Алексей Бухаровский

ПОРОХ

(Военный детектив в двух действиях)

 

Действующие лица:

Василий Алексеевич – 50 лет

Паша – 25 лет

Синицын – 40 лет

Катя – 20 лет

Доходяга – 25 лет

Эльвира – 35 лет

Старшина – 30 лет

Красивая дама – 35 лет

Уборщица – 60 лет

Петя – 25 лет

Еврей – 75 лет

Деревенская – 14 лет

Торговка – 60 лет

Инвалид –  40 лет

Конвоир – 25 лет

Действие первое

Картина первая

У самой кромки леса со скрипом тормозит тентованная автомашина. Из неё в осеннее месиво раскисшей дороги спрыгивает взвод красноармейцев с автоматами. Они сразу же устремляются в лес. Слышны отрывистые указания командира, суетливые перебежки вдоль тропинок соснового бора. К опушке леса подходят двое. Один в гражданской одежде — Василий Алексеевич, майор СМЕРШа, полноватый и пожилой, второй — молодой лейтенант НКВД Паша, в военной форме, с тросточкой в руках, он заметно хромает.

Василий Алексеевич. Не суетись, Паша. Здесь они. Не уйдут.

Паша (раздражённо). Как не уйдут?! Сутки ищем и даже на след не напали! Ещё людей надо к поиску привлекать, Василий Алексеевич!

Василий Алексеевич, оглядевшись по сторонам, находит пенёк. Садится на него и, достав из кармана хлеб и варёные яйца, не спеша ест.

Василий Алексеевич (жуя). Вот если бы мы парашютистов не засекли вовсе, вот тогда да… А сейчас мы знаем, что выпрыгнули из самолёта трое. Знаем квадрат их приземления. Самолёт опять-таки сбили. Осмотрим его. Возможно, новая информация появится.

Паша. Я поражаюсь вашему спокойствию, товарищ майор! В тылу у нас диверсанты высадились, и где?! На Урале. Это же уму не постижимо! Ладно бы в сорок первом, так сорок третий на исходе! Мы их отбросили на запад, чуть ли ни к самой границе, а они до Урала долетают.

Василий Алексеевич (жуя). А что в этом такого? Приделали дополнительные топливные баки, и вперёд. Мы вот в сорок первом тоже Берлин уже бомбили.

Паша. Так-то мы!

Василий Алексеевич. Ну, началось в колхозе утро. Давай ещё подискутируем, чем наши разведчики от их шпионов отличаются. Яйцо хочешь?

Майор протягивает лейтенанту куриное яйцо.

Паша. Да не хочу я! Какая тут еда?! Кусок в горло не лезет!

Василий Алексеевич. Успокойся. Квадрат окружили. Никуда они не денутся. Ждём.

Лейтенант, с досадой пиная шишки, хромая, отходит метров на пятьдесят вдоль кромки леса. Со стороны дороги к Василию Алексеевичу, мирно завтракающему на пенёчке, подходит майор (Синицын), знаки различия указывают на то, что он лётчик.

Синицын. Добрый день. Не подскажете, где тут у вас особый отдел?

Василий Алексеевич (не переставая есть). Чё? Вам подикася военных надо? Так вона их командир ходит.

Василий Алексеевич указывает на лейтенанта.

Синицын. Спасибо.

Майор — лётчик направляется к лейтенанту. Василий Алексеевич, не привлекая внимания, осторожно вытаскивает из кармана своего пальто пистолет.

Синицын (отдавая честь Павлу). Здравия желаю. У вас есть карта, лейтенант?

Паша. Здравствуйте. А вы кто такой?

Синицын. Майор Синицын. Разверните карту, пожалуйста, и поскорее.

Лейтенант достаёт из планшета карту и разворачивает её. Майор, бегло осмотрев карту, указывает на какие-то точки.

Синицын. Вот. Вот сюда срочно пошлите людей. Здесь закопаны парашюты и рация. Вот тут труп одного из диверсантов. А ещё один, со взрывчаткой, должен выйти в эту точку. Здесь место встречи всей группы.

Василий Алексеевич не спеша направляется в сторону майора и лейтенанта, держа наготове пистолет.

Паша. А вы-то откуда это знаете, товарищ майор?

Майор, расстегнув кобуру, достаёт свой пистолет и подаёт его лейтенанту. В этот момент Василий Алексеевич наставляет лётчику в спину свой ТТ.

Синицын. Я один из них. Десантировались сутки назад. Одного из диверсантов я ликвидировал, необходимо обезвредить второго.

Картина вторая

Кабинет в здании контрразведки Смерш. В небольшом помещении друг напротив друга стоят два стола. За одним из них сидит Василий Алексеевич. За вторым Павел. Над головой лейтенанта чёрная тарелка радио хрипло вещает голосом Левитана: «На Киевском  направлении наши войска, сломив упорное сопротивление противника, овладели железнодорожным узлом Дарница и рядом сильно укрепленных опорных пунктов на левом берегу реки Днепр. Наши войска, заняв предмостные укрепления противника в этом районе, вышли непосредственно к реке Днепр перед городом Киев».

Василий Алексеевич (не отвлекаясь от чтения бумаг). Паша, сделай потише.

Паша (возмущённо). Так ведь сводка же?!

Василий Алексеевич. И что? Если ты не узнаешь, сколько танков подбили, фронт встанет? У нас тут с тобой своё генеральное наступление намечается.

Лейтенант убавляет хрипящий динамик радио.

Василий Алексеевич. Что мы имеем? Группа диверсантов, численностью три человека, невероятно рискуя, высаживается в нашем тылу. Самолёт сбит. Экипаж погиб. Так или нет?

Паша. Так. Но…

Василий Алексеевич. Ты погоди, не торопись. Расследование нужно вести тщательно, а значит, слой за слоем. Кисточкой песочек смахивать, чтобы ничего не пропустить: ни щепочки, ни булавочки. А не как ты привык — штыковой лопатой, да поглубже. Так всё перемешается, и концов не отыщешь. Согласен? Нет?

Паша. Согласен!

Василий Алексеевич. Раз согласен, рассказывай дальше сам.

Паша. Что рассказывать?! Диверсантов не взяли! Они сами сдались!

Василий Алексеевич. В одной фразе две ошибки. Первое. Диверсантов мы бы взяли. Второе. Синицын, вражеский диверсант, бывший лётчик-истребитель, бывший майор Красной армии, зачем-то сдал нам всю группу.

Паша. То-то и оно! Я спать не могу! Голову уже себе всю сломал! Почему он решил сдаться? Ладно бы мы их окружили, ладно бы у них патроны кончились, а то сам…

Василий Алексеевич. Вот это хорошо.

Паша. Что хорошего-то?!

Василий Алексеевич. Хорошо, что ты не сомневаешься в том, что нас за нос водят. Только обоснуй. Почему ты ему не веришь?

Паша. Так это и ежу понятно!

Василий Алексеевич (размышляя). Ежу может и понятно…

Паша. Колоть надо этого Синицына!

Василий Алексеевич (размышляя). Ежу понятно…

Паша. Что вы говорите, товарищ майор?

Василий Алексеевич. Бабка моя любила присказку: Верю, верю каждому зверю, волку и ежу, а тебе погожу.

Паша. Да чё ему верить-то? Допросить, как следует! Вытрясти правду с него, и всех делов! А потом к стенке, падлу! Нет ему прощения! Ещё лётчик, заместитель командира авиаполка! И второй диверсант не лучше! Расстрелять обоих! К стенке, и весь разговор!

Василий Алексеевич. Переживаешь, что у нас стенки кончатся?

Паша. В смысле?

Василий Алексеевич. У нас в руках два диверсанта, живых, говорящих, а ты хочешь из них трупов наделать. Труп-то нам ничего не расскажет. Будет лежать да разлагаться, вонять, какой нам в нём прок?

Паша. Так и я про это же! Вот тут я с вами, Василий Алексеевич, согласен полностью! Выбить из них надо информацию!

Василий Алексеевич. Ишь ты. Выбить. Так они и так всё рассказывают.

Паша. Врут! Врут! Помяните моё слово!

Василий Алексеевич. Ладно, Паша, охолонись. Давай по порядку, как я тебя учил.

Паша (вздохнув). При диверсантах была рация, взрывчатка, огнестрельное оружие нашего образца. Несколько комплектов документов на каждого, выписанные как на военнослужащих, так и на гражданских лиц. Большая сумма денег в советских рублях.

Василий Алексеевич. Пока всё стандартно. Ничего необычного. Вот представь, что мы их ликвидировали при задержании.

Паша. Представил. Три мёртвых диверсанта. Всё про них понятно. Предположительная цель их заброски — взорвать стратегически важный объект.

Василий Алексеевич. Откуда такие выводы?

Паша. А взрывчатка?!

Василий Алексеевич. Верно. Взрывчатка им была нужна для взрыва чего-то важного. А такое количество для какой диверсии сгодилось бы?

Паша. Мост взорвать, и то не крупный. На железнодорожный не хватит. Три – четыре опоры линии электропередач. Ну, поезд под откос пустить можно.

Василий Алексеевич. Ещё что можно взорвать?

Паша. Да что угодно! Машину грузовую, танк…

Василий Алексеевич. Штаб. Электроподстанцию завода. А если мартеновскую печь ею развалить…

Паша. Точно! Это весь производственный план к чертям собачим! Это значит, танки не из чего будет делать! Хотя для печи маловато. Стены у печи толстые. Максимум, повредят немного.

Василий Алексеевич. Погоди, Паша. А вот если бы ты хотел сталепромышленный завод подорвать, в Восточной Пруссии, к примеру, что бы ты с этой взрывчаткой сделал?

Паша. Да на кой она мне нужна? Тащить её в такую даль. Я бы на месте раздобыл. Угнал бы машину со снарядами…

Василий Алексеевич. Во, во, во… Правильно мыслишь. Тем более, сколько взрывателей было у них с собой?

Паша. Два.

Василий Алексеевич. При этом не химических, не с часами, а обычных, с бикфордовым шнуром. Несерьёзно это всё. Или всё-таки поезд хотели с рельс скинуть?

Паша. Если бы хотели они состав уничтожить, так выгоднее не диверсантов через линию фронта тащить, а пару бомб на сортировочную станцию сбросить!

Василий Алексеевич. Так. Значит, не поезд, думаешь? Может, теракт? Генерала, к примеру, взорвать? А?

Паша. Нет. Стрелять надёжнее!

Василий Алексеевич. Итак. Не завод взрывать, не поезд, не генерала? А зачем взрывчатка?

Паша. Да с панталыку нас сбить! Не просто так этот Синицын командира группы убил! Мол, задание было известно только старшему! А остальные, как барашки на верёвочке! Знать не знаю, и ведать не ведаю! Взятки гладки! Брешут! Всё врут!

Василий Алексеевич. Вот. Вот мы с тобой Паша и докопались до истины. У всего должна быть рациональность. Они самолёт с экипажем угрохали. Очень им нужно было доставить этих, прости господи, диверсантов сюда. А конкретно – Синицына.

Картина третья

Паренёк в кепочке, весьма поношенном клифте и клёшах, лихо отплясывает чечётку. Не вызывает сомнений, что танцор — яркий представитель блатного мира. Закончив танцевать, он, выдохнув, стильной походкой приближается к Василию Алексеевичу и Лейтенанту. Становится ясно, что блатной находится в прогулочном дворике тюрьмы.

Василий Алексеевич (восторженно). Петя. Да с твоими ногами в музкомедии надо работать, а не калачи продторговские подламывать!

Петя (с южнорусским акцентом). Ой, товарищ майор, вы меня засмущали. Как теперь в камеру возвращаться, душа требует публики и аплодисментов.

Василий Алексеевич. Начни выступать в лагерной самодеятельности для начала.

Петя (с акцентом). Да что вы, я там буду как не в своём. Там такие мастера лёгкого жанра чалятся, мне их не превзойти, как ни стучи ногами об пол. Освистают.

Василий Алексеевич. Петя, ты не сильно на начальника обиду держишь за то, что он в твой однокамерный нумер попутчика заселил?

Петя. Вы про летуна что ли? Не! Какие обиды, я, напротив, очень рад, что есть кому у параши прибраться.

Василий Алексеевич. Ты что его гнобишь что ли?

Петя (с акцентом). Да упаси Бог. Всё по согласию. Тем более, что у меня с Власовцами старые счёты.

Василий Алексеевич. А он разве Власовец?

Петя (с акцентом). Что вы! Много хуже! На тех хоть пулю тратить не жаль было, а этого охота просто удавить.

Василий Алексеевич. Ты знаешь, что он диверсант?

Петя (с акцентом). Пораспрашивал малость, но меня от таких откровений мутит, гражданин начальник. Вам в контрразведке привычно с этакой мразью лясы точить, а мне немного в падлу. Уж звеняйте, такой у меня характер несносный.

Паша. А что, приходилось встречаться с такими на свободе?

Петя (с акцентом). Да, представьте! Были моменты в моей биографии. Вот такие хлопцы из Красной армии сразу после плена шибко просились на сторону Гитлера. Так их для проверки вначале принимали в зондер-команды. В лесочке фашисты очень любили котлованы рыть. Не сами, ясно дело. Баб, стариков, детишек привезут. Те копают. Копают до кровавых мозолей. А потом вот этих с зондер-команды подтянут. Копателей вдоль их рукотворного творения выстроят,  и длинными очередями.

Лицо Пети меняется. Зубы скрежещут. Начинают ходить желваки на худощавом лице.

Паша. Вы это сами видели?

Петя (с акцентом). Да что вы? Я в той ямке лежал. Вот только после передумал и откопался.

Василий Алексеевич. Понимаешь, Петя, уж больно этот кадр нам подозрителен.

Петя (с акцентом). Ой, как я вас понимаю. Очень понимаю. Он жешь… Он немножко, очень сильно не такой!

Паша. В чём это проявляется?

Петя (с акцентом). Да во всём. Вроде как, русский, а по повадкам — чистый немец. Гансы, конечно, умеют свой ордунг людям навязать. Но этот же фраерок, как будто, с той привычкой и родился. Вот кто утром с нар соскакивает и зарядку делает? А? Вот и мне странно. Здоровье бережёт? Что он так забеспокоился, что до стенки не дойдёт? Так доведут!

Василий Алексеевич. Петя, я с просьбой к тебе…

Петя (с акцентом). Ой, как я вас внимательно слушаю.

Василий Алексеевич. Петя. Ты его живым оставь, ладно?

Петя (с акцентом). Вот вы прямо вовремя, мне свою просьбу сообщили…  Вот как знали. Только ради нашего хорошего знакомства и ввиду важности вашей службы. Пусть ещё подышит.

Василий Алексеевич. Спасибо, Петя.

Петя (с акцентом). И если можно, не дашь на дашь, а от чистого сердца. Нельзя ли организовать мне вот такой прогулки подольше и каждый день? Это исключительно для здорового самочувствия вашего пациента, чтоб он недолго жил, гнида. Пока я гуляю, у меня мысли об нём нет, он же на глаза мне не попадается, а как вижу эту харю, сразу хочется ему больно сделать.

Василий Алексеевич. Хорошо, Петя. Гуляй регулярно. А это тебе, чтобы не скучно гулять было.

Майор протягивает Пете пачку махорки, вынув её из кармана. Тот, расплываясь в улыбке, принимает подарок.

Василий Алексеевич. Ты не подумай, мне для тебя папирос не жалко…

Петя (с акцентом). Да я просёк. Это чтобы клиент не прочухал, что ко мне шибко большие начальники в гости заходили. А махра — она вопросов не вызывает, не то, что Казбек.

Василий Алексеевич. Приятно разговаривать с умным человеком.

Петя (с акцентом). Ой, я вас умоляю. Умный — это перебор, конечно. Я просто от природы сообразительный.

Майор и Лейтенант выходят из прогулочного двора.

Паша. А как этот Петя у нас оказался? По говору он вроде с юга?

Василий Алексеевич. Верно. Петя Шахтёр. Он же Пьер Безухов.

Паша. Интересная фамилия.

Василий Алексеевич. Фамилию он свою не помнит. Шахтёр — это кликуха блатная. Не знаю уж, как она к нему до войны прицепилась. Петя из беспризорников. Он сызмальства по замкам специализируется, в шахте сроду не бывал. Пьером он стал, когда его из братской могилы партизаны вытащили. Редкое везение. Одна пуля навылет сквозь грудную клетку прошла, вторая оторвала пол уха. Он оттого кепочку набок носит. Командир у партизан с юмором оказался. Прозвал его Пьер Безухов. Как у Толстого в «Войне и мире». Читал?

Паша. Не успел.

Василий Алексеевич. Почитай. Очень жизненно написано.

Паша. Значит, Петя, партизанил?

Василий Алексеевич. Да. Хорошо воевал. А как в конце лета восточную Украину освободили, Петя к своей воровской шайке подался. Да вот незадача. Не приняли они его. Говорят, ссучился. Закон воровской предал. Оружие от властей в руки взял. Слова за слово. Он двоих и порезал.

Паша. Так может, в шрафбат его?

Василий Алексеевич. Предлагали. Отказался. Вот прислали к нам. Поедет в Ивдельлаг. А тут ждёт, пока подходящая команда соберётся. Блатные, что на фронте воевали. Вот как будет их хоть человек десять, так и поедут. А там уж кто кого.

Паша. Жаль. Такие отчаянно с фашистом воюют. У меня один в разведроте был.

Василий Алексеевич. Погиб?

Паша. С языком возвращались из поиска. Он вызвался нас прикрывать. Сам, без приказа. До последнего патрона отстреливался. А после гранатой себя подорвал.

Василий Алексеевич. Да. У каждого своя судьба.

Паша. А что с Синицыным будем делать?! Ясно же, что к нам не простая птица залетела. Вам не кажется странным тот факт, что его закинули с заданием и даже фамилию ему не поменяли. У блатного, вон, кличек — поди сосчитай. То ли Пьер, то ли Шахтёр. Фамилия вообще неведома, зато Синицын полностью соответствует своей же биографии. Кто будет закидывать диверсанта без легенды? У него даже позывной — Синица. Зачем?

Василий Алексеевич. Ты прямо мысли мои читаешь. Всё это неспроста. А ничего мы делать с ним не будем! Пусть нервишки у лётчика расшатаются. Мы пока второго диверсанта поспрашиваем, не зря же он его в живых оставил.

Картина четвёртая

Рынок. Вернее, барахолка. За деревянными прилавками под щербатым ржавым козырьком, стоят завсегдатаи, торгуют картошкой и молоком. Чуть поодаль еврей в заплатанном пальто разложил перед собой на тряпице всякое мелкое барахло, но это для отвода глаз, на самом деле он скупает золото и ювелирные камешки, не брезгует и трофейными часиками. На мешке с семечками примостилась толстожопая торговка. Семечки расходятся бойко. Её гранёный стакан с толстенным дном то и дело ныряет в чёрные россыпи семян подсолнуха и перекочёвывает в разномастные карманы покупателей. Вокруг немногочисленных, вросших в землю от времени прилавков шумит людское море барахольщиков. Продают всё. Пижамы и коньки. Манто из крашеных собак и кружева, неаккуратно срезанные со старинных платьев. Переоблицованные курточки. Потёртые кителя. Самовары, бильярдные шары, монокли, бритвы. Махорку, колотый сахар, голубей. Фальшиво поёт безногий инвалид, собирая милостыньку.

Паша. Василий Алексеевич, а зачем мы на базар пришли? Мы же допросить диверсанта собирались, он у нас в управлении уже сидит.

Василий Алексеевич. А, ты за него переживаешь? Так он никуда не торопится.

Паша. Да я не про это.

Василий Алексеевич. Про что тогда?

Паша. Чего мы сюда припёрлись? Спекулянтов ловить что ли?!

Василий Алексеевич. Я те дам ловить. Это наша агентура. Самые полезные кадры.

Паша. Понятно.

Василий Алексеевич. Сейчас разойдёмся. Меня из виду не теряй. И это… Паша, ты бы присмотрел себе цивильное что-то. Уже второй месяц как прибыл, а всё в форме ходишь.

Паша. Я на службе! Почему мне в форме нельзя ходить?!

Василий Алексеевич. Так ты, нечай, не кондуктор трамвайный, зачем тебе лишний раз погонами своими светить? СМЕРШ огласки не любит. Чем неприметнее, тем лучше. Иди, присмотри себе чего-нибудь.

Василий Алексеевич и лейтенант расходятся по рынку. Майор подходит к старому еврею.

Василий Алексеевич. Добрый день, Семён Маркович.  Как торговля?

Еврей. О! Василий Сеееич, моё вам почтение! Какая у нас торговля? Что вы! Слёзы!

Василий Алексеевич. Соболезную.

Еврей. Вот Бог свидетель, очень сокрушаюсь, что не научился шить на машинке или, на крайний случай, починять обувь. Это же золотое дно. Сейчас все хотят непременно что-то починять или перекраивать. Из офицерской шинели делать польта, приторачивая к ним воротники из довоенной жизни. Есть очень хорошие мастера, могу дать рекомендацию.

Василий Алексеевич. Всенепременно. Воспользуюсь по первой же возможности.

Еврей. Вот одна портниха и вовсе в вашем ведомственном общежитие живёт. Прописки нет, а она живёт. Вопрос — с кем? Только я вас об этом, если что…

Василий Алексеевич. Да я и не слышал. Отвлёкся. Засмотрелся вот на эту детальку.

Василий Алексеевич берёт в руки маленькую железку и крутит её в пальцах, затем кидает обратно в кучу разношёрстного хлама.

Еврей. У вас прямо не глаз, а алмаз. Такие мелочи, такие мелочи, а разглядели. Чтоб я так видел…

Василий Алексеевич. Так откуда железка?

Еврей. Инвалид один принёс, он тут культю оперирует. Замечательное дело. Разрезают хирургически и можно карандашик вставлять. Уже что-то. Письмо чиркнуть родным к примеру.

Василий Алексеевич. И что он чиркнул в том письме?

Еврей. Пишет, что поиздержался и что без пальцев из трофейного парабеллума стрелять не получится. Вот. Решил продать по частям. Тот, кто понимает, опознает, от чего сей предмет и, может, купит всё остальное. Вам про инвалида подробнее?

Василий Алексеевич. Нет. Пусть лечится. Мне про покупателя, если такой найдётся, во всех подробностях и нюансах, желательно, с адресом.

Еврей. Я так и думал. Как появится желающий, тут же оповещу. Я, собственно, так и собирался.

Василий Алексеевич. Но, но. А я так и понял. Удачной торговли, Семён Маркович. Не простудитесь.

Еврей. Что вы, что вы, в моём возрасте простужаться никак нельзя. Я на воздухе только по необходимости.

Василий Алексеевич. Как озябните, заходите на чай.

Еврей (со вздохом). Я понял. Зайду днями. Спасибо за столь ненавязчивое предложение.

Василий Алексеевич подходит к деревенской  румяной девчонке в серой заплатанной телогрейке, торгующей картошкой.

Деревенская (робко). Здравствуйте.

Василий Алексеевич. Здрасте, здрасте. Как торговля? Не обижают?

Деревенская (теребя кончики платка). Слава Богу. Спокойно всё. Спасибо.

Василий Алексеевич. Вот и ладненько. Вы, если шпана там или блатные озорничать будут, сразу в опорный идите, они их быстро приберут.

Деревенская чинно кланяется майору, пряча в карманы руки, которые вдруг начали трястись мелкой дрожью. Майор, выждав, когда от торговки семечками отойдёт очередной покупатель, подходит к тучной бабе и заинтересованно роется в семечках.

Василий Алексеевич. Пережаренных-то, поди, полно?

Торговка. Чаво?

Майор поднимает голову и, проткнув торговку своим острым взглядом насквозь, слегка улыбается, подняв кончики рта вверх на пару миллиметров.

Торговка (испуганно). Я вас не признала! Прощенья просим!

Торговка мгновенно сворачивает кулёк из газеты и наполняет его отборными семечками.

Торговка (шёпотом). У меня золовка к родне ездила в Омск. Вот вернулась. В поезде народу, не пропихнуться, офицеры по требованию сесть в вагон не могут, а проводник в своём купе бабу вёз. Она, аккурат, за одну станцию до города сошла.

Василий Алексеевич. С грузом.

Торговка. Чавой?

Василий Алексеевич. С грузом баба была?

Торговка. Ага. Мыла полный баул.

Василий Алексеевич. Откуда знаешь, что мыло?

Торговка. Так золовка моя ту бабу здесь на рынке-то и опознала. И баул тот же самый. Из него она мылом и торговала. Мыло точно казённое, со звёздочкой. Распродалась за два дня.

Василий Алексеевич. А когда золовка твоя на поезде прибыла?

Торговка. Третьего дня. Во вторник.

Василий Алексеевич. Хорошо. И семечки у тебя нынче крупные.

Майор, взяв кулёк семечек, протягивает торговке купюру. Та отрицательно машет головой, не желая брать деньги, но, встретившись взглядом с майором, всё же берёт их, тут же поспешно зачерпывает стакан семечек и ловко засыпает их в карман Василия Алексеевича.

Василий Алексеевич. Спасибо. Удачно вам расторговаться.

Василий Алексеевич идёт к выходу с рынка, лейтенант, не привлекая внимания, следует за ним. Выйдя на улицу, майор отсыпает лейтенанту из кармана семечек.

Паша. Да я не любитель.

Василий Алексеевич. Это потому, что ты куришь, а вот диверсант наш не курит. Значит, что?

Паша. Значит, проблем у него с табаком нет. Я вот тоже всё бросить хочу.

Василий Алексеевич. Значит, семечки, наверняка, любит.

Паша. Нам его сейчас семечками ещё на допросе кормить? Вот здрасте, приехали!

Василий Алексеевич. Так на допросе не надо, конечно, а на беседе обязательно. И чаем поить, и с сахаром.

Паша. Ясно.

Василий Алексеевич. Чего тебе ясно-то? Разговорить его надо, зажимчик снять.

Паша (иронично). Зажимчик снять?! Вам, гражданин, двадцать лет лагеря корячится, и то в лучшем случае! Как вам?! Полегчало?!

Василий Алексеевич. Ты смеёшься, а вот ему именно эти слова, может, и нужны. Хуже нет, чем неизвестность.

Паша. Это точно.

Василий Алексеевич. На рынке приметил, с кем я разговаривал?

Паша. Срисовал.

Василий Алексеевич. Вот чтобы подобрал себе до конца месяца пару агентов с рынка. Моих, понятно, не трогай.

Паша. Попробую.

Василий Алексеевич. Не попробую, а так точно.

Паша. Виноват! Так точно, товарищ майор!

Василий Алексеевич. Другое дело. А то попробует. Чё не купил себе ничего из гражданского шмотья?

Паша. Да потом.

Василий Алексеевич. Вот вижу по твоей недовольной физиономии, что так и будешь в форме по городу таскаться.

Паша. Отчего же сразу таскаться? Работать!

Василий Алексеевич. Конкретнее. Есть предложения?

Паша. Может, мы сейчас идём, а мимо нас диверсант какой прошмыгнул?! Я бы всю эту публику, что на рынке трётся, перетряхнул основательно!

Василий Алексеевич. Вот правильно тебя ребята в управлении прозвали Паша-Порох.

Паша. Отчего же порох?!

Василий Алексеевич. Да вспыльчивый ты, Паша. Тебе слово, ты — два. И постоянно нарываешься на скандал.

Паша. Ничего я не нарываюсь!

Василий Алексеевич. Оно и видно.

Паша. Да просто на фронте проще всё было! Тут мы, там они!

Василий Алексеевич. А ты бы хотел, чтобы и тут также? Так запишись в расстрельную команду. Тут ты с наганом, у стенки они. Всё просто и понятно.

Паша. Ну что вы придираетесь-то, Василий Алексеевич! Я разве в претензии?! Наоборот, спасибо, что взяли. Медики, сволочи, вообще подчистую списать хотели. Нога им моя не нравится, видите ли. Короче стала. Да что я им, вытяну её что ли?!

Василий Алексеевич. А ты из своего минуса сделай плюс. По гражданке оденешься и сольёшься с толпой. По городу инвалидов мало ли шастает? Кепочку на глаза. Спину колесом. Щетина на щеках. Сейчас-то, за версту видать отличника боевой и политической…

Паша. Понятно! Замаскироваться надо!

Василий Алексеевич. Дошло наконец-то. Вот тебе оперативная информация. В нашей общаге швея есть. Выясни, кто её заселил? И закажи у неё что-то!

Паша. А кроме швеи агентура чего-то дельного сообщила?

Василий Алексеевич. Сообщили, сообщили. Сегодня они тебе расскажут, кто самогон варит, а завтра — кто тол со снаряда плавит. Агентура – это, брат…

Паша. Да понятно! Я разве спорю!

Майор и лейтенант медленно уходят.

 

Картина пятая

В кабинете начальника СМЕРШ, напротив вольготно рассевшегося за столом Василия Алексеевича, на табуреточке, вжав голову в плечи, сидит худощавый человек. Бесцветные глубоко посаженные глаза едва виднеются в фиолетовых провалах глазниц. Короткостриженые волосы, не то русые, не то седые, изобилуют проплешинами шрамов. Острые скулы и выпирающие ключицы, тонкие костлявые пальцы, — всё в этом человеке свидетельствует о хроническом недоедании и болезнях. За спиной допрашиваемого доходяги настороженно взведённый, словно курок нагана, стоит лейтенант.

Василий Алексеевич. Имя. Фамилия. Год и место рождения. Откуда призывались. При каких обстоятельствах и когда попали в плен?

Доходяга. Миронов Роман Елистратович. Одна тысяча двадцать четвёртого года рождения. Родился в деревне Торфянка, Уральской области. Ныне Свердловской. Призван в одна тысяча девятьсот сорок втором году. Рядовой. Отправлен на первый белорусский фронт. С состава сгрузили и сразу в бой повели. Винтовок не дали. Сказали: на месте у убиенных возьмёте. Потом в нас немцы стрелять стали. Все руки подняли. И я тоже поднял. Потом плен.

Василий Алексеевич. А где конкретно вас в плен взяли. На карте можете показать?

Доходяга. А я и не знаю. Нас в закрытых вагонах везли. Окна открывать не велено было. А когда сгружали, командир только рукой показал, в какую сторону бежать, мы и побежали. А там — немцы.

Паша. Как же так?! А командир?! Командир разве вас в бой не повёл?! Как фамилия вашего ротного?!

Доходяга. Мы не знали, кто командир.

Паша. Хоть звание вспомнить можете?! Того, кто вас в бой отправил!

Доходяга. Нет. Я к тому времени ещё в петличках не разобрался.

Василий Алексеевич. Пусть так. Что дальше было?

Доходяга. Дальше в лагерь повели.

Паша. Где находился лагерь? Какие там были населённые пункты?

Доходяга. Не было там населённых пунктов. Только степь и колючкой всё огорожено.

Паша. Где же вы жили?! Бараки строили?!

Доходяга. А там и жили. Не было бараков. Немцы на вышках по периметру. Мы в середине.

Паша. Сколько пленных было в лагере?!

Доходяга. Сначала много. Тысяч пять. А потом каждый день мёрли.

Василий Алексеевич. Сами предложили свои услуги фашистам?

Доходяга. Нет. Я даже бежать пробовал.

Паша. И как?! Удачно?!

Доходяга. Первый раз километров через пять нас поймали. Били. Обратно в лагерь загнали. Второй раз нас прямо на проволоке взяли. Опять били, но сильнее.

Паша. По забору полезли?!

Доходяга. Под забором.

Паша. Отчего же поймали?! Как я понял, проволока не под током была?!

Доходяга. Предатель среди нас оказался. Он нас специально на побег подбил.

Василий Алексеевич. Фамилию его помните?

Доходяга.  Сиволапов. Имя, вроде, Григорий. Потом он заставлял называть его герр Гауптшарфюрер.

Василий Алексеевич. Потом, это когда?

Доходяга. Когда приехал вербовать.

Паша. Значит, он был агентом и внедрился к вам?!

Доходяга. Не был он тогда ещё никаким агентом. Ефрейтором он был. Решил выслужиться перед немцами.

Паша. За лишнюю пайку?!

Доходяга. Не было там ни лишней, ни какой другой пайки. Не кормили нас.

Василий Алексеевич. Что, совсем не кормили?

Доходяга. Совсем.

Паша. Как же вы выжили?

Доходяга. Так и выжили. Друг друга ели.

Паша. Убивали своих товарищей?!

Доходяга. Сами умирали. Нам велели выкопать котлован. Мы выкопали. Каждый день умерших туда сносили. А ночью ползли в котлован и ели.

Паша. Сколько же вас там держали?

Доходяга. Наверное, месяца два. Точно сказать не могу.

Василий Алексеевич. А как вы дали согласие на сотрудничество?

Доходяга. Нас там уже совсем мало осталось. Не больше тысячи. Приехал кто-то из начальства, нас построили. Встало человек триста, остальные встать не могли. Вот там Сиволапов, тот, что в этом же лагере с нами и сидел, выбрал человек двадцать.

Паша. На каких, интересно, условиях?!

Доходяга. Да ни на каких. Сказал, что кормить будут.

Василий Алексеевич. Что было дальше? Вас повезли в другой лагерь?

Доходяга. Привезли в какой-то гарнизон. Стали давать еду и водить на работу. Через неделю перевезли под Варшаву.

Василий Алексеевич. Диверсионная школа Цеппелин?

Доходяга. Да.

Василий Алексеевич. Какова была ваша специализация?

Доходяга. Диверсии и теракты.

Паша. В расстрелах когда стали участвовать?! В гарнизоне или уже в Цеппелине?!

Доходяга. Я никого не убивал.

Паша. Ой ли! Чтобы за линию фронта перебросили, да кровью не повязали?!

Доходяга. Хотите верьте, хотите нет. Мне всё равно.

Василий Алексеевич. Всё равно не бывает. Вы собирались выполнять задание, полученное в разведшколе?

Доходяга. Нет. Я и задания не знал. Сказали, что на месте все команды и распоряжения отдаст Ян Бучас.

Василий Алексеевич. Это тот, которого Синицын зарезал?

Доходяга. Выходит, что так.

Василий Алексеевич. Вы не уверены, что это был Бучас? Вы же его опознали?

Доходяга. Да. Опознал. Это он.

Василий Алексеевич. А что вас смущает?

Доходяга. Странно, что зарезан.

Паша. Крысы почуяли, что пахнет палёным, вот и рвут друг другу глотки. За жизнь борются!

Доходяга. Я не борюсь. Мне всё равно.

Паша. Понятно. Немцам сдался, потому что всё равно. В лагере мертвечину жрал, потому что всё равно. В школе учился взрывчаткой рельсы рвать, потому что всё равно. А мать свою тоже бы пристрелил?!!

Василий Алексеевич. Утихомирься, лейтенант.

Паша. А чего такого-то?! Ему же всё равно!

Василий Алексеевич (обращаясь к лейтенанту). Сходи в архив. Принеси фотографии агентов Цеппелина для опознания.

Лейтенант выходит из кабинета, громко хлопнув дверью.

Василий Алексеевич. Лейтенант у нас человек новый. Только с фронта. Фашистов ненавидит люто.

Доходяга. Я понимаю.

Василий Алексеевич. Вы не курите?

Доходяга. Нет.

Василий Алексеевич. Кормят хорошо?

Доходяга. Нормально.

Майор протягивает допрашиваемому кулёк с семечками.

Василий Алексеевич. Вот. Возьмите. В камере погрызёте.

Доходяга (удивлённо). Зачем это?

Василий Алексеевич. Берите, я говорю.

Доходяга быстро хватает кулёк с семечками и прижимает к груди.

Василий Алексеевич. Сейчас вас отведут в камеру. Туда вам принесут фотографии агентов, задержанных или убитых на территории СССР. У нас есть основания полагать, что часть из них готовили в Цеппелине под Варшавой. Не торопитесь. Смотрите. Узнаете, вспоминайте, где и при каких обстоятельствах вы могли их видеть. А завтра поговорим.

Доходяга смотрит на семечки, как будто ему дали нечто запретное, потустороннее, волшебное.

Василий Алексеевич (конвоиру). Уведите задержанного.

Доходяга встаёт и направляется к двери. У самого порога он останавливается и обращается к майору.

Доходяга. Странно, что Синицыну удалось зарезать Бучаса.

Доходяга выходит.

 

Картина шестая

Майор и лейтенант идут по улице к общежитию СМЕРШа.

Паша. Я думаю, что про мать на допросе я зря сказал. Это уже перебор!

Василий Алексеевич. Не перебор. Всегда говори про то, что он и мать бы расстрелял по приказу фашистов. И не спорь. Не просто так мы с тобой всё репетировали. Все фразы не случайные. Отточено всё и проверено годами.

Паша. А сказал бы я, к примеру, жену?

Василий Алексеевич. Не тот эффект. Может, ему жена рога наставляла, он бы её и голыми руками задушить рад.

Паша. Понятно.

Василий Алексеевич. А ты когда бабу себе заведёшь?

Паша. Ну, вы Василий Алексеевич вообще уже! Это же к службе не относится!

Василий Алексеевич. Относится! Ещё как относится! Вот ты своих разведчиков, небось, холил и лелеял? И маскхалаты им по сезону подбирал и кормил от пуза?

Паша. Да чего вы сравниваете-то?! От этого жизнь их зависела!

Василий Алексеевич. А тут больше, чем жизнь. Тут тысячи, миллионы жизней от нашей с тобой работы зависят. Ты, вон, какой нервный, а нервный, значит, невнимательный.

Паша. Чего это я невнимательный?!

Василий Алексеевич. А ну-ка стой.

Майор останавливается и останавливает на месте лейтенанта.

Василий Алексеевич. Вот в бараке за твоей спиной сколько окон?

Паша. Двенадцать. На втором этаже форточки открыты в первом, втором и пятом окне. Если слева направо. В последнем окне занавеска приметная, голубая. На первом этаже в третьем окне стекло с трещиной по диагонали. Там ещё кошка сидит на подоконнике.

Майор сверяет слова лейтенанта с бараком за его спиной.

Василий Алексеевич. Вот же глазастый. Разведчик — одно слово.

Паша. Что опять не так?!

Василий Алексеевич. Да всё так. Только сейчас ты не разведчик, а контрразведчик, значит, на голову выше должен стать. Сказал — бабу завести, так выполняй! Что я зря тебе комнату выбил отдельную? На втором этаже. В кирпичном доме. С паровым отоплением. С ванной.

Паша. Да я бы и в общаге нормально жил! Но за комнату, конечно, спасибо.

Василий Алексеевич. Кушай на здоровье.

Майор и лейтенант продолжают идти.

Паша. По Синицину информация пришла?

Василий Алексеевич. Пришла. Да не вся. Общеизвестные факты пока. Очень всё складно. Сбит в первые дни войны. И что он три года делал?

Паша. Он же написал, что в лагере сидел, а потом в школу попросился, чтобы к своим попасть и сдаться.

Василий Алексеевич. Написал он. И вы пишите. Вот доходяга Миронов складно всё рассказывает, потому что правда, а у Синицына не клеится история. Да, фашисты за майора лётчика многое бы отдали, лишь бы его на свою сторону переманить. Уж нашли бы способ сломать. Не стали бы годами ждать, пока он созреет. А тут  что получается? Сидел он, сидел и вдруг в шпионы попросился? И потом. Почему он радист? Вот с чего это он радистом стал? Не Миронов, не прибалт этот Бучас, который у них старшим числится, а именно Синицын.

Паша. Бучас — известный диверсант, сам перешёл на сторону врага ещё в сорок первом. Пять заданий выполнил. Был пойман и бежал из-под конвоя. Убил двух часовых голыми руками. Это надо подготовку иметь о-го-го!

Василий Алексеевич. Ну, ты его ещё к ордену представь. Ты, вон, троих голыми руками завалил, да ещё с ранением в ногу.

Паша. Вы-то откуда знаете?!

Василий Алексеевич. А что ты думаешь, я к себе в отдел кого угодно возьму? Дело твоё читал. Или ты полагаешь, мне начштаба позвонил и попросил пристроить куда-нибудь хроменького?

Паша. Да я не про это вовсе!

Василий Алексеевич. У нас тут фронт почище обоих белорусских, вместе взятых. Только к рукам ещё голову мозговитую иметь надо. Мозгами шевелить надо двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Выводить эту гниль фашистскую на чистую воду.

Паша. Не мог Синицын такого опытного диверсанта завалить.

Василий Алексеевич. Вот. Правильно. Вот в этом и есть нестыковка. Зачем он убрал матёрого диверсанта? Это для того, чтобы доверие наше получить? А почему не сдал его живьём? Ранил бы. Связал. Нет. Он его ножом, одним ударом. Почему? Потому что дохлый  Бучас нам ничего про Синицына не расскажет.

Паша. Может, и так, но тут что-то другое. Крупнее.

Василий Алексеевич. Конечно, другое. Сколько они на распыл кинули? Самолёт с экипажем не пожалели, лучшего диверсанта, и всё для того, чтобы Синицын к нам попал. Понятно, почему он радист. Мы что должны сделать? Перевербовать его. Заставить вести радиоигру. Хорошо. Сделали мы так. Дальше что? Допустим, он им будет передавать дезу, и, разумеется, сигнал даст, что работает под контролем… Нет! Не ради этого всё затевали в Цеппелине. Нет, Паша, верно ты говоришь, тут что-то другое. Тут ставки такие высокие, что нам и не снилось.

К майору и лейтенанту подбегает запыхавшийся молодой человек, Старшина.

Василий Алексеевич. Ты чё, Старшина? Если кто-то из диверсантов повесился, себе верёвку намыливай!

Старшина. Да нет! Там на ваше имя срочная телефонограмма пришла по ВЧ. Машину к вашему дому отправили, а я решил по городу прошвырнуться. Вас поискать.

Василий Алексеевич (указывая на старшину). Во. Учись, Паша. Интуиция у человека на высочайшем уровне. Чуйка, как у собаки. Кто ещё наугад может меня сыскать? А? Короче, я в управление, а ты швеёй этой занимайся.

Паша. Так давайте я с вами!

Василий Алексеевич. Выполняй приказ. И думай, думай, Паша, что они там замышляют? Зачем они на Урал летели? Какого им рожна здесь надо, за тысячи вёрст от линии фронта?!

Действие второе

Картина седьмая

Общежитие СМЕРШа. Типичная общага. Местами облупившиеся стены. Дощатый скрипучий пол. Верёвки вдоль всего коридора, на которых не то сохнет, не то вялится застиранное бельё.  Лейтенант, пригибая голову под бельевыми верёвками, идёт к двери, аккуратно оббитой рогожей. Неожиданно дверь распахивается, и из комнаты выскакивает молодая девушка с тазиком в руках. Она, наткнувшись на Павла, от неожиданности  выпускает таз из рук, но лейтенант подхватывает его в воздухе. Их глаза встречаются на доли секунды, и этого мгновения вполне достаточно. Любовь, резкая, шальная, бесцеремонно захватила всё существо лейтенанта. Ударила в мозг, звонким эхом прокатилась по телу, пощекотав пупок, застряла в паху. Он влюбился, да и как было не влюбиться в это прелестное создание с огромными зелёными глазами в ситцевой кофточке, под которой остро и дерзко упругие соски уставились на Пашу, как спаренный крупнокалиберный пулемёт. Розовые губки приоткрыли белый ряд зубов, и вскрик, негромкий, едва уловимый, был похож на стон блаженства, а может быть, она просто крикнула: «Пли». Качнувшись, девушка прильнула обоими стволами к лейтенанту и в упор расстреляла его завышенную самооценку. Паша покраснел, побледнел, пошёл пунцовыми пятнами, заблеял нечто несвязное.

Паша. Я… извините… та… тазик ваш… вот!

Девушка с трудом отлепилась от своей дезориентированной жертвы и, заморгав длинными ресницами, словно пытаясь улететь, произнесла ангельским голоском своё имя, произнесла так, как будто перед ней стоял не советский офицер, а папуас, для которого каждый звук её божественного имени был неведом, и от этого она говорила по слогам: Ка! Тя! Лучше бы она молчала! Звенящие переливы её голоса контузили Пашу и он, обмякнув, всё-таки уронил таз.

Катя. Ой!

Паша. Да, блядь! Ой! Извините! Это я не вам!

Катя. Я поняла.

Катя и Паша одновременно присели на пол, схватившись за таз, который от удара гудел, как Царь-колокол на всё общежитие. Их лица соприкоснулись. Шершавая щетина лейтенанта царапнула по нежной щёчке девушки, отчего пулемёты под кофточкой снова дали очередь.

Паша. Да что ж ты будешь делать?!

Катя посмотрела на лейтенанта, и в её глазах он прочёл ответ: «Что делать? Да всё, что хочешь, можешь со мной делать, — кричали её изумрудные глазки, —  и сейчас, и потом, и днём, и ночью, и плевать мне на соседей! Да мне даже имя твоё знать не обязательно! Ведь оно прекрасно! Оно не может быть другим! Человек, которого я ждала всю свою жизнь, не может иметь неблагозвучное имя, ибо он — само совершенство, от звёздочки на фуражке до начищенного кончика его хромовых сапог». «Па! Ша!» —  зачем-то произнёс он тоже по слогам, и судьба Кати в этот миг была решена.

Катя (страстно). Да! То есть… ой! Извините меня, Паша, я такая…

Паша (страстно). Вы такая!

Катя. Такая?

Паша (кивая головой). Да!

Катя. Что же мы с вами на полу сидим и трогаем этот ужасный тазик, будто нам и потрогать больше нечего? Я не то хотела сказать. Я не про тазик вовсе…

Паша. Да понял я, понял…

Катя. Давайте в комнату ко мне зайдём.

Паша. Давайте. Вы тазик-то отпустите.

Катя. Что? Какой тазик? Ой! Я сегодня такая дура!

Паша. А я?! Я тоже чего-то сегодня…

Катя (призывно). Идём?!

Паша. Конечно. Как же тут не пойти…

Картина восьмая

Кабинет Майора. Василий Алексеевич, насупившись, читает бумаги, смотрит фотографии и топографические карты. В кабинет заходит Паша, на его лице блаженная улыбка. Зайдя, он молча садится на стул.

Василий Алексеевич. Где тебя носит?!

Майор, подняв глаза, чётко считывает изменения в поведении лейтенанта.

Василий Алексеевич. Ты чё, влюбился что ли?

Паша, мгновенно мобилизовавшись, превращается в прежнего Пашу-Порох.

Паша. Швею проверил. Екатерина Блинова. Ишачит на всю общагу. Стирает, починяет, шьёт. Конуру ей, которую комнатой-то не назвать, выхлопотала жена коменданта. Жирная такая баба. На неё одну столько ткани уходит, можно пару платьев сшить на обычную женщину.

Василий Алексеевич. Ясно. А откуда эта Блинова взялась-то?

Паша. С Москвы эвакуировалась. В театре в костюмерном цеху работала. В театр бомба угодила. Она всё, что смогла собрать на развалинах, сгребла, и — на Урал. На серёжки выменяла старенькую машинку «Зингер» с ножным приводом. Стрекочет на ней денно и нощно. Концы с концами сводит. В ателье местные её не берут. Вакансий нет. На фронт просилась, по зрению не взяли. Очки носит. Работа мелкая, освещение плохое. Вот зрение и испортила.

Василий Алексеевич. Красивая?

Паша. Очень!

Василий Алексеевич. Заказал себе что-нибудь у неё?

Паша. Договорился! Сегодня вечером примерю!

Василий Алексеевич. Молодцом. Сразу бы так.

Паша. А по Синицыну новости есть?

Василий Алексеевич. Есть новости и по Синицыну, и по всей их дружной диверсионной команде. По ВЧ телефонировали. Короче, есть оперативная информация. Цеппелин, будь он неладен, ищет производство боеприпасов к БМ тринадцать.

Паша. К «Катюше»?

Василий Алексеевич. К ней родимой.

Майор встаёт, закуривает, не спеша подходит к лейтенанту. Взяв стул, садится рядом с ним.

Василий Алексеевич. Расскажу тебе кое-что. Особо секретное. Я этого тебе не то, что говорить не имею права, я этой информации и сам знать не должен. Фашисты Сталинский орган, они так «Катюшу» прозвали, боятся, как черти ладана. У них ничего похожего нет. Установку они, конечно, себе заполучили. Охотились долго, но добыли.  Казалось бы, бери да копируй. Но не тут-то было. Заминка у них с боеприпасом вышла. Не понимают, как мы порох делаем. Как он называется-то? Бали…

Паша. Баллиститный порох.

Василий Алексеевич. Вот. Он самый. У нас не было такого пресса, которым его обычно прессуют. Есть только в Англии, высотой с пятиэтажку. Ни в Америке, ни в Германии, ни у кого его нет. В Англии только одной. На первых порах мы его оттуда и возили. Сейчас только, недавно, сами делать научились. Однако наш порох лучше, и делаем мы его в десять раз больше, чем союзники. Вообще, всё, что с этим производством связано, засекречено. Знают все детали человек двадцать, не больше. Все люди проверенные. А немцы, один хрен, прознали как-то. Вот там, видать, у Черчилля, утечка информации и произошла.

Паша. Фашисты, значит, поняли, что порох наш?

Василий Алексеевич. Видать, поняли.

Паша. Как Синицын вписывается в эту разработку Цеппелина?

Василий Алексеевич.  Вот это вопрос. Не знаю, что за схему они придумали, но это неспроста всё. Ищут они у нас завод пороховой. Ищут многоэтажку с этим прессом. Да только нет у нас таких цехов высотных. Не могут они этот пресс найти. Другая у нас технология. Другая. В Англии, понимаешь, своим огроменным прессом порох прессуют, а нам он и не нужен.

Паша. А как же мы без пресса-то? Без пресса порох не делают.

Василий Алексеевич. А мы этот пресс набок положили, горизонтально, так ещё лучше вышло. Мозги-то у нас не перевелись. Ломоносовы, Кулибины, Менделеевы. Стоит любого инженера арестовать, он сразу же изобретать начинает. Что на воле ему мешает? Бабы, водка или ребятишки, не знаю. Но только его из семьи вынимаешь, и он пошёл, пошёл… Открытие за открытием. Мы так такое изобретём, такое, да мы всех наизнанку вывернем: и Европу, и Америку!

Паша. Значит, фашисты секрет пресса хотят узнать?

Василий Алексеевич. Да разбомбить они его хотят. Английский пресс лет пять строили. Они полагают, что, уничтожив наш пресс, прекратят и работу реактивной артиллерии на фронте. И полагают резонно.

Паша. А если взрывчатка, что у них была, не для отвода глаз? Если расчёт на то, чтобы взорвать сам пороховой завод? Для детонации-то её хватит!

Василий Алексеевич. Теперь я и сам ничего уже не понимаю. И Синицын этот, сука, молчит. Давно уже по моим расчётам на допрос должен запроситься.

Стук в дверь. Входит старшина.

Старшина. Василий Алексеевич. Там Синицын на допрос просится.

Майор с усмешкой смотрит на Павла. Встаёт. Медленно идёт к своему столу. Гасит в пепельнице папиросу. Вальяжно собирает разложенные на столе бумаги. Убирает их в сейф. Сев за стол, нехотя произносит.

Василий Алексеевич. Раз сам просится, приводи.

Старшина уходит.

Василий Алексеевич. Что, Паша? По отработанной схеме работаем? Ты злой, я добрый. Да не переиграй. Чую я, синица эта в наших руках покруче любого журавля в небе будет.

Паша. Ясно.

Старшина заводит Синицына, тот, растерянно озираясь, сутулится и кивает головой.

Синицын (робко). Здравствуйте. Здравствуйте.

Василий Алексеевич. Присаживайтесь.

Майор указывает Синицыну на стул. Тот осторожно садится на самый краешек. Оглядываясь на лейтенанта за своей спиной, робко начинает.

Синицын (робко). Я. Я просто сказать хотел, что сегодня радиосвязь. С ними. С центром.

Василий Алексеевич. Я понял.

Синицын (робко). Вот.

Василий Алексеевич. Так вы продолжайте, продолжайте, майор. Вы же майор?

Синицын (робко). Да. Да. Бывший майор Красной армии…

Паша. Хочешь смыть вину перед Родиной, шуруй в штрафбат! Хотя штрафбат ещё заслужить надо!

Василий Алексеевич. Может, человек и вправду осознал? Может, готов вступить в радиоигру?

Паша. Конечно! И в первой же радиограмме пошлёт знак о том, что работает под контролем!

Синицын (заикаясь). Я не пошлю. Я искренне. Я готов сотрудничать. Я же… Я специально в эту проклятую школу пошёл… Чтобы вернутся… Чтобы к нашим!

Паша. Люди на фронте жизни не щадят, а он – майор — и в диверсанты подался!

Василий Алексеевич. Лейтенант. Выйди. Охолонись. И вообще, на сегодня можете быть свободным! Я тут сам разберусь и с задержанным, и с радиограммами!

Лейтенант выходит из кабинета, громко хлопнув дверью.

Василий Алексеевич (обращаясь к Синицыну). Так что вы хотели нам предложить?

Картина девятая

Комната Кати в общежитии. Распластавшись на кровати, дремлет Павел. Глаза его прикрыты, выражение лица безмятежно. Катя лежит рядом. Её обнажённые ноги обвивают тело лейтенанта, руки, белые, с длинными тонкими пальцами, гладят его широкую грудь, плечи, касаются небритых колючих скул. Она словно боится отпустить его. Кате кажется, что счастье её призрачно и мимолётно, и следует держаться за него крепко-крепко, изо всех сил.

Катя (шепчет). Я тебе спать не дала.

Паша. Я бы и так не уснул.

Катя. Почему?

Паша. От радости, что нашёл тебя.

Катя осторожно и нежно целует Пашу в губы.

Катя. Как во сне. В прекрасном, сказочном сне. Только ты и я. И больше никого кругом.

Паша. Мне тоже кажется, что ты мне снишься. У меня такое на фронте было. Не спишь по трое суток, а потом провалишься в глубокое забытьё, как в тёмный колодец. Летишь вниз и не боишься ни капельки, что разобьёшься. Прямо как на парашюте. А на самом дне — поляна лесная. Травка зелёная. Птички щебечут. И мама ласково проводит  по голове тёплой ладошкой. От этого так спокойно, так хорошо на душе делалось.

Катя нежно гладит голову Павла своими ладонями. Бежит маленькими пальчиками вниз по его лбу, носу, шеи. Она прижимается к нему, словно стремиться срастись своим точёным юным телом с его широкоплечей фигурой. И целует его страстно, целует ненасытно, прикусывая и постанывая. Целует его закрытые веки, мочки ушей, тонкую полоску губ, острый подбородок. Вдыхает запах его кожи. И снова покрывает его тело бесчисленными поцелуями.

Паша. Погляди в окно. Рассвело уже?

Катя. Спи. Рано ещё.

Паша. Рассвело?

Катя. Да хоть бы и так…

Паша. А времени сколько? Посмотри на будильник.

Катя. Я без очков не вижу. Спи.

Паша. На службу пора, Катенька.

Катя. На службу… А жить когда?

Паша. Жить? У нас вся жизнь впереди.

Катя. Ты правда так думаешь?

Паша. Конечно. Это я на фронте вперёд не думал. Не загадывал. Убить могли в любую минуту. А сейчас я умирать не хочу, у меня ты есть.

Катя. Паша, а ты меня не оставишь? Вдруг ты уйдёшь и больше никогда не вернёшься.

Паша. Как такие глупости в голову-то приходят? Я бы тебя ни на минуту не покинул, но служба есть служба. С собой взять не могу, не положено.

Катя (шепчет на ухо Паше). Так бери меня теперь… Бери меня прямо здесь, всю без остатка, бери…

Катя обвивает Пашу руками и ногами, она просто душит его в своих объятьях. Целует взасос, с языком, требуя любви, страсти, жизни. Она бы променяла всё своё будущее, всё, сколько бы Бог ей ни дал дней и ночей, на эти мгновения, на эти волшебные мгновения счастья.

 

Картина десятая

По парковой алее, затянутой белым утренним туманом, идёт Василий Алексеевич. Сзади, почти что не опираясь на свою трость, его нагоняет Павел.

Василий Алексеевич. Где тебя черти носят?

Паша (запыхавшись). Виноват. Проспал. В управление приехал, а мне сказали, что вы уже в госпитале.

Василий Алексеевич. Проспал. Везёт тебе. А я с этим Синицыным всю ночь чаи гонял. В шахматы играли. За жизнь разговоры вели.

Паша. Есть толк-то от него?

Василий Алексеевич. А какой ты толк от диверсанта ждёшь? Мы ему свой спектакль показываем, он нам — свой. Дал я ему в эфир выйти. Ровно всё отстучал. Сообщил в Цеппелин, мол, остались без командира. В болоте якобы прибалт их утонул. Ждёт указаний. Придраться вроде не к чему. Всё согласно шифрблокноту. Однако работает он на ключе спокойно. Без суеты. Не по ситуации. Как в классе. Не радирует, а прямо бисером вышивает. Не нравится мне всё это. Ох, не нравится.

Паша. Может, зря мы паникуем? Может, Синицын искренне сотрудничает? Я вот размышлял. Майор. Коммунист. Сбит в воздушном бою. Попал в плен… ну, чем они могут так его заманить, что он очертя голову на эту Германию пахать станет? Не фашист же он?

Василий Алексеевич. Вот сейчас это и выясним.

Навстречу Василию Алексеевичу и Павлу по алее движется коляска с инвалидом, толкает её суровая медсестра с непроницаемым лицом. Инвалид забинтован с ног до головы, на лице виден только один глаз.

Василий Алексеевич. Добрый день, Евгений Петрович. Вы меня слышите?

Инвалид. Слышу. Слышу я хорошо. Оба уха целы. А вот глаз теперь только один.

Василий Алексеевич. Нам нужно опознать одного человека. Вы вместе с ним учились в авиационном училище. Сергей Синицын.

Инвалид. Синицын. Так он же в сорок первом ещё погиб.

Василий Алексеевич. Выходит,  что нет. Мы сейчас привезём его в госпиталь и поведём мимо вас. Вы постарайтесь рассмотреть, он это или нет?

Инвалид. Погляжу. Отчего же не поглядеть. Серёга Синицын. Хоть со знакомым парой слов перекинуться, а то лежу здесь, как мумия египетская.

Василий Алексеевич. А вот этого делать не нужно. Я вам всего рассказать не могу, но лучше, если бы он вас не узнал.

Инвалид. Так меня сейчас родная мать не узнает. Вернее, и не узнала. Приехала неделю назад. Смотрела, уж смотрела, смотрела, смотрела, а потом и спрашивает: «А это правда ты?».

В парке появляется Старшина.

Старшина. Здравия желаю. Привезли Синицына.

Василий Алексеевич (обращаясь к Паше). Давай, веди Синицына. По этой дорожке прямиком в морг. Пусть там убитого им диверсанта опознаёт. Я тоже у тела потолкаюсь. Но уйду. Типа, дурно мне при покойниках. А ты бери его в оборот. Докопайся там до него. Как, мол, бил ножом? Точно сам его грохнул или помогал кто? Сделай вид, что мы не исключаем наличие четвёртого диверсанта. Пусть думает, что мы по ложному пути идём.

Паша. Понял.

Павел и Старшина убегают. Василий Алексеевич, наклонившись над инвалидом.

Василий Алексеевич. А вы езжайте вдоль аллеи. Его сейчас мимо вас поведут. Смотрите внимательно, может, какие-то изменения с ним произошли. Я понимаю, вы давно не виделись, но других вариантов у нас нет.

Инвалид. Понятно дело. Не везти же сюда с фронта людей, что с ним в полку вместе летали.

Василий Алексеевич. Так и везти-то особо некого. С сорок первого народу погибло — не сосчитать.

Картина одиннадцатая

Кабинет Василия Алексеевича. Майор сидит за своим столом. Рядом на стуле лейтенант нервно постукивает своей тростью об пол. Они молчат, так как разговаривать бесполезно: из коридора управления доносится душераздирающий женский вой. Другие женские голоса тщетно пытаются успокаивать женщину, впавшую в истерику.

Василий Алексеевич. У секретарши муж погиб. Похоронку получила.

Паша. А дети у них есть?

Василий Алексеевич. Сын. Был. Добровольцем в сорок первом ушёл, через месяц… под Москвой.

Крики понемногу стихают. Вдову выводят на улицу.

Василий Алексеевич. Ну что, Паша, подытожим? Начинай.

Паша. После вашего ухода из морга я, как вы и приказали, начал агрессивный допрос. Синицын сделал вид, что напуган, отвечал сбивчиво, но ни разу не прокололся. Но вот что меня поразило. Стою. Смотрю на труп. Удар-то профессиональный. На затылке в месте сочленения черепа с шеей. Впадинка там есть еле заметная. Так вот, при таком ювелирном ударе повреждается продолговатый мозг. Смерть наступает мгновенно. Поражаются жизненно важные функции. Сердце и лёгкие. Особой силы не надо. Хватит даже лёгкого удара шилом. Но отрабатывают этот удар годами. Простого диверсанта такому учить не станут.

Василий Алексеевич. Какие выводы?

Паша. Синицына учили не по общей программе и уж точно не пару месяцев.

Василий Алексеевич. А теперь слушай и за стул держись. Инвалид-лётчик. Тот, что лично знал Синицына, утверждает, что от Синицына там только лицо. Всё остальное не совпадает.

Паша. Как это?

Василий Алексеевич (читает выдержки из протокола). «Не Серёга это. Этот ниже. Походка не та. Синицын строевым шагом ходил. А этот как кошка, крадучись. И на морду и он, и не он».

Паша. Может, не доглядел, инвалид всё-таки, и глаз один.

Василий Алексеевич (берёт другой листок). Может, и так. Но вот врач, которого я специально попросил инвалидную коляску повозить, его слова подтверждает. Ведущий, между прочим, специалист по пластической хирургии.

Паша. Это девочка та маленькая? Я думал, это медсестра.

Василий Алексеевич (читает). «Характерные рубцы на лице мужчины говорят о хирургическом вмешательстве. Попытка избыточного натяжения средней трети лица дала массивные скулы, что делалось для изменения внешности, либо придания лицу схожести с другим человеком. Об этом же говорит и глубокий мышечно-фасциальный слой… Микроциркуляция сосудов…».  Дальше — всё научными терминами.

Паша. С одного взгляда целую диссертацию написала?

Василий Алексеевич. Она и есть, между прочим, доктор наук. В общем, ни хрена он не Синицын. И лет ему, как пишет хирург, больше, чем реальному Синицыну.

Паша. Не стали бы немцы заморачиваться просто так.

Василий Алексеевич. Так это и ежу понятно. Ты вот заметил эти микро-рубцы? То-то и оно. Пластическую операцию такого рода в Германии могут сделать единицы врачей. Ювелирная работа. Значит, Синицына обязательно должен был кто-то узнать здесь.

Паша. А что второй диверсант, что Миронов говорит? Он вообще идёт на контакт?

Василий Алексеевич (читает документ). Миронов молодец. Оклемался вроде. Активно сотрудничает. Вот, вспомнил он. «Я как-то случайно подсмотрел, как Синицын разговаривал с Прибалтом. Говорил он по-немецки. Говорил хорошо, с Берлинским акцентом. По его поведению было видно, что он главный. Бучас при нём вёл себя очень почтительно. Когда Синицын достал сигарету, тот поспешно вынул из кармана зажигалку и дал ему прикурить».

Паша (смеясь). Вот что с человеком кулёк семечек делает.

Василий Алексеевич. Зря, между прочим, смеёшься. Миронов этот — годный кадр. Он по фотографиям опознал пять диверсантов из Варшавской школы Цеппелина. Трое из них, правда, уже были ликвидированы СМЕРШем при заброске, но вот ещё двоих удалось опознать благодаря его показаниям. Угадай, где мы их нашли?

Паша (смеясь). В штабе округа. Один дворником устроился, а другой подавальщиком в столовую для высшего командного состава.

Василий Алексеевич. Вот ты точно Паша себе бабу завёл. Шутишь. А раньше ходил наэлектризованный. По всякому поводу и без повода орал да огрызался. Познакомишь хоть?

Паша. Да ладно вам! Где диверсантов отыскали-то?

Василий Алексеевич. А в артели для инвалидов. В Москве. Портсигары мастырили. У одного ноги нет. Другой однорукий. Конкретного задания не было. Велели им под видом покалеченных красноармейцев входить в доверие к рабочим оборонных заводов. Шататься по пивнухам. Селиться в рабочих общежитиях. Смекаешь?

Паша. Готовят диверсии на производстве.

Василий Алексеевич. Вот!

Паша. А с Синицыным, или кто он там, что делать? Может, предъявить ему наши доказательства? Пусть выкладывает всё на чистоту. За жизнь свою поганую борется.

Василий Алексеевич. Ага. Так он тебе и покаялся. Судя по всему, это кадровый разведчик. Человек годами в шкуру Синицына вживался. Рожу свою под чужой портрет перекроил. Да его, поди, и на истребители летать выучили, а ты его к стенке припрёшь и думаешь, он поплывёт? Да он будет нам голову морочить, время тянуть. Он этих запасных легенд на три тома дела ещё в Германии навыдумывал.

Паша. Что же, сидеть и ждать?

Василий Алексеевич. Сидеть и ждать. Мы свой ход сделали. Теперь его очередь.

Стук в дверь. В кабинет заходит старшина.

Старшина. Получена радиограмма для Синицына. Точно по времени. Вот расшифровка.

Старшина кладёт документ на стол перед Василием Алексеевичем и выходит из кабинета. Майор читает и хмурится.

Василий Алексеевич. Вот же суки. Смотри. Пытаются нас в цейтнот загнать!

Майор протягивает Паше расшифровку радиограммы.

Паша. Встреча с резидентом? В театре? На премьере «Сильвы».

Майор ищет документ на своём столе, а найдя, эмоционально восклицает.

Василий Алексеевич. Вот! Точно! А я-то думаю, что-то похожее я уже читал!

Майор снимает трубку телефона.

Василий Алексеевич (по телефону). Старшина! Записывай! Согласно оперативной информации, в феврале одна тысяча девятьсот сорок первого года в Московском театре оперетты на премьере спектакля «Сильва» произошла драка между майором авиации Синициным и неизвестным. Драка произошла из-за дамы. Срочно установить личность данной женщины и её местонахождение на сегодняшний день. Да как хочешь ищи! Синицына на гауптвахту после драки посадили. Протоколы пусть поднимают! Установите! Сообщить мне немедля!

Майор кидает трубку.

Василий Алексеевич (читает). Хорошо, что однокурсник Синицына вспомнил про драку. Синицын строевым шагом ходил… Вот. Стройный. Бабам нравился. Однажды из-за чьей-то жены на губу загремел. В сорок первом, в феврале, на «Сильву» пошёл, а вернулся через пять суток.

Паша. И у нас премьера «Сильвы». Зачем им это? Может, всё-таки теракт готовят?

Василий Алексеевич. Не знаю. Но отреагировать мы должны. Присутствие командного состава в театре исключить. Театр оцепить и проверить на предмет минирования. Сегодня с бабой своей на Сильву пойдёшь. Костюм-то цивильный приобрёл?

Паша. Сегодня готов будет. Пошили.

На столе звонит телефон. Майор резко хватает трубку.

Василий Алексеевич. Да. Установили?! Вот умеете же быстро работать. Как фамилия… Чья жена? Вот так, значит? Есть у меня их адрес.

Майор кладёт трубку телефона.

Василий Алексеевич. Давай-ка проедем, тут не очень далеко.

Паша. А театр?

Василий Алексеевич. Возможно, и не понадобится нам в театр сегодня идти.

Картина двенадцатая

Квартира. Василий Алексеевич и Паша молча сидят в комнате. Красивая молодая женщина Эльвира входит в гостиную, аккуратно запирая за собой дверь.

Эльвира (шёпотом). Вы извините, я Машеньку только что уложила. Она у нас девочка с норовом. Капризничает.

Василий Алексеевич. Эльвира Андреевна, это вы извините нас за не прошеный визит, но дело безотлагательное. Я сразу хочу вас предупредить, дело государственной важности.

Эльвира. Да, я понимаю, что по пустякам вы бы не стали нас беспокоить. Но я, право, не знаю, чем бы я могла вам помочь? Из дома я не выхожу. Всё время провожу с ребёнком. Переписка с родными только через мужа. Фамилия у нас и то теперь другая.

Василий Алексеевич. Речь идёт о вашем знакомом. Сергее Синицыне.

Эльвиру словно ударило током.

Эльвира. Я про него уже давно ничего не слышала. Последний раз я видела его в Москве, ещё до войны.

Василий Алексеевич. Мы знаем. В театре.

Эльвира. Раз вы всё знаете, то к чему эти бессмысленные расспросы?

За окном слышен шум подъехавшей автомашины.

Эльвира. Вот и Лев Валерьянович подъехал.

Василий Алексеевич. Отлично. Мне как раз есть с ним что обсудить по работе.

Василий Алексеевич собирается уходить. Жестом подзывает Пашу.

Василий Алексеевич (шёпотом). Паша. Я сейчас её благоверного в управление увезу, а ты крути её, как хочешь. Вынимай информацию. Таких совпадений быть не может.

Василий Алексеевич выходит. Эльвира нервно ходит по комнате. Лейтенант пристально смотрит на неё.

Эльвира. Вы в чём-то меня подозреваете? Я же вижу, что вы мне не верите.

Паша. Я понимаю, это ваше личное дело, но обстоятельства складываются так, что ничего тайного, недосказанного в данной ситуации быть не должно.

Эльвира (сорвавшись). Да что вы можете знать обо мне? Вам бы только в грязном белье покопаться!

Паша. Я знаю достаточно, чтобы прямо сейчас взять вас под арест, но я этого делать не хочу. У вашей дочери должны быть родители. Вы, наверняка, тоже так думаете.

Эльвира (плача). Простите. Простите, ради Бога. Я виновата. Я кругом виновата. Спрашивайте. Я отвечу вам на все вопросы.

Паша. Что связывало вас и майора Синицына?

Эльвира. Мы были любовниками. Это ужасно. Но это было. Я увлеклась блестящим офицером. Да, это банально и мерзко. Вы вправе меня презирать. Мой муж — очень хороший человек, но Лев Валерьянович — человек науки, и для семейной жизни он не может уделять достаточное количество времени. Он не стесняет меня в средствах, а до войны, до войны я вообще была предоставлена сама себе. У нас с ним большая разница в возрасте, и мои компании для него были не интересны. Так что я развлекалась, как могла. Мы познакомились с Сергеем в театре. Я раньше не пропускала ни одной премьеры в Москве. Страсть. Если хотите, похоть. Съёмные квартиры. Это грязно и омерзительно.

Паша. Мне не нужны эти подробности. Вспомните, когда вы в последний раз встретили Синицына.

Эльвира. Тринадцатого февраля сорок первого года. Я первый раз пришла в театр в сопровождении мужа. Давали «Сильву». Сергей увидел меня, но не заметил супруга. Обнял меня и поцеловал в губы. Был жуткий скандал. Драка. Милиция и военный патруль.

Паша. Вы действительно больше не виделись?

Эльвира. Что вы. Я… Я … у меня после этой встречи вся жизнь перевернулась. Можно сказать, что только спустя два года, когда я родила Машеньку, наши отношения с мужем наладились. И вот опять!

Эльвира рыдает. Павел подходит к ней. Женщина, уткнувшись ему в грудь лицом, уливается слезами.

Паша. Синицын искал с вами встречи?

Эльвира. Нет.

Паша. Вы писали ему?

Эльвира. Однажды. После начала войны.

Паша. Вы сейчас успокоитесь. Сядете за стол и постараетесь дословно воспроизвести то самое письмо. Я прочту его, и мы тут же его уничтожим. Оно не покинет порог вашего дома. Вы можете полностью мне довериться.

Картина тринадцатая

Кабинет Василия Алексеевича. Входит Паша.

Василий Алексеевич. Паша. Где тебя носит? Я с этим инженером уже три раза инструктаж провёл. Давить на него нельзя, а то наркомат обороны  рассвирепеет. Что молчишь-то? Разговорил эту столичную фифу?

Паша. Да не фифа она. Так, запуталась в своих отношениях по молодости.

Василий Алексеевич. Смотри на него. Просто знаток женских душ стал. Факты давай!

Паша. В сорок первом после начала войны она отправила Синицыну письмо. Там были такие строки: «Прошу больше не искать со мной встречи. Тем более, что это будет весьма затруднительно. Под чужой фамилией мужа отправляют на Урал  строить какой-то пороховой пресс».

Василий Алексеевич. Сука! Сука тупая! Вот так бабам информацию доверять! Вот он с этим письмом в кармане, как пить дать, в плен и попал!

Паша. По срокам сходится.

Василий Алексеевич. Что ещё она наболтала?

Паша. Больше ничего. Цеппелин не знает ни фамилии, ни имени инженера. Не знают, как он и его жена выглядят. Они не знают завод, на котором производят порох для «Катюш».  Всё, что им известно, это то, что бывшая любовница Синицына — заядлая театралка. И скорее всего, придёт в театр на премьеру сегодня вечером.

Василий Алексеевич (задумчиво). Ну что ж. Театр так театр. Сегодня вечером туда заявится немецкий агент. Наша задача выявить его. Синицын будет в форме. Побрит и взбрызнут тройным одеколоном. Дадим ему букетик в руки. Премьера, как никак. Подберём дамочку покрасивше, возрастом и внешностью схожую с Эльвирой. Вот она нам её и сыграет. На живца всю эту кодлу цеппелиновскую возьмём!

Картина четырнадцатая

Павел, одетый с иголочки, нарядный, словно жених, стоит в буфете театра. Сзади на цыпочках к нему подкрадывается Катя.

Паша (не оборачиваясь). Не делай так больше, Катя. Мне так не нравится.

Катя. А как ты понял, что это я?

Павел оборачивается и замирает от восторга. Катя выглядит шикарно. Роскошное платье и туфли. Модная причёска.

Катя. Паша! Ну как ты догадался? Ну, правда, как ты узнал, что это я?

Паша. Что?! А! Да не обращай внимание. Ты такая красивая.

Катя. Вот! А ты не хотел меня в парикмахерскую отпускать. Ты тоже у меня красивый, как артист прямо. Хотя на тебя шить — одно удовольствие. Фигура очень пропорциональная. И вообще.

Паша. Была бы пропорциональная, медкомиссия бы не забраковала.

Катя. Брось. Если хочешь знать, тросточка тебе, наоборот, шарма добавляет. Какой же ты молодец, что билеты на премьеру достал.

Мимо лейтенанта и Кати проходит красивая дама в вечернем платье, внешне похожая на Эльвиру.

Красивая дама (шёпотом). Здравия желаю, товарищ лейтенант.

Катя. Паша. Это кто?

Паша. Это? Да так…

Катя. Паша, это твоя…

Паша. Да с работы это, сотрудница.

Катя. Не ври мне, Паша. Я всех СМЕРШевских баб знаю. Я их обшиваю. Это твоя любовница.

Паша (нервно). Нет, Катя. Это сотрудник под прикрытием. На задании она.

Катя. Паш, а Паша. Ну, прости. Прости. Я просто очень сильно тебя ревную. Ты, вон, какой у меня видный. Того и гляди, уведут.

Паша. Я не бык на верёвочке, чтобы меня водить.

В фойе появляется Синицын, он улыбается, ведёт себя раскованно.

Паша. Катя, ты закажи себе пирожное, я сейчас.

Катя. Да ну, оно тут дорогущее.

Паша проходит мимо Синицына, тот не подаёт вида, что знает его, смотрит на красивых дам. Неожиданно Катя громко вскрикивает.

Катя. Ой!

Паша (повернувшись к ней). Что случилось?

Катя. Я левый каблук сломала.

Синицын (улыбаясь). Ох уж эти дамские каблучки.

К Синицыну подходит дама, играющая роль Эльвиры.

Красивая дама (обращаясь к Синицыну). Здравствуйте. Вот уж кого не ожидала здесь увидеть. И опять встречаемся на премьере «Сильвы».

Синицын (улыбаясь). Я тоже очень рад, хоть и не припомню, где мы с вами виделись?

Красивая дама (печально). Простите. Возможно, я обозналась.

Синицын, довольный собой, продолжает прохаживаться по фойе театра. Вскоре раздаётся звонок к началу спектакля.

Катя. Давай после третьего зайдём, а то все будут на меня пялиться. Скажут, припёрся в театр с хромой бабой.

Паша (задумчиво). Скажут: и сам хромой, и хромую нашёл себе…

Картина пятнадцатая

В кабинете Василия Алексеевича молча сидит Паша. Дверь открывается и входит майор.

Василий Алексеевич. Ну, что? Мысли есть?

Паша. Прокололись мы где-то.

Василий Алексеевич. У меня такое же чувство. Не пришёл на встречу резидент, это плохо.

Паша. А может, и пришёл, да мы его не заметили.

Василий Алексеевич. Я лично с балкона каждую рожу в бинокль рассматривал. Нет ни одной подозрительной личности. Если…

Паша. Если только резидент не в труппе театра.

Василий Алексеевич. Я этого не исключаю. Хотя какая у нас задача была? Опознать резидента. А у Цеппелина?

Паша. Опознать Эльвиру, а через неё установить мужа-инженера и его место работы. А потом разбомбят к такой-то матери и пресс, и весь завод.

Василий Алексеевич. Допустим, что мы не разгадали двойника Синицына. Но Эльвира-то и не собиралась в театр. Так что результат для Цеппелина был бы всё едино нулевой.

Паша. Я думаю, у них есть дополнительный план. Следующий ход.

Василий Алексеевич. В любом случае, Синицына к рации больше не подпустим.

Паша. Верно. Тогда резидент будет вынужден выйти на связь сам.

В кабинет входит старшина.

Старшина. Товарищ майор! У нас передатчик объявился! Расшифровать не удалось, но шифр явно немецкий!

Василий Алексеевич. Вот и дождались. Засекли точку?

Старшина. Не успели. Передача короткая была. Но район определили.

Паша. Цеппелин получил информацию. Вечером будет радиограмма для Синицына.

Василий Алексеевич. Интересно, что они придумали?

Картина шестнадцатая

Василий Алексеевич и Паша у окна в подъезде. Сидят в засаде, наблюдая за домом напротив.

Паша. Как вы полагаете, Василий Алексеевич, почему они отдали приказ отправить на явку не Синицына, а Миронова?

Василий Алексеевич. Но они же тоже не дураки. Понимают, что к Доходяге у нас больше доверия. Чутьё тебя не подводит. Ровно как ты сказал, к вечеру разродился Цеппелин ценными указаниями.

Паша. Пустышка это, а не явка. Стали бы они сдавать своего агента.

Василий Алексеевич. В радиограмме, что сказано? Миронов должен принести фотографии для пропуска на завод. На себя и Синицына. Они нас тонко к своей цели подводят, прям на цыпочках. Даже интересно, что они там напридумывали?

Паша. Когда там этот доходяга выйдет уже? Вот. Вот он идёт.

К майору и Паше подходит Доходяга.

Доходяга. Всё верно. Второй этаж. Постучал условным знаком. Открыл мужик с усиками. На спекулянта похож, от каждого шороха вздрагивает, лишнего не говорит. Я ему фоточки, говорю: когда готово будет? А он: как с вашим человеком договорились, к вечеру. Про деньги не спросил. Видать, уже уплочено.

Василий Алексеевич. Молодец, Роман Елистратович. Уверенно держался.

Вбегает Старшина.

Старшина. Там! Там пожар в комнате! На явке!

Василий Алексеевич. Все туда. И оцепить всё, чтобы муха из подъезда не выпорхнула!

Картина семнадцатая

Комната, в которой только что потушили пожар. Повсюду летают полусожжённые бумаги. На полу лежит тело агента. Над телом стоят Паша, Василий Алексеевич, Старшина и Доходяга.

Старшина. Дверь закрыта была на ключ. Пришлось выбивать.

Паша. Он к тому времени уже мёртвый был.

Доходяга падает на колени.

Доходяга. Это не я! Я вам клянусь, не я. Он живой был, когда я вышел. Я когда заходил, он сразу дверь за мной закрыл, ключ из замка торчал, приметный такой, чиненый. Барашек, видать, когда-то свернули, и шайбу вместо неё наклепали. Я внимание ещё обратил. Ключ жёлтый из латуни, а шайба железная к нему приклёпана. Не я это!

Василий Алексеевич. Встаньте. Никто вас и не подозревает.

Доходяга с трудом встаёт с колен.

Паша. В комнате никто не мог прятаться?

Доходяга. Да где тут спрятаться-то?

Василий Алексеевич. Как он вас принял? Что говорил? Дословно.

Доходяга. Да он нервный был. Озирался. На фото посмотрел моё, потом на меня и говорит: вам по вашему состоянию и так белый билет положен.

Василий Алексеевич. Ты понял, Паша?

Паша. Как не понять.

Василий Алексеевич. Старшина. Увести гражданина Миронова, а труп в лабораторию немедленно. Причину смерти мы должны знать через час, это крайний срок. Паша, поезжай-ка ты с этим жмуром лично, проследи и ускорь процесс.

Картина восемнадцатая

Василий Алексеевич и Паша, не торопясь, идут к общежитию СМЕРШа.

Паша. Грязно сработано. В шею отравленной иголкой ткнули со стороны затылка. Самоубийца бы так не извращался. Со спины зашли и ткнули.

Василий Алексеевич. Если бы он про белый билет не проболтался Миронову, то мы бы в сомнениях были до сей поры. Думали бы, что их агент обнаружил слежку, и руки на себя наложил.

Паша. Получается, что они просто нашли людей, которые липовые справки от фронта оформляют по здоровью, а нам всё представили, как будто делают пропуск на завод. Зачем?

Василий Алексеевич. Поживём — увидим.

Паша. Ключ в комнате так и не нашли?

Василий Алексеевич. С ключом у них промашка вышла. Дверь убийца запер снаружи и ключ с собой унёс. Жаль, что не взяли убийцу. Там на первом этаже почта, а вход через подъезд. Народу уйма. По приметам человек десять в разработке. Баба в зелёном пальто очень подозрительная. Вышла из подъезда после нашего Доходяги. На почте её не было, в доме не проживает. Хотя, может, в гости к мужику прибегала, пока жена на работе?

Паша. Они хотят, чтобы мы их к пороховому прессу вывели, но это же абсурд.

Василий Алексеевич. Не ломай голову, разберёмся. А ты чё зазнобу свою к себе не переселяешь? В общаге-то тесно, небось?

Паша. Говорит, заказчики её там держат. Раздаст все заказы, и переедем.

Крыльцо общаги школы СМЕПШа моет бабка уборщица.

Уборщица. Не! Ну, только помыла! А вы топчете, ироды!

Василий Алексеевич. Ты откуда такая борзая взялась?

Уборщица. Те та что за дело? Много вас таких любопытных! Третий день ужо тут ухайдокиваюсь, а они всё топчут и топчут.

К общаге подъезжает автомобиль, из него выпрыгивает Старшина.

Старшина. Василий Алексеевич, вас в управление вызывают, срочная телефонограмма по ВЧ.

Паша. Я с вами.

Василий Алексеевич. Не стоит. Если что, я за тобой машину пришлю.

Василий Алексеевич садится в машину. Уборщица гневно машет ему кулаком, силится сказать ему что-то, но тот уезжает. Паша заходит в общагу.

 

Картина девятнадцатая

Комната Кати в общежитии. Паша заходит. Снимает с себя верхнюю одежду. В комнате пахнет рыбой. Катя жарит селёдку на примусе. Лицо и тело её блестит, в клубах дымящейся сельди она выглядит обольстительно, хотя для лейтенанта она всегда так выглядит.

Катя. Паша, руки мой, сейчас кушать будем.

Паша подходит к ней сзади и нежно обнимает Катю за талию. Его руки, как по клавишам баяна, идут вверх и нажимают те самые заветные кнопочки, от которых она прикрывает глаза и стонет.

Катя. Сгорит же всё, Паша.

Паша. Да хрен с ним.

Катя. Устал?

Паша. Уже нет.

Катя и Паша смеются. Дверь большого платяного шкафа со скрипом отворяется.

Катя. Паша. Закрой шкаф, пожалуйста. Там заказы, мне их на днях сдавать, сейчас рыбой всё провоняет!

Лейтенант покорно отпускает её разгорячённое тело и идёт к шкафу. В глаза ему бросается зелёное пальто. Машинально Паша лезет в его карман и достаёт оттуда ключ. Тот самый ключ. Жёлтый, со стальным барашком. Тот ключ, что так точно описал Доходяга. Ключ с той самой квартиры. Лейтенант застывает на месте.

Катя. Паша, ты завтра меня не теряй. Я к офтальмологу пойду. К глазнику, как местные говорят. Очки новые закажу, в этих уже не вижу ничего. Знаешь, как мне повезло! Здесь в эвакуацию очень хороший доктор приехал. Я ему брюки ушивала, а он меня в госпитале принимает. Капли выписал. Рецепт на очки без очереди.

Катя, обернувшись, меняется в лице и медленно достаёт из-под стола пистолет. Наставляет его на лейтенанта.

Паша. Стреляй. Не промажешь без очков-то?

Катя. Паша. Пашенька. Па-ша.

Павел идёт к Кате, держит в руках зелёное пальто.

Паша. Воистину, любовь слепа. Я сейчас не про тебя. Я про себя. Ведь всё было очевидно. Как ты вовремя каблук сломала. Я хотел починить, а ты не дала. Ногу левую подвернула, а прихрамывала на правую. Зрение, говоришь, плохое? Вчера у меня седой волос разглядела, а очков на тебе не было. Ты не стреляй, шуму много будет. Ткни меня иглой отравленной. Где они у тебя? В машинке швейной?

Паша видел перед собой всю ту же Катю. Родную, любимую, желанную, но её будто бы захватил неведомый враг, опутал, околдовал. Паше хотелось очистить её от этих чар, но он не умел это делать.

Паша. Катя. Катенька.

Катя пятится назад, не отводя ствол пистолета от лейтенанта.

Паша. Неаккуратно ты сработала. Ключ не выкинула. А пальто. Рукав керосином пахнет до сих пор. Рация где?

Катя плачет, залезает в платинной шкаф и закрывает за собой дверь.

 

Картина двадцатая

К крыльцу общаги на высокой скорости подъезжает автомобиль, из него выпрыгивает Василий Алексеевич. Как приведение, рядом с ним материализуется уборщица.

Уборщица. Прикурить дайте, гражданин хороший.

Уборщица мнёт в зубах папироску. Василий Алексеевич, достав коробок, чиркает спичкой. Женщина прикуривает.

Уборщица. Швея на рации работает. Ногами Зингер свой крутит и под шумок ключом стучит. Неопытная. Торопится. Ошибок много.

Василий Алексеевич. Чё сразу не сказала?

Уборщица. Вы же с лейтенантом были. Вдруг он в деле, с ней снюхался…

Василий Алексеевич. Охренела что ли?! Я вот примчал его предупредить. Как чуял. Пробил тщательнее про эту белошвейку, а она оказывается в Алма-Ате сейчас, а не на Урале. Липовая швея, выходит. Только вот в управление информация пришла.

Раздаётся  громкий выстрел. Уборщица и майор синхронно достают пистолеты и влетают в общежитие.

 

Картина двадцать первая

Комната Кати. На полу, обняв зелёное пальто, сидит Паша. Василий Алексеевич пинком распахивает дверь и влетает в комнату с пистолетом в руках.

Паша. В шкафу.

Майор осторожно открывает шкаф, морщится, закрывает шкаф.

Василий Алексеевич. Водка в доме есть?

Паша кивает на стол. Майор убирает пистолет. Подходит к столу, наливает полный гранёный стакан водки. Протягивает его лейтенанту. Тот, взяв стакан, пьёт водку, словно воду.

Василий Алексеевич. Полчаса на слёзы и сопли тебе хватит?

Паша. Вполне.

Василий Алексеевич. Я  пойду позвоню, группу вызову. Жду тебя в машине.

Паша молча кивает.

 

Картина двадцать вторая

В кабинете начальника СМЕРШа посередине комнаты стоит Синицын. Руки его в наручниках, конвоиры не спускают с него глаз. За своими столами сидят Василий Алексеевич и Паша.

Василий Алексеевич. Достал ты нас уже … как уж там тебя.. Хрен с тобой, Синицын. Некогда нам с тобой хороводиться.

Синицын. Я… Я не понимаю о чём вы. Василий Алексеевич. Я же сам. Я добровольно. Радиоигру…

Василий Алексеевич. Вот это точно, игру! Заигрался ты! Игрун херов! Мне с тобой даже говорить противно!

Паша. Вам самому не показалось, что вся эта операция — авантюра чистой воды? Видимо, ваше руководство не очень вами дорожило последнее время.

Василий Алексеевич. Да кинули его, как в топку. Не жалко. Они в Берлине давно уже поняли, что войну проиграли.

Синицын. Я не понимаю. А можно мне табуреточку, присесть бы?

Василий Алексеевич. Что? Не насиделся ещё? Постоишь!

Паша. Вы, видимо, хотите нас табуретом прибить, завладеть оружием и погибнуть в перестрелке?

Василий Алексеевич. Хрен тебе, сука!

Паша. Расслабьтесь. Всё уже позади. Можно не изображать больше лётчика-майора. Вы его, видимо, так и не сломили. Скорее всего, он давно уже мёртв.

Синицын. Я не понимаю.

Паша. Не понимаете, как мы вас раскрыли? Как радистку швею и резидента офтальмолога взяли?

Синицын, вздохнув, опускает голову. Подняв её, он уже выглядит, как совершенно другой человек. Уверенный, непоколебимый, с тяжёлым колючим взглядом, полным ненависти.

Василий Алексеевич. И, к вашему сведению, Синицын играл в шахматы очень посредственно. О сицилианской защите он понятия не имел. Спину всегда держал ровно и ходил строевым шагом.

Синицын. Значит, это тот инвалид? А я уж думал, показалось. Насквозь он меня этим своим глазом просверлил…

Паша. Кстати, про глаза. Радистка ваша к резиденту бегала, зрение лечила, а очки у неё без диоптрий. Косяк. Зрение отличное.

Василий Алексеевич. Неужели вы только и имели, что это письмо, что при Синицыне взяли? И зацепились за информацию про пороховой пресс на Урале? Кстати, Эльвира по театрам больше не ходит. Вы бы её там не встретили. А нашу наживку вы не проглотили только потому, что радистка вам знак подала. Каблук сломала.

Синицын. Я бы и так на подставу не купился. У настоящей Эльвиры родинка большая, приметная справа над верхней губой.

Василий Алексеевич смеётся.

Василий Алексеевич. Это вам Синицын сказал? Значит, он вас тоже просчитал. Нет у неё никаких родинок.

Паша. Второй план выхода на завод с интересующим вас прессом, действительно, очень авантюрный. Не на грани, а за гранью уже.

Василий Алексеевич. Вот последняя радиограмма для вас. «Воспользуйтесь пропуском на завод и встретьтесь там с нашим агентом. Он посвятит вас в детали операции по ликвидации этого предприятия. Агент знает вас в лицо».

Паша. Пропуска нет. Он, якобы, сгорел. А нам очень хочется узнать, кто же из ваших окопался на заводе. Мы начинаем вас возить по оборонным предприятиям. До той поры, пока вас не увидит инженер и не захочет набить вам морду.

Василий Алексеевич. Морда ваша, а лицо, разумеется, любовника его жены — Синицына.

Паша. Вы в камере активно занимаетесь спортом. Отжимаетесь на пальцах.

Синицын. Урка ваш доложил?

Паша. Хотели пальцем выбить глаз инженеру? Понятно, что мы бы повезли его к лучшему офтальмологу. А это ваш резидент.

Василий Алексеевич. И прямо в карточке будет написано, откуда, с какого завода привезли пострадавшего. Хитро. Потом радиограмма в центр, и вы бомбите наш пороховой пресс.

Синицын. Вполне рабочая схема.

Василий Алексеевич. Короче. Сотрудничать собираетесь?

Синицын. А смысл?

Паша. Действительно, смысла мало. Навести ваши бомбардировщики под наши ПВО мы и без вас сможем. Офтальмолог поможет. А от вас только мемуары потребуются. Года два будете нам всю свою жизнь рассказывать, а потом расстрел.

Синицын. Спасибо за честность.

Василий Алексеевич. Эти два года тоже можно по-разному прожить. Вот, к примеру, к урке, как вы его называете, друзья приехали. Тоже блатные, бывшие фронтовики. Три человека. А нар у вас в камере всего четыре. Придётся вам у параши нынче кантоваться. Ребята на фашистов очень злые.

Синицын (иронично). Очень страшно.

Паша. Да, вы не из пугливых. Это точно. Тогда, наверное, нам больше не о чем разговаривать.

Василий Алексеевич. Конвой. Увести задержанного в камеру.

Синицын медленно идёт к выходу.

Синицын. Про табуретку. Я бы с вас начал, лейтенант. В вас чувствуется потенциал.

Синицын и конвой выходят из кабинета.

Василий Алексеевич. Вот, Паша! Такая оценка от врага дорогого стоит! Мы ведь после самоубийства радистки с кукишем в кармане остались. Как ты про офтальмолога-то понял?

Паша. Она к нему собиралась. Очки новые заказывать. Я очки взял, а там стёкла прозрачные.

Откуда-то из коридора слышится выстрел. В кабинет вбегает конвоир с разбитым носом.

Василий Алексеевич. Что там?

Конвоир. Я не понял, как он это сделал. Ногой мне в лицо и побежал. Мы хотели по ногам, а он присел. Резко так. Как будто под пулю подставился.

Василий Алексеевич. Так и есть. Подставился. Тащите труп в санчасть. Актируйте.

Конвоир, шатаясь, выходит из кабинета.

Василий Алексеевич. Да и хрен с ним. Не сейчас, так в камере бы вены себе перегрыз. Профессионал.

Паша. А она такой не была.

Василий Алексеевич. Любил её?

Паша. Да.

Василий Алексеевич. Так и цени это.

Паша. Как это? Она же враг…

Василий Алексеевич. Так ты-то ей не врал. Ты же искренне. Душою всей любил её. Вот и запомни это чувство, Паша. Запомни и радуйся, что было это у тебя. Другие, вон, всю жизнь проживут, детей нарожают, а любви и в помине не было.

Паша. Разве так бывает?

Василий Алексеевич. Это жизнь. Тут всякое бывает.

Паша. А что дальше?

Василий Алексеевич. Дальше? Дальше жить! Есть, пить, воевать, ордена и звёзды на погонах обмывать! Жить, Паша, и бороться! Ты думаешь, после этой войны следующей не будет? Будет! Да ещё похлеще этой!

Паша. Так и будет.

Василий Алексеевич. Думаешь, мы пороховой пресс сберегли? Нет! Мы жизни наших солдат сберегли! Тысячи жизней, Паша. Потому как «Катюши» долбят врагов нещадно, перемалывает их с землёй, как плугом! Да, может, и не тысячи, а миллионы жизней ты спас. Ведь выжившие немцы ещё внукам наказ давать будут: Не воюйте с Россией. Второй раз они вас не пощадят. С корнями! С корнями выкорчуют из Европы, из земного шара! Не воюйте с русскими, если жить хотите! Так-то вот, лейтенант.

Темнота

Занавес

Конец

 

Екатеринбург 2024 год