ещё осталось? Долг мы свой выполнили, кровушку пролили.
Володя. Закусить бы.
Инвалид достал из кармана сушёную воблу, протянул её лейтенанту.
Инвалид. Только это, не обессудь.
Володя. И за то спасибо.
Снова плеснули в кружки водки. Выпили.
Инвалид. А вот, что немчуру до Москвы до самой подпустили, то не наша вина. Чиста. Чиста наша совесть-то. Верно, лейтенант?
Володя. Ага.
Инвалид. И так одному Господу Богу известно, каким чудом их остановили. Гитлер, гадёныш, падла, всё, сука, рассчитал! Он ведь как думал, что мужик наш деревенский коллективизацией озлоблен, что не будет особо-здорово воевать, а мужик-то наш — это две трети России-матушки. А он стал! Стал! Да ещё как! Откуда такой фокус, Гитлеру не понять, весь его расчет кувырком. Прахом все его сучьи планы. А раз мужичок плуг оставил и оружие в руки взял, да стал воевать, немцу, рано или поздно, капут… Тут уж, будьте нате, крестьянин — сила великая!
Володя. Так рабочий класс тоже народ. И тоже воюют. Вон, видал, мужик заводской, как на фронт рвётся.
Инвалид. Он-то рвётся. А много ли его, рабочего класса? Не так уж. В пехоте-матушке кто? В основном, мужичок из деревни. А в пехоте — вся сила. Хоть ей без техники, конечно, тяжело, но и технике без нее — труба.
Володька с интересом слушал инвалида, как слушал всегда на фронте рассуждения бойцов. Ох, как, порой, умно говорили, метко, в самое яблочко, в самую суть попадали… Народ всё понимал. В этом Володька уверился на фронте окончательно. Это на собраниях жевал он резину, говоря трафаретные слова, а между собой… Послушать бы кой-кому.
Инвалид. Правильно я мыслю, лейтенант?
Володя. Правильно.
К их столику подошла грудастая продавщица в грязноватом, некогда белом халате. Сгребла в охапку пустые пивные кружки.
Продавщица. Вы чё, ироды, пустую тару держите? Куда я пиво должна наливать? И водку, вон, распиваете, а у нас не положено!
Инвалид. Не шуми, сестрёнка! Лейтенант! Фронтовичок! В отпуску он! Мы же за победу!
Продавщица измерила Володьку оценивающим взглядом. Похотливо улыбнулась.
Продавщица. В отпуску. Значит, обратно скоро?
Володя. Ну да.
Инвалид. Хочешь, познакомлю? Мировой парень!
Продавщица. Это мне без интересу! Вы бы лучше мне подыскали такого, чтобы сызнова на войну не провожать!
Инвалид. Да ладно тебе! Смотри, какой кавалер! Может, судьба твоя?! Вон как на тебя смотрит!
Володя. Хорош бакланить-то.
Инвалид (смеясь).Да я же для настроения!
Продавщица. А что? Не нравлюсь?
Володя. Да почему. Ты ничего такая…
Продавщица. Ничего?! Во, видали! Нормальный комплимент. Мне, лейтенант, такие, как ты, залётные, тоже не очень-то интересны, если уж начистоту…
Володя (зло). Да и ты не очень-то мне нужна!
Продавщица (смеясь). А ты с норовом, жеребчик! В самделе что ли в отпуску?
Володя. В отпуску.
Продавщица. Когда обратно-то?
Володя. Скоро. В начале июля.
Продавщица. Немного гулять тебе осталось, лейтенант. Страшно обратно-то?
Володя. Как сказать…
Инвалид. Ты кого спрашиваешь?! Ему что ли страшно?! Ты на грудь-то ему глянь! Не видишь что ли? Медаль « За отвагу»! Это тебе не хухры-мухры! Понимать надо! В разведку человек ходил! А что в разведке главное? А?! Смелость да сноровка!
Володя. Да хорош… Чего ты?
Инвалид. Да как чего?! Как чего! Ты же … Ты же — орёл!
Продавщица. И впрямь орёл. Жалко мне вас всех… Да и себя жалко… Перебьют вас на этой войне проклятущей. Ладно. Вы водкой-то не светите. Заведующая увидит, мне за вас влетит.
Продавщица, вильнув бёдрами, пошла за стойку, гремя пустыми кружками.
Инвалид. Хороша! Ну, чё тормозишь, лейтенант? Наливай!
Картина шестая
Володя молча, слегка покачиваясь, входит в свою квартиру. Навстречу ему выходит мать.
Мать. Слава Богу. Я уж думала, ты до комендантского часа не поспеешь.
Володя. Да… Задержался. Знакомого встретил.
Мать. Ты выпил?
Володя. Немного.
Мать. Проходи ужинать.
Володя. Я не буду. Поел в гостях.
Мать. Мне не очень нравится, как ты проводишь свой отпуск.
Володя, тяжело волоча ноги, проходит к дивану и ложится. Мать молча садится рядом.
Володя. А как мне его проводить?
Мать. Я понимаю, Юля так необдуманно поступила… Но у тебя же много хороших товарищей. Вот Сергей уже заходил, а тебя нет. Он просил тебя перезвонить ему.
Володя. Хорошо. Утром перезвоню.
Мать. Я… Я, Володя, взяла твой ватник…
Володя. Зачем?
Мать. Хотела его почистить.
Володя. Его выкинуть надо.
Мать. Это из-за тех бурых пятен? Это кровь?
Володя. Да.
Мать. Это твоя кровь? Во время ранения… Ведь так?
Володя. Угу.
Мать. Неправда, Володя. Я знаю, когда ты обманываешь. Я всё чувствую.
Володя молча отворачивается к спинке дивана.
Мать. Это кровь твоего товарища? Того, что погиб? Ты ходил к его семье?
Володя. Ещё нет.
Мать. Он умер у тебя на руках? Ты вытаскивал его с поля боя?
Володя. Нет.
Мать. А как же кровь?
Володя резко садится на диване.
Володя. Мама, ты действительно хочешь знать, откуда эти пятна на моём ватнике? Ты точно хочешь узнать правду? Правду о войне?
Мать (с опаской). Хочу.
Володя. Хорошо. Слушай! Я никому еще не говорил. Знаешь, что там? Трупы! Много трупов! И немецких, и наших! А кругом вода, грязь! Жратвы нет, снарядов нет! Отбиваемся только ружейным огнем… И каждый день, каждый день кого-нибудь убивает!
Володя достаёт папиросы, закуривает трясущимися руками.
Володя. Ноги еле передвигаем. Замены ждём. Приходит помкомбата: «Ребята, «язык» нужен позарез, иначе нас не сменят! Батальонную разведку всю до единого человека побило. Давайте сами!». Даем! Отбираю трех бойцов посильнее. Ночью ползем… Ползём по грязи, мимо разлагающихся тел… Ползём. Добираемся, сами не знаем как, до немецкого поста. Там двое фрицев. Двоих нам не дотащить. Одного надо кончать. Кому поручить? Смотрю на ребят — боюсь, не сдюжат. А надо наверняка. Наверняка надо! А то все поляжем! Вот и пришлось самому…
Володя нервно тушит папиросу в пепельнице. Снова ложится на диван. Отрешённо смотрит в потолок.
Володя. Ножом в спину… Рукой ему рот зажал, а через пальцы, через пальцы — крик. И кровь со спины на меня! Весь ватник забрызган… Утром кинжал от крови отмываю… Ну, враг, немец, фашист, гад. Но… человек же. Не пожалел я его. Нет! Но противно, физически противно. Я буду их убивать, буду, но… понимаешь, я уже никогда не буду таким, каким был. Никогда! Я уже другой, мама!
Мать, словно в анабиозе, не глядя на Володю, гладит его дрожащее тело.
Володя. А думаешь, сменили нас? Черта с два!
Мать медленно встаёт с дивана, не глядя на Володю.
Мать. Я выключу свет. Спи.
Володя засыпает, засыпает не сразу. Снова чудится ему свист пуль, разрывы снарядов. И сержант опять шепчет: «Давай балочкой пройдём, лейтенант…»
Конец первого действия
Второе действие
Картина седьмая
Володя стоит на улице в ожидании Сергея, лейтенанта потряхивает, сказывается вчерашняя пьянка с Егорычем. Встреча была назначена в центре, на Кузнецком мосту. Сергей подбегает к Володе, бодрый, улыбающийся. Он одет в полувоенное, на груди — орден Красной Звезды. Они молча потискали друг друга в объятиях, долго хлопали друг друга по спинам, но не поцеловались — нежности у них были не приняты.
Сергей. Ну, пойдем! Спрашивать я тебя пока ни о чем не буду, придем в одно местечко, посидим, выпьем, поговорим. Хорошее место, там всё по-довоенному.
Володя. Неужели есть в Москве такие местечки?
Сергей. Только одно — коктейль-холл.
Володя. Может, там и пожрать можно?
Сергей. Увы. Ты голоден?
Володя. Пожрал бы…
Сергей. Только один вопрос: за что медаль?
Володя. За разведку… «Языка» приволок.
Сергей. Ого, это кое-что значит.
Володя. Для меня это слишком много значило.
Сергей взглянул на Володьку и покачал головой.
Сергей. Вижу по твоей физике, досталось тебе на фронте. Дёрганый ты стал. Нервный.
Володя. Досталось, там всем досталось. Поначалу наступали, и здорово. Драпал немец, дай боже. А потом выдохлись. Возьмем деревню, а на другой день выбивает нас немец. Опять берем, опять, гад, выбивает. Так по нескольку раз — из рук в руки. Ну, а затем распутица, подвоза нет, ни снарядов, ни жратвы… Вот в апреле и досталось. Я, разумеется, храбрился… перед людьми-то, все-таки ротным под конец был… Но досталось, Сергей, очень досталось. И не спрашивай больше. Отойти мне надо.
Дальше они шли молча.
Сергей. Нам сюда.
Под вывеской «Коктейль-холл» стояла очередь желающих пройти в заветную дверь заведения. Сергей, бесцеремонно отодвигая стоящих в очереди, пробился к двери и постучал. Дверь приоткрылась, и бородатый швейцар заулыбался.
Швейцар. Милости просим, Сергей Иванович. Здравствуйте. Проходите.
Сергей. Этот товарищ со мной.
Швейцар. Извините, Сергей Иванович… Разве вы забыли… В военной форме не положено. Не могу-с…
Сергей. Ах ты, черт! Совсем забыл. Придётся тебе, Володька, съездить переодеться…
У Володьки задрожали губы, сузились глаза.
Володя. А в какой положено, борода?
Швейцар. Ну-с, в обычной гражданской одежде.
Но на Володьку уже накатило — такой обиды он не ожидал, и глаза начали наливаться кровью.
Володя. Это моя Москва, борода! Я её защищал! Понял? И в сторону!
Володька оттолкнул плечом швейцара, и тот уже не улыбался, а тревожно начал бормотать.
Швейцар. Уж так и быть… Как исключение… Я бы сам с радостью. Приказ такой… Приказ…
Картина десятая
Володька и Сергей зашли внутрь. Сергей тянул лейтенанта за рукав, но Володька остановился посреди зала и оглядывал ресторанное великолепие этого «Коктейль-холла», которого еще не было в Москве, когда он уезжал в армию. Наверх шла широкая лестница, устланная темно-вишневым ковром, справа — полукруглая стойка с высокими стульями, за которыми сидели мужчины в гражданском и тянули что-то из соломинок. За стойкой стояла хорошенькая девушка.
Сергей. Пойдём наверх.
Володя стоял, как вкопанный. Несовместимость этого с тем, что все еще стояло перед его внутренним взором: изрытого воронками поля, шатающихся от усталости и голода бойцов в грязных шинелях, бродящих от шалаша к шалашу в поисках щепотки махры, вони от тухлой конины, незахороненных трупов, была так разительна, так неправдоподобна, так чудовищна, что у Володьки рука невольно полезла в задний карман бриджей. Ему захотелось вытащить трофейный «вальтер» и начать палить по всему этому великолепию: по люстрам, по стеклам, по этому вишневому ковру, чтоб продырявить его пулями, услышать звон битого стекла… Только это, наверное, смогло бы успокоить его сейчас, но Сергей, внимательно наблюдающий за ним, взял его под руку.
Сергей. Пойдем… Сейчас выпьешь, и все пройдет…
Они поднялись наверх, заняли столик, к которому моментально подошла черненькая официантка и, ослепительно улыбнувшись, сказала:
Официантка. Добрый день, Сергей Иванович. Вам, как всегда, бренди? Или мартини?
Сергей. Познакомься, Риммочка. Это мой друг… С фронта, так что, сама понимаешь, обслужи нас – шик-модерн.
Официантка. Разумеется, Сергей Иванович.
Володька все ещё не мог прийти в себя и сидел набычившись, чувствуя, как нарастает внутри что-то тяжелое и недоброе… А Риммочка, тем временем, уже принесла высокие бокалы, наполненные чем-то очень ароматным и, видимо, очень вкусным, потому что Сергей уже причмокивал губами.
Сергей. Ну, давай, за твое возвращение… живым. Да, живым.
Володька взялся за соломинку, втянул в себя что-то освежающее.
Сергей. Ну, как мартини?
Володя. Серега, ты-то почему здесь, с этими… Да еще Сергеем Ивановичем заделался…
Сергей. Привыкаю помаленьку. Я ж теперь знаешь кто?
Володя. Мать что-то говорила…
Сергей. Я коммерческий директор. Ничего не попишешь: семья, ребенок…
Володя. Я вчера услышал от одного: хочешь жить — умей вертеться. Это что, лозунг тыла?
Сергей. Все гораздо сложней, Володька.
Они молча потягивали мартини, а Риммочка все приносила и приносила бокалы, и Володька пил, надеясь, что хмель как-то забьет душившую его боль, но мартини не помогал…
Володя. Мне стрелять охота.
Сергей. Не дури! У тебя действительно пистолет с собой?
Володька ничего не ответил, обвёл глазами зал, немного погодя спросил:
Володя. Они что, все такие нужные для тыла?
Сергей. Ну, знаешь, хватит! Тебе прописные истины выложить, что победа куется не только на фронте. Это становится смешно, Володька. Ну, хлебнул ты горячего, так все, что ли, должны этого хлебова попробовать? Ты же не удивляешься, что работают кинотеатры, что на «Динамо» играют в футбол, что…
Володя. Удивляюсь, Серёга.
Захмелевший взгляд лейтенанта упал на столик, за которым сидел холёный молодой человек с красивой девушкой. Парень показался ему знаком.
Володя. О! Знакомый. Пойду поздороваюсь.
Сергей. Может, не надо? Нам уже пора.
Володя. Надо, Серёга, надо.
Володя, пошатываясь, подошёл к соседнему столику.
Володя. Как будто мы знакомы?
Игорь. Да. В институте, наверное, встречались…
Володя. Это твоя девушка? Познакомь.
Игорь. Вот товарищ хочет с тобой познакомиться, Тоня.
Девушка подняла голову, хотела было мило улыбнуться, но, столкнувшись с шальными глазами Володьки, испуганно отпрянула назад, как-то сжалась, но быстро овладела собой.
Тоня. Тоня.
Володя. Лейтенант Володька.
Лейтенант неумело пожал протянутую ему руку девушки.
Тоня. Почему так странно? Лейтенант Володька.
Володя. Так ребята в роте прозвали… Наверное, потому, что я хоть и лейтенант, но все-таки Володька, то есть свой в доску…
Игорь. Ты присаживайся.
Володя. Спасибочко…
Тоня. Мой брат на Калининском… И очень давно нет писем.
Володя. Я тоже оттуда… Распутица… Значит, брат на Калининском, а вы… тут. Интересно…
Тоня. А почему бы нам здесь не быть?
Володя. Я не про вас, а вот про него.
Игорь. А у меня отсрочка. Институт. Я перешёл на четвёртый курс.
Володя. А я вчера девчонку в армию проводил… Маленькую такую, хрупкую. Связисткой будет… Добровольно пошла, между прочим. А ты знаешь, сколько катушка с проводами весит? И как таскать она ее будет? Да под огнем, под пулями. Нет, вы здесь ни хрена не хотите знать, вы тут… с соломинками. Вам плевать, что всего в двухстах километрах ротные глотку рвут, люди помирают… Эх, тебя бы туда на недельку.
Игорь. Знаешь что, иди-ка ты за свой столик. Посидел, и хватит.
Володя. А что так? Не нравится правду от меня слышать?
Игорь. Я с тобой говорить не хочу!
Игорь встал из-за стола, сжав кулаки.
Володя. Погоди, погоди… Не торопись.
Володя медленно поднялся и влепил Игорю хлёсткую оплеуху.
Володя. Крыса ты тыловая!
Игорь замахнулся, чтобы ответить, но Тоня встала между ними.
Тоня. Не отвечай! Ты можешь задеть ему рану. Он сумасшедший! Разве не видишь!
Несколько мужчин, сорвавшись из-за столиков, подбежали к ним. Кто-то схватил Володьку за руку, кто-то за плечо.
Володя. Руки! Прочь руки!
Володька разбросал державших его людей, отскочил к стене, резко бросил руку в задний карман. Секунда, и ствол пистолета был направлен на них.
Володя. А ну, по своим местам! Живо!
Когда все отошли к своим столикам, Володька скомандовал:
Володя. А теперь слушать мою команду! Встать! Всем встать! И две минуты ни звука! Помянёте, гады, мою битую-перебитую роту! Ровно две минуты! Там все поля в наших, а вы тут… с соломинками…
Володька водил пистолетом по залу. Люди неохотно, но вставали. Вбежала официантка.
Официантка. Сергей Иванович! Внизу патруль вызвали! Я вас черным ходом!
Володя, не опуская пистолет, последовал за Сергеем и официанткой.
Картина восьмая
Выбежав на улицу и смешавшись с людьми, Володя и Сергей какое-то время шли молча. Остановившись, огляделись и закурили.
Сергей. Ну, вы даете, сэр… А если б патруль?
Володя. Черт с ним! Кого я теперь могу бояться? Это ты понимаешь? Для чего ты повел меня в этот кабак?
Сергей. Как для чего? Посидеть, выпить… поговорить.
Володя. Нет, Серега, не только для этого…
Сергей. Возможно, и так. Скажи… Только правду. Ты считаешь, что я один из них?
Володя. Нет. У тебя семья, родился ребенок… Я понимаю…Но…
Сергей. Что — но?
Володя. Ты пошёл на финскую. На лацкане, вон, Красная звезда, это большой орден…боевой. Ранение у тебя.
Сергей. Это ты про белый билет? Забудь. Отсрочка по моему ранению в военное время не действует. Я тоже, как и все те, из кабака, бронь имею. Дослужился до директорства. Я тебя про другое спросить хочу… Ты меня трусом считаешь? Ведь считаешь?
Володя. Нет. Ты на войне был и доказал, что не трус.
Сергей. Да я на финскую пошёл не ради орденов. Ты разве забыл? У меня отец — враг народа. Мне нужно былодоказать, что я не хуже других… Что воевать буду, может, лучше других даже.
Володя. Как он, кстати, отец твой, пишет?
Сергей. Редко.
Володя. А ты ходатайствовал, чтобы его освободили? Он ведь в военное время мог быть полезен, он же…
Сергей. Да писал я, конечно! Писал. Я бился во все двери. Стена. Понимаешь, стена. Не помогла моя звёздочка… А как думаешь? Если бы я не Красную, а Золотую звезду отхватил, освободили бы его?
Володя. Не знаю.
Сергей невесело усмехнулся.
Сергей. И я не знаю.
Сергей и Володя молчат и курят.
Володя. Возможно, ты озлоблен, но это же такая война… Решается судьба России — быть ей или не быть?
Сергей. Эко куда хватил. Нам ли с тобой решать судьбу России? Это наивно, Володька.
Володя. А кому же её решать?
Сергей. По-моему, ты видел — воюют далеко не все.
Володя. Сергей, нам должно быть плевать на этих «не всех».
Сергей. Что ж, значит, мне следует пойти в военкомат и сказать: забирайте? Так, по-твоему?
Володя. Не знаю, Сергей… Я понимаю, идти во второй раз гораздо труднее.
Сергей. Дело не в «труднее»! Просто уже нет никаких иллюзий… дочка маленькая ещё… А, может, я своё уже отвоевал?
Володька пожал плечами.
Володя. Мне очень трудно поставить себя на твое место… А потому не считаю себя вправе ни осуждать тебя, ни оправдывать. Это для меня слишком сложно. Ты принимаешь такой ответ?
Сергей. Да. Мне совершенно наплевать, что думают обо мне другие, но мне было бы больно, если бы ты… ты считал меня трусом или… шкурником.
Сергей, докурив, лезет в карман за папиросами. Обнаружив, что пачка пуста, сжимает её в кулаке.
Сергей. У тебя папиросы остались?
Володя вытаскивает из кармана папиросы и случайно достаёт медальон-смертник. Сергей моментально замечает чёрный пенальчик.
Сергей (закуривая). Медальон в кармане таскаешь?
Володя (встревоженно). Это не мой. Товарища одного. Там адрес. Надо зайти к его родным. Я обещал.
Картина девятая
Володя дома. Валяется на диване. Мать подходит к нему, садится на край дивана.
Мать. Ты уже три дня не встаёшь с дивана после той встречи с Сергеем.
Володя. Голова трещит. Не знаю, чем они там поят народ в этом кабаке.
Мать. Да. Ты стал очень часто пить спиртное, Володя.
Володя. И курить.
Мать. Не иронизируй.
Володя. Я не иронизирую. Просто ты забыла, что я теперь лейтенант. Лейтенант Володька.
Мать. Лейтенант Володька — тебе очень подходит.
Володя. Знаешь, мама, я обдумываю сейчас всё, что было со мной подо Ржевом, и мне начинает казаться, что в этом прозвище была, пожалуй, не только солдатская ласковость, но и другое…
Мать. Что же?
Володя. Снисходительность, что ли. Хоть ты и лейтенант, а все-таки Володька, то есть мальчишка еще. Знаешь, мои ребята одним словом определили мою тогдашнюю суть.
Мать. Очень хорошо, что ты понял это сам.
Володя. Ты поняла раньше?
Мать. Да, наверно… Тебе следует погулять. Дни идут.
Володя. Завтра пойду. На перевязку нужно.
Мать. Для тебя болезненна эта процедура?
Володя. Нет. Просто там врач в поликлинике… У него сын на фронте, писем давно нет. Он постоянно смотрит на меня глазами побитой собаки. Как будто я должен сказать ему что-то приободряющее. Обнадёжить его.
Мать. А ты поговори с ним.
Володя. Врать? Не хочу. А от правды у него совсем руки опустятся.
Мать. Володя. Я… Я не сказала тебе, извини… Вчера пришло письмо, оно адресовано мне, но оно для тебя.
Мать вытащила из кармана листок и протянула Володе. Володя, сев на диване, впился глазами в строчки и стал комментировать текст.
Володя. Это писал помощник начштаба нашего батальона, лейтенант Чирков, скромный человек, он приходил к нам на передовую — нужно не нужно — приходил каждый день, ругал меня постоянно за невыкопанные окопы, за небритые лица бойцов… Пишет, что бригаду отвели на отдых и формирование. Наконец-то! Не очень-то далеко от тех мест, где воевали. Просит тебя, если имеете связь с сыном, сообщить адрес госпиталя или переслать это письмо туда.
Мать. Я читала, Володя.
Володя. Может быть, он захочет вернуться после излечения в свою часть… Чирков сейчас занимает должность начштаба и хочет, по возможности, собрать старый состав средних командиров, уже проверенных в боях и имеющих опыт.
Володька прочел, задумался, опустив голову и, ощущая на себе пристальный взгляд матери.
Мать. Разумеется, ты ответишь сам?
Володя. Отвечу.
Внезапно за окнами раздались хлопки. Володя, отложив письмо, кинулся к окну, мать тревожно встала за его спиной.
Мать. Что это, Володя?
Володя. Самолёт прорвался.
Мать. Будут бомбить?! Нужно идти в бомбоубежище!
Володя. Нет. Это разведчик. Вон он. За облаками прячется. Уходит, гад.
Мать. Значит, не бомбёжка? Слава Богу.
Володя. Мама, я пойду, пройдусь!
Мать. Иди. Прогуляйся. И если можно, узнай, когда будут отоваривать твои карточки. Дома еды… шаром покати.
Картина десятая
Володя идёт по улице. У громкоговорителя собралась небольшая группа людей. Слушают сводку с фронта. Володя остановился. Стоит со всеми, слушает Левитана.
Голос Левитана. Наши части, преодолевая упорное сопротивление противника, медленно продвигались вперед. В районе одной высоты гитлеровцы после безуспешных многодневных атак перешли к обороне. За два дня боевых действий на этом участке уничтожено до трёхсот немецких солдат и офицеров. На другом участке подразделение нашей пехоты отбило атаку противника и уничтожило до ста гитлеровцев.
Отойдя от громкоговорителя, Володя прошёл по улице несколько метров и снова остановился перед железнодорожными путями. Дорогу преградил медленно ползущий воинский эшелон.
У раздвинутых дверей вагонов «телятников» стояли красноармейцы. Были и совсем пожилые, на Володькин взгляд, у них лица были пасмурны и сосредоточенны — они-то понимали, куда едут и что их ждет.
Поезд остановился, и один из немолодых бойцов, глядя на Володьку тоскливыми глазами, спросил:
Солдат. Отвоевался, что ли, насовсем, браток?
Володя. Нет, в отпуску.
Солдат. Значит, скоро опять?
Володя. Да.
Солдат. Как немец-то сейчас?
Тут повернулось к Володьке уже несколько человек из вагона в ожидании ответа.
Володя. Слабеет немец… Не тот уже.
Солдат. Не тот, а убивать убивает.
Володя. Убивает…
Эшелон тронулся. Володька махнул ребятам рукой, те вяло ответили. И вдруг крик:
Буханов. Командир! Командир!
Володька вздрогнул от знакомого голоса, вскинул голову — из предпоследнего вагона свесился сержант Буханов…
Володя. Буханов?!
Буханов протягивал руку, и Володька схватился за нее. Сердце билось, горло свело спазмой.
Буханов. Живой, лейтенант… живой! Как там наши?
Володя. Нет наших… Одиннадцать оставалось, когда меня ранило.
Володька бежал за вагоном, не отпуская руку Буханова, и не было для него сейчас на свете родней человека.
Буханов. Ребята, это ротный мой! Подо Ржевом бедовали вместе… Лейтенант! Жратвы надо?!
Володя. Да нет, что ты…
Буханов. Погоди! Сейчас я, сейчас… Ребята, давай скидывайся, кто что может… ротному моему.
Полетели на землю пачки махры и концентратов. Володька не подбирал, а все еще бежал за эшелоном, крича задыхающимся голосом:
Володя. На какой фронт едете?!
Буханов. Не знаем… Сколько гулять осталось?!
Володя. Мало!
Буханов. Я два месяца провалялся. Под Москвой в госпитале был. Ну, бывай, командир, может, встретимся еще… Бывай…
Володя. Бывай, Буханов!
Буханов. Бывай, командир. Век тебя не забуду!
Володя. Я тоже. Я тоже, Буханов! Живым желаю… Живым, Буханов… Живым… Слышишь…
Эшелон набирал скорость, и Володька отставал все больше и больше, наконец, остановился, помахал рукой и, когда эшелон уже отошел далеко, побрел обратно подбирать гостинцы от Буханова и его ребят.
Рассовав по карманам курево и концентраты, он распечатал пачку «моршанской», поднял с земли обрывок газеты, завернул махры, и её дым, едкий, продирающий горло, вернул его опять на фронт. Володя присел на скамейку. Посидел, покурил, поглядывая в сторону скрывшегося уже из глаз эшелона с сержантом Бухановым, хорошим русским бойцом, с которым бок о бок провел он самые страшные, ещё непривычные дни на передке и с которым вряд ли судьба сведет его ещё раз. Проходившая мимо девушка остановилась.
Тоня. Это вы, лейтенант Володька?
Это была та самая девушка из ресторана. Тоня.
Володя (пряча глаза). Здравствуйте.
Тоня. Надеюсь, вы больше не носите пистолет в кармане, и вас можно не бояться?
Володя. Вы, наверное, ждете извинений?
Тоня. От вас? О нет, мой брат Витька, наверно, поступил бы так же…
Володя. Я…По-дурацки всё вышло.
Тоня. Я почему-то была уверена, что встречу вас. Как вы проводите отпуск? Сколько вам еще осталось?
Володя. Пятнадцать дней.
Тоня. Только пятнадцать?!
Володя. Да.
Они опять немного помолчали. Тоня задумалась, будто решала что-то для себя, потом подняла на него глаза и спросила с деланным равнодушием:
Тоня. Что вы делаете сегодня вечером, лейтенант Володька?
Володя. Ничего.
Тоня. Заходите ко мне. Будет несколько моих подруг с приятелями. Игоря, конечно, не будет…Часам к шести. Я вам сейчас адрес запишу.
Володя. Хорошо, я приду. Спасибо.
Тоня. Ну, тогда до вечера.
Картина одиннадцатая
Володя нерешительно заходит в огромную квартиру Тони. Тоня в нарядном платье, улыбаясь, представляет его гостям, двум девицам и двум парням, сидящим за столом.
Тоня. Это лейтенант Володя, он с Калининского фронта, как и мой брат!
Девица. А Игоря разве не будет?
Тоня. Не будет, Садитесь, Володя.
Парень (поднимая рюмку).Тогда, может быть, приступим. За здоровье новорожденной!
Володя. Почему вы не сказали, Тоня…
Тоня. Володя, это не имеет ровно никакого значения.
Накрытый стол удивил Володьку невоенным, не по времени изобилием, хотя ничего особенного и не было.
Тоня (заводя патефон). А сейчас будем танцевать!
Подойдя к Володе, она безапелляционно подняла его из-за стола и повела танцевать.
Володя. Да я… Я не очень-то умею…
Тоня. Не вредничайте, лейтенант.
Володя (танцуя с Тоней). Да я, правда, не умею…
Тоня. Вы все еще не можете представить, как можно веселиться, когда там, на фронте… Да?
Володя. Нет. Я уже понял — жизнь есть жизнь…
Тоня. Расскажите что-нибудь… о фронте.
Володя. Вы ждете романтических эпизодов?
Тоня. Нет. Я немного представляю, что такое война. Мой отец военный. Он рассказывал…
Володя. Ну, ваш отец видел войну, наверное, с другой точки. Не с окопа.
Тоня. Вообще-то да. Но ему приходилось выходить из окружения, и он бился вместе с красноармейцами. Что же видели вы из окопа?
Володя, перестав танцевать, отпустил талию Тони и отошёл в сторону. Закурил. Остальные гости шумели, пили и танцевали.
Володя. Не то, что вам в кино показывают…
Тоня улыбнулась, а затем как-то застенчиво коснулась Володькиной руки.
Тоня. Я вижу, вам очень досталось подо Ржевом, лейтенант Володька.
Девица. Тоня! Куда вы ушли! А не сыграть ли нам в бутылочку?!
Тоня. Вы не устарели для этой детской игры, лейтенант?
Володя. Наверное, нет. Но играл в неё очень давно, в классе девятом…
Володька посмотрел на девушек, гадая, с кем из них ему доведется целоваться. Хорошенькими они были все.
Тоня. Я кручу.
Бутылка долго крутилась и, наконец, остановилась горлышком против Володьки. Он покраснел.
Девица. Берегись, лейтенант.
Тоня без улыбки, какая-то серьезная, подошла к Володьке, взяла его голову в свои руки и крепко прижалась к его губам. У него закружилась голова, исчезли все окружающие, комната куда-то поплыла…
Девица. Хватит, Тоня, задушишь лейтенанта!
Тоня медленно разжала свои губки и отпустила Володю, но в тот же миг он, ничего не соображая, забыв о присутствующих, как во сне, прижал Тоню к себе, нашел ртом её полураскрытые губы и впился в них жадно, самозабвенно, до одури…
Девица. Это уже не по правилам.
Но когда Володька отпустил Тоню, никто уже не смеялся. Смотрели, переводя взгляды с него на Тоню, и молчали. А Володька, не сразу очнувшись, тоже обвел глазами комнату, притихших и недоуменно смотревших на него Тониных приятелей и приятельниц и смущенно пробормотал:
Володя. Простите… Не знаю, как это получилось… Мне уйти?
Тоня. Нет. Нет, не уходите…
Тут поднялся один из парней.
Парень. Кажется, надо уходить… нам?
Тоня. Да, ребята! Извините, но вы видите: что-то произошло… Я пока сама не понимаю… Но что-то произошло.
Ребята без ухмылок и двусмысленных взглядов поднялись и направились к выходу, только одна из подруг что-то шепнула Тоне на ухо. Тоня слегка пожала плечами и пошла провожать гостей. Володька все ещё стоял столбом посреди комнаты. До него доносился негромкий разговор в передней, но он не вникал в него — он был ошарашен случившимся. Он слышал, как захлопнулась дверь, зазвенела цепочка, затем слышал Тонины шаги, и как мимо него прошелестело ее платье. Он обернулся. Тоня стояла напротив.
Тоня. Да, что-то случилось… Последние дни я все время бродила по улицам… И вот встретила вас все-таки. Мне вообще везет в жизни. Вы считаете, что это не так?
Володя. У нас только… пятнадцать дней.
Тоня. Целых пятнадцать дней.
Тоня сложила на плечи Володи свои руки и, прикрыв глаза, слилась с ним в поцелуе, долгом, страстном, как будто и вправду хотела задушить его.
Картина двенадцатая
Утро. Володя заходит к себе домой. Мать встречает его у порога.
Мать. Володя…
Володя. Мама, я всё объясню позже.
Мать. Я всю ночь не спала.
Володя. Просто задержался. Не успел до комендантского часа.
Мать. Вчера вечером пришла Юля…
Володя. Юля?
Мать. Она ждала тебя весь вечер. Она и сейчас в твоей комнате…
Выходит Юля, она в военной форме, лицо её распухло от слёз. Не обращая внимания на Володю, надевает сапоги.
Володя. Привет. Ты извини, я же не знал, что ты придёшь…
Юлька. Ничего страшного, ты же в отпуске. Можешь проводить его, как хочешь.
Володя. Погоди. Давай позавтракаем, и я тебя провожу.
Юлька. Времени нет. У меня увольнительная кончилась. Я вообще попрощаться пришла. Завтра на фронт.
Володя. Какой фронт. Шутишь что ли? Ты же только учиться поступила.
Юлька. Вчера капитан один прибыл. Им срочно связисты нужны. Сказал, что обучат на фронте. Вот. Нас трое, кто согласились. Сегодня вечером отбываем.
Володя. Зачем? Зачем ты вызвалась?
Юлька. Да какая разница? Через пару месяцев бы всё равно там была.
Володя. Пара месяцев! Ты хоть знаешь, что такое пара месяцев там?!
Юлька. Давай без истерик. И не нужно меня провожать! Это лишнее!
Юля выскакивает из квартиры. Володя стоит в оцепенении. Затем проходит в комнату, садится на диван, обхватив голову.
Мать. Она так тебя ждала, Володя.
Володя. Я… Я сейчас пойду догоню её…
Мать. Не стоит. Теперь уже незачем.
Володя. Мама. Я чувствую себя каким-то идиотом. Что происходит, мама?
Мать. Юля очень милая девочка, и по-моему она всё ещё влюблена в тебя.
Володя. Но я-то не люблю её! Я люблю совсем другую!
Мать. Давно ли?
Володя. Какая разница? У нас всё серьёзно.
Мать. Разумеется, Володя. В двадцать один год по-другому и быть не может. Всё исключительно серьёзно.
В дверь кто-то позвонил. Володя вскочил с дивана и побежал открывать дверь.
Володя. Мама я открою, это, наверное, Юлька вернулась!
Володя возвращается в комнату вместе с Сергеем.
Сергей. Ну, я понимаю, что ты мне не рад, но не до такой же степени.
Мать. Здравствуй, Серёжа.
Сергей. Здравствуйте. Что с ним? Встретил меня словами: « А! Это ты?».
Мать. Я думаю, он сам расскажет.
Мать выходит из комнаты. Володя садится на диван. Трёт виски.
Володя. Вся проблема в том, что я воспитан на святой русской литературе.
Сергей. Ну, на «лишнего» человека ты не похож. Или вопрос серьёзнее? Тварь ли ты дрожащая или право имеешь?
Володя. Не ёрничай, мне не до этого. Юлька уходит на фронт. Вчера пришла попрощаться, а я домой только утром заявился.
Сергей. Утром? И кто она?
Володя. Она… Я не хочу сейчас про это. Просто совестно и тошно. Юлька — девчонка совсем. Я хотел… Я собирался объяснить ей, что мы только друзья, и я …
Сергей. Да уж. Хочешь получить кровного врага на всю жизнь, скажи девушке, что вы просто друзья.
Володя. Что мне делать?
Сергей. Странно. Я пришёл к тебе с этим же вопросом.
Володя. Что-то случилось?
Сергей. Вчера с оказией получил письмо от отца. Пишет, что в такое непростое время для страны всякий уважающий себя гражданин должен быть на фронте. Я ведь тоже, Володька, воспитан на великой и святой русской литературе.
Володя. Да. Ты русский. После войны тебе будет трудно жить, осознавая, что тебя там не было.
Сергей. Спасибо.
Володя. За что?
Сергей. За честность. Я пойду, дела…
Володя. Погоди. Я скажу, что иду с тобой. Не хочу долго и нудно объясняться с матерью.
Володя кричит.
Володя. Мама, я ухожу с Сергеем. Возможно, сегодня я не приду ночевать!
Ни в эту ночь, ни на следующую Володя ночевать не пришёл. Он проводил всё свободное время с Тоней.
Картина тринадцатая
Володя и Тоня лежат в кровати. Тоня не отрывает свой влюблённый взгляд от лейтенанта.
Тоня. Ты хочешь есть? Сейчас я разогрею консервы… Без тебя я даже этого не могу. Ничего не хочу. Одна за весь день ни кусочка не съела.
Володя. Я уже неделю от тебя не ухожу. Дома, наверное, потеряли.
Тоня. Но ты же звонил соседке, просил передать твоей маме, чтобы она не беспокоилась.
Володя (улыбаясь). Но это же мама. Она всё равно будет волноваться.
Тоня. А я? Разве я за тебя не волнуюсь…
Володя. Я рядом с тобой, можешь до меня дотронуться.
Тоня обнимает Володю.
Тоня. Сейчас рядом. А потом? Ты помнишь, когда мы прощались в прихожей, я говорила, что мне страшно того последнего вечера, после которого ты уже не придешь?
Володя посмотрел на часы и резко поднялся.
Володя. Мне, правда, пора. Есть очень важное дело.
Тоня. Нет, нет! Не уходи! У нас осталось так мало дней!
Володя. Я все оставшиеся дни буду только у тебя, Тоня… Только у тебя. Мне теперь и представить трудно, что было бы, если…Если бы мы не встретились. С тобой мне так хорошо… Ну, мне правда очень нужно.
Тоня. Можно спросить? Что за дело?
Володя. Важное дело… Я оттягивал его на потом… Я должен зайти по одному адресу. Обещал товарищу. Вернусь, и всё время буду у тебя, всё время…
Тоня. Володька! Поклянись мне, что никакого сумасбродства. Поклянись! Иначе не отпущу!
Тоня схватила его руку и крепко держала.
Володя. Да, Тоня, никакого сумасбродства…Схожу по адресу, а после зайду в больницу, узнаю когда у меня перекомиссия.
Тоня. Перекомиссия?
Володя. Да, а что тут такого? Перекомиссия. Рана на руке давно затянулась, пальцы работают, правда, чуть больновато, когда кисть сильно сожмешь, но врач сказал, что отпуск не продлят.
Тоня прижалась к Володьке всем телом.
Тоня. Я не хочу, чтобы ты снова возвращался туда.
Володя. Война, Тоня. Все отпуска рано или поздно заканчиваются.
Тоня. Знаешь, если я что-то очень сильно хочу, это всегда сбывается. Вот увидишь. Не смейся. Правда-правда.
Володя обнял Тоню, и они долго стояли молча.
Картина четырнадцатая
Адрес, по которому шёл лейтенант, он выучил наизусть. Ещё на фронте, вскрыв медальон убитого сержанта, он прочёл его и запомнил. Володя вошёл во двор дома. Рядом с подъездом играла ребятня. Он спросил, где живут Степановы, и какая-то девочка, лет четырёх, указала ему квартиру. А потом закричала в окно: «Мама, к нам дядя с фронта пришёл!». Едва Володька сделал шаг… Навстречу ему вышла женщина, на ходу вытирая мокрые руки. Увидев лейтенанта, она побледнела.
Степанова. Вы к нам?
Володя. Вы Степанова?
Степанова (обречённо). Да.
Володя. Тогда к вам.
Степанова. От мужа?
Володя. Мы вместе воевали…
Степанова. Он жив?
Володя. Вы ничего не получили?
Степанова. Нет, ничего. Ну, проходите же, чего мы тут, в коридоре.
Женщина безвольно махнула рукой, приглашая лейтенанта пройти. Володя молча прошёл в комнату.
Степанова (придвигая стул). Присаживайтесь.
Володя. Спасибо.
Степанова. Я сейчас скажу детям, чтобы они пока погуляли.
Женщина подходит к окну и кричит во двор.
Степанова. Маша, Миша. Вы погуляйте ещё. Только со двора не уходите.
Женщина стала скручивать цигарку из филичевого табака, пачка которого лежала на столе. Руки её дрожали. Володька вытащил папиросы и предложил. Она взяла, поблагодарив.
Степанова. Никак не научусь крутить. Вы давно… оттуда-то?
Володя (зажигая спичку). Третьего мая меня ранило… Отпуск у меня к концу идет.
Женщина, прикурив папиросу, молчала. Молчал и Володька. Оба оттягивали неизбежное.
Степанова. Вы, наверное, тот самый лейтенант, о котором муж писал?
Володя. Он писал?
Степанова. Да. О взводном.
Володя. Тогда обо мне. Что же писал?
Степанова. Могу показать письмо, если хотите.
Володя. Покажите.
Женщина поднялась, нашла письмо в шкафу, протянула Володьке. Он стал читать вслух.
Володя. «Командир наш взводный вроде ничего, только больно горяченький да молоденький. Правда, хорошо, что не из новоиспеченных, дело вроде знает. Но, боюсь, дров наломать может. Нас гоняет на тактических, жмет на рукопашный, а будет-то на фронте совсем не так: и тактика эта не пригодится, а уж рукопашный — тем более. Намекал я ему, что, дескать, это все ни к чему, что отдохнуть людям надобно. Уж я-то знаю, сколько силенок передок потребует, но впустую намеки мои. Пока сам этого хлебова не попробует, не поймет. Нога моя совсем зажила, но когда лейтенант все бегом и бегом, чувствую боль, и трудно мне это…».
У Володьки запершило горло запоздалой жалостью, он вспомнил, как гонял ребят по сугробам, как доводил их со штыковым боем… И верно, не пригодилось ничего. Положив письмо, он дрогнувшим голосом сказал:
Володя. Да, про меня это…
Степанова. Ну, чего уж больше тянуть. Поняла я сразу, как вас увидела. Когда убило-то?
Володя полез в карман. Достал смертный медальон её мужа. Положил на стол.
Володя. В апреле.
Степанова. Чего ж похоронку не присылают? Вы точно знаете, что убило?
Володя. На моих глазах… Сам у него из кармана вынул медальон, чтоб адрес узнать. Он говорил: «Ты, землячок, если в Москву каким случаем попадешь, зайди ко мне непременно и расскажи, как мы на этом болотном пятачке помирали. Ну, а я, ежели живой останусь, к твоим зайду».
И опять потянулось тягостное молчание… Женщина не плакала, не всплескивала в отчаянии руками, только лицо окаменело, и чуть подрагивали руки, когда подносила ко рту папиросу.
Степанова. Трудно было ко мне идти?
Володя. Очень.
Степанова. Вижу. Сколько времени не решались. Понимаю, что такую весть приносить и врагу не пожелаешь… Но я-то… я этот час давно поджидала. И приготовилась. Не было у меня надежды, с самого начала не было. Как письмо его с дороги получила, так в сердце что-то и ударило — не увижу больше. Я вам, наверное, бесчувственной кажусь? А я эту минуту в своей душе не один раз уже пережила… Другие как-то надеются все, до последнего… Похоронку получат и то всё надеются… А я как письма перестала получать, так и поняла: всё. Так что не удивляйтесь. Всё у меня было: и слёзы, и отчаяние, — всё.
Володя. Я пришёл… Я должен… должен рассказать вам, как всё это…
Степанова. Не надо. Скажите только, захоронили где? Может, после войны удастся на могилу съездить.
Володя. Я… я не знаю точно. В похоронке должны написать. Ну, а место, где находились мы, могу назвать. Это от Ржева километров двадцать на северо-запад… Три деревни там -Погорелое, Черново, Усово… За Черновом лес большой, там наш передний край проходил. В лесу мы обычно и хоронили.
Степанова. В общей могиле, значит?
Володя. Угу… Да, в общей…
Степанова. Надо бы помянуть Василия… Есть у меня пайковая бутылка, да для продажи приготовила… Но ладно уж…
Володя. Не надо. Дети у вас…
Степанова. Да, дети… Не обессудьте тогда. Ну, вот всё… Настоящая я теперь вдова.
Володя. Я все же должен рассказать вам…
Степанова. Что? Почему вы живым остались, а он мертвый? Про это хотите? Так я не виню вас… Каждому своя судьба.
Володя. Тут не так просто всё… Я… Это я … Я виноват. Не послушал его тогда, в том бою…
Степанова (усмехнувшись). Наломали-таки дров?
Володя. Наломал… Приказ у меня был двигаться вперёд. Направление три берёзы. Он мне говорит… Давай, мол, балочкой пройдём. А я в крик… Приказ комбата был вперёд… Побежали по полю, а там пулемёты. И…
Женщина долго молчала, потом, вздохнув, сказала тихо:
Степанова. Бог вам судья. Не хочу я ничего знать.
Володя. Но я должен… должен объяснить вам, что по-другому поступить я не мог. Понимаете, не мог! Приказ!
Степанова. Хотите, чтоб полегчало вам? А обо мне подумали? Каково мне будет думать: кабы не этот мальчишка-лейтенант, живым мог остаться муж мой? Этого хотите? Не надо ничего. Что ж, возненавидеть мне вас? А вам через несколько дней опять на войну. Нет, не говорите ничего. Одна война во всем виновата. Только скажите: мучился перед смертью Василий мой?
Володя. Нет.
Степанова. Вот это самое главное. Ребятам, наверное, не скажу, пока. Пусть надеются. Скажу, что ранен сильно отец, писать не может… Не проговоритесь им, когда уходить будете.
Володя. Да, конечно…
Степанова. Ну, ладно. Даже не знаю, что и сказать вам. Благодарить за то, что такое известие принесли, как-то слова не выговариваются… Ну, а что зашли, все же хорошо, наверное. Исполнили последний наказ Васин… Отпускаю я вам вину вашу, если и есть она какая. Ну, прощайте.
Володя. Прощайте. Спасибо вам…
Володя пожал холодную, безжизненную руку женщины, и вдруг то, что сжимало ему горло все это время, прорвалось — он упал на колени, закрыл лицо и зарыдал. Женщина положила ладонь на его вздрагивающее плечо, потом перенесла на голову и стала тихо поглаживать.
Степанова. Ну, будет вам, будет… Мальчик вы еще совсем… Ну, будет…
Володя не мог совладать с собой. На фронте он не проронил ни слезинки, а тут…Ему было тяжело, что даже сейчас он не может сказать всего. Всей правды. К примеру, что труп сержанта, наверняка, так и лежит на поле. Оттого и не присылают похоронку. Не мог он признаться и в том, что умирал Василий мучительной смертью. Пули прошили ему живот, и он, корчась от боли, катался по весенней раскисшей земле, вгрызался в неё зубами, выл и оглушительно орал.
Степанова. Ну, будет вам, идите, а то и мне держаться невмочь уже.
Володька поднялся и, пошатываясь, вышел из комнаты. Женщина проводила его по коридору, придерживая за плечо и повторяя:
Степанова. Ну, будет вам, будет…
Картина пятнадцатая
Володя рядом со своим домом, звонит из телефона автомата Тоне.
Володя. Тоня! Алло!
Тоня (по телефону). Володя! Ты где! Как у тебя дела?!
Володя. Да всё нормально. Сейчас зайду домой, и к тебе…
Тоня (по телефону). Нет! Я сама к тебе приеду! Мне нужно что-то срочно тебе сказать! И с мамой твоей наконец-то познакомлюсь!
Володя. Что-то случилось?
Тоня (по телефону). Я вечером всё тебе расскажу!
Поднявшись по лестнице в квартиру, Володя обнял мать.
Володя. Мама, у нас сегодня вечером будут гости. Придёт Тоня. Это девушка, с которой я недавно познакомился. Она очень хорошая. Обязательно тебе понравится. Вот увидишь.
Мать. Конечно, она мне понравится, ведь она нравится тебе.
Володя. Не иронизируй, мама. Я посижу тут немного. Мне нужно подумать. Столько всего произошло за последнее время.
Мать. Приляг отдохни. Кстати, тебе снова написали. Целых два письма.
Мать протянула Володе письма, вышла в кухню. Володя сел на диван. Распечатав одно из писем, стал читать.
Володя. Это из части, мама! Сам комбат пишет!
Не очень-то долюбливал его Володька, но тут вдруг растрогался, вспомнил, как после последнего ночного наступления, в котором сам капитан шел в одной цепи с ними с карабинчиком в руках, вернулись они в рощу, и как присел комбат на пенек, весь почерневший, в измазанной телогрейке с белевшими клочьями вырванной пулями ваты, присел, закрыл лицо руками, и заходили у него ходуном плечи… Нет, не забыть такого. Хоть и осуждал Володька комбата за то ночное наступление, хоть и был зол на него, но повязал себя тогда капитан со своим батальоном одной веревочкой, одной возможностью быть убитым в цепи рядом с любым рядовым бойцом.
И сейчас, читая скупые строчки письма, зовущие Володьку вернуться в свою часть, понимал лейтенант Володька, что не ушел этот человек из его жизни, да и не уйдет никогда, потому как связаны они навечно страшными ржевскими днями и ночами.
Мать. А второе от кого?
Володя распечатал второе письмо. Начал читать. Сразу повеселел.
Володя. Это от ребят из моей роты! Пишут, что пополнение у них!
Мать. Что ещё пишут?!
Володя (смеясь). Да хохмят, в основном!
Раздался звонок в дверь.
Володя. Я открою, мама!
Володя открыл дверь, и его чуть не снесла с ног Тоня.
Тоня. Держи!
Володя принял из её рук тяжёлую авоську с пакетами.
Володя. Ого! Как ты её допёрла?
Тоня. Это папа передал паёк!
Володя. Папа?
Тоня. Я говорила, что тебе не надо было сегодня уходить, я как знала! Папа заехал на десять минут, он в Москве был проездом! Вот! Это тебе! Читай!
Тоня была очень возбуждена и радостно пританцовывала. Володя взял письмо.
Володя. Сегодня какой-то почтовый день.
Тоня. Как я выгляжу?
Володя. Прекрасно.
Тоня. Я должна понравиться твоей маме!
Володя. Не сомневаюсь… Но я все-таки не понимаю, почему тебе именно сегодня приспичило с ней знакомиться?
Тоня. Глупенький…
Подошла мать.
Володя. Мама, вот и пришла к нам Тоня.
Тоня. Да, это я!
Мать. Очень рада… Наконец-то…
Тоня. Я давно собиралась к вам, но… мне было неудобно… Володя все время пропадал у меня, и вы, наверное…
Мать. Проходите, Тоня.
Тоня. Но вы… вы сейчас меня за все простите. Володя, письмо, прочти его вслух… И может быть, даже полюбите!
Володя. Что это за письмо?
Тоня. Ты читай, читай!
Володя распечатал конверт и начал читать.
Володя. «Лейтенант Володя, к сожалению, не буду иметь времени с Вами встретиться – целый день буду в наркомате, вечером уеду на фронт. Тоня рассказала мне о Вас, однако хочется узнать Вас получше. Поэтому предлагаю Вам подумать — не продолжить ли Вам дальнейшую службу во вверенной мне части? Должен предупредить Вас — служить Вы будете в боевой части, находящейся на боевых позициях, и никаких поблажек с моей стороны не ждите. Но дочь говорила, ей будет спокойней, если мы будем вместе. Скоро в Москве будет мой начштаба, который сможет подготовить соответствующие документы. Очевидно, особых трудностей это не представит. До скорого свидания, если Вы примете мое предложение…».
Тоня. Ну, что я говорила, что не пущу тебя больше под этот Ржев!
Володя. И долго ты уговаривала своего отца?
Тоня. Я не уговаривала! Я рассказала ему всё. Всё, всё! И он понял, что я и вправду не могу без тебя!
Мать. Что ты решишь?
Володя. Что тут решать? Не знаю…
Тоня. Только не смей раздумывать! Ты убьешь меня и мать!
Володя. Почему?
Тоня. Потому… потому, что ты — какая-то странная смесь рефлексирующего интеллигента с марьинорощинской шпаной. И от тебя можно всего ожидать!
Мать слабо улыбнулась, а Володька стал завертывать цигарку.
Тоня. Знаете, Ксения Николаевна, мне сейчас даже хочется, чтоб Володя поскорей уехал к отцу. Меня не пугает разлука, лишь бы он был там… Все время кажется — что-то случится, что-то случится…
Мать. А что может случиться, Тоня?
Тоня. Не знаю… не приедет папин сослуживец или ещё что-нибудь…
Володя молча курил. Изредка посматривал на мать и на ликующую Тоню. Надо сейчас и сказать, думал Володька, надо сейчас и сказать… Рубить — так сразу! Чем дальше, тем трудней будет это. Он встретился взглядом с глазами матери — та вздрогнула, сжалась, отвела глаза, а потом вдруг выпрямилась и сказала тихо, но очень отчетливо:
Мать. По-моему, мы заблуждаемся… Володя… Володя… кажется, принял другое решение…
Володя. Мама!
Тоня. Володька! Нет!
Володя. Мама… значит, ты поняла… Тоня… Мама… Простите меня, но по-другому я не могу. Я должен… должен к своим ребятам… Ждут же меня… Им, только им я должен доказать… Понимаете? Должен!
Тоня залилась слезами, мама принялась утешать её. Но для Володи всё это уже было не важно. Самое главное позади. Он сделал затяжку, выдохнул терпкий дым табака, закрыл глаза. И покой сошел на него: он возвращается «на круги своя», на свой, выбранный им самим путь, путь, по которому идёт его народ, и ему остаётся только одно — пройти этот путь честно, достойно, без тех ошибок, которые допустил по неопытности и по мальчишеству…Он сразу словно вырубил себя из московской жизни… Он был уже там, подо Ржевом, рядом со своими ребятами.
Конец
Екатеринбург 2026 год
