Светлана Патраева

ПРИСНИСЬ МНЕ, ДУСЯ!

по письмам А.П. Чехова и О. Книппер-Чеховой

Голос автора
Чехов Антон Павлович – писатель, врач
Ольга Книппер-Чехова — актриса, жена А. П. Чехова
Сцены из пьес:
Сцена 1 – из пьесы «Чайка» (Аркадина и Тригорин)
Сцена 2 – из пьесы «Дядя Ваня» (Елена Андреевна и Войницкий)
Сцена 3 – из пьесы «Три сестры» (Маша и Вершинин)
Сцена 4 – из пьесы «Вишневый сад» (Раневская и Трофимов)

11 декабря 2025 года

Часть 1. Знакомство.
Голос автора. Собственную семью Чехов не торопился создать. В своем письме к А.С. Суворину в 1892 году он пишет: «Жениться я не хочу, да и не на ком. Да и шут с ними. Мне было бы скучно возиться с женой. А влюбиться весьма не мешало бы. Скучно без сильной любви». В этом письме он объясняет свое нежелание вступать в брак скукой семейной жизни. Причина, возможно, заключалась в том, что, наблюдая супружескую жизнь своих друзей и знакомых, он видел все несовершенство отношений между мужем и женой. Эти его наблюдения составили целую галерею несчастливых супружеских пар в его повестях и пьесах. В его записной книжке есть самый короткий сюжет для повести: «Он и она встретились, полюбили друг друга, поженились и были несчастливы». Наверное, Антон Павлович не хотел пополнять череду людей, проживающих жизнь по этому сценарию.
Приемлемый для себя вариант семейной жизни Антон Павлович изложил в своем письме к А. С. Суворину в 1895 году, которое часто цитируют: «Извольте, я женюсь, если Вы хотите этого. Но вот мои условия: все должно быть, как было до этого, то есть она должна жить в Москве, а я в деревне, и я буду к ней ездить. Счастья же, которое продолжается изо дня в день, от утра до утра, – я не выдержу. Когда каждый день мне говорят все об одном и тем же, одинаковым тоном, то я становлюсь лютым. … Я обещаю быть великолепным мужем, но дайте мне такую жену, которая, как луна, являлась бы на моем небе не каждый день…»
Что же побудило Чехова вступить в союз с Ольгой Книппер? Все началось с того, что он обратил свое внимание на репетиции на ведущую актрису МХТ, которая отличалась от других благородством и задушевностью в исполнении роли Аркадиной в «Чайке».
Ольга. Мы встретились впервые 9 сентября 1898 года — знаменательный и на всю жизнь не забытый день. До сих пор помню все до мелочей, и трудно говорить словами о том большом волнении, которое охватило меня. Никогда не забуду ни той трепетной взволнованности, которая овладела мною еще накануне, когда я прочла записку Владимира Ивановича о том, что завтра, 9 сентября, А. П. Чехов будет у нас на репетиции «Чайки», ни того необычайного состояния, в котором шла я в тот день в Охотничий клуб на Воздвиженке, где мы репетировали, пока не было готово здание нашего театра в Каретном ряду, ни того мгновения, когда я в первый раз стояла лицом к лицу с А. П. Чеховым.
Все мы были захвачены необыкновенно тонким обаянием его личности, его простоты, его неумения «учить», «показывать». Не знали, как и о чем говорить… И он смотрел на нас, то улыбаясь, то вдруг необычайно серьезно, с каким-то смущением, пощипывая бородку и вскидывая пенсне.
И с этой встречи начал медленно затягиваться тонкий и сложный узел моей жизни.
17 декабря 1898 года мы играли «Чайку» в первый раз. Наш маленький театр был не совсем полон. И вот идет «Чайка», в которой нет ни обстановки, ни костюмов — один актер. Мы все точно готовились к атаке. Настроение было серьезное, избегали говорить друг с другом, избегали смотреть в глаза, молчали, все насыщенные любовью к Чехову и к новому нашему молодому театру, точно боялись расплескать эти две любви, и несли мы их с каким-то счастьем, и страхом, и упованием.
Голос автора. «Здравствуйте, последняя страница моей жизни, великая артистка земли русской», — писал Антон Павлович Чехов своей новой знакомой Ольге Книппер в июне 1899 года. Впервые Чехов увидел Ольгу в Художественном театре и был поражён искренностью актрисы. Чехов был уже влюблён в эту необыкновенную женщину.
Сцена из пьесы «Чайка».
Аркадина и Тригорин.
Аркадина (поглядев на часы.). Скоро лошадей подадут.
Тригорин (про себя). Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми се.
Аркадина. У тебя, надеюсь, все уже уложено?
Тригорин (нетерпеливо). Да, да… (В раздумье.) Отчего в этом призыве чистой души послышалась мне печаль и мое сердце так болезненно сжалось?.. Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее. (Аркадиной.) Останемся еще на один день! (Аркадина отрицательно качает головой.)
Останемся!
Аркадина. Милый, я знаю, что удерживает тебя здесь. Но имей над собою власть. Ты немного опьянел, отрезвись.
Тригорин. Будь ты тоже трезва, будь умна, рассудительна, умоляю тебя, взгляни на все это, как истинный друг… (Жмет ей руку.) Ты способна на жертвы… Будь моим другом, отпусти меня…
Аркадина (в сильном волнении). Ты так увлечен?
Тригорин. Меня манит к ней! Быть может, это именно то, что мне нужно.
Аркадина. Любовь провинциальной девочки? О, как ты мало себя знаешь!
Тригорин. Иногда люди спят на ходу, так вот я говорю с тобою, а сам будто сплю и вижу ее во сне… Мною овладели сладкие, дивные мечты… Отпусти…
Аркадина (дрожа). Нет, нет… Я обыкновенная женщина, со мною нельзя говорить так… Не мучай меня, Борис… Мне страшно…
Тригорин. Если захочешь, ты можешь быть необыкновенною. Любовь юная, прелестная, поэтическая, уносящая в мир грёз, — на земле только она одна может дать счастье! Такой любви я не испытал еще… В молодости было некогда, я обивал пороги редакций, боролся с нуждой… Теперь вот она, эта любовь, пришла наконец, манит… Какой же смысл бежать от нее?
Аркадина (с гневом). Ты сошел с ума!
Тригорин. И пускай.
Аркадина. Вы все сговорились сегодня мучить меня! (Плачет.)
Тригорин (берет себя за голову). Не понимает! Не хочет понять!
Аркадина. Неужели я уже так стара и безобразна, что со мною можно, не стесняясь, говорить о других женщинах? (Обнимает его и целует.) О, ты обезумел! Мой прекрасный, дивный… Ты, последняя страница моей жизни! (Становится на колени.) Моя радость, моя гордость, мое блаженство… (Обнимает его колени.) Если ты покинешь меня, хотя на один час, то я не переживу, сойду с ума, мой изумительный, великолепный, мой повелитель…
Тригорин. Сюда могут войти. (Помогает ей встать.)
Аркадина. Пусть, я не стыжусь моей любви к тебе. (Целует ему руки.) Сокровище мое, отчаянная голова, ты хочешь безумствовать, но я не хочу, не пущу… (Смеется.) Ты мой… ты мой… И этот лоб мой, и глаза мои, и эти прекрасные шелковистые волосы тоже мои… Ты весь мой. Ты такой талантливый, умный, лучший из всех теперешних писателей, ты единственная надежда России… У тебя столько искренности, простоты, свежести, здорового юмора… Ты можешь одним штрихом передать главное, что характерно для лица или пейзажа, люди у тебя, как живые. О, тебя нельзя читать без восторга! Ты думаешь, это фимиам? Я льщу? Ну, посмотри мне в глаза… посмотри… Похожа я на лгунью? Вот и видишь, я одна умею ценить тебя; одна говорю тебе правду, мой милый, чудный… Поедешь? Да? Ты меня не покинешь?..
Тригорин. У меня нет своей воли… У меня никогда не было своей воли… Вялый, рыхлый, всегда покорный — неужели это может нравиться женщине? Бери меня, увози, но только не отпускай от себя ни на шаг…
Аркадина (про себя). Теперь он мой. (Развязно, как ни в чем не бывало.) Впрочем, если хочешь, можешь остаться. Я уеду сама, а ты приедешь потом, через неделю. В самом деле, куда тебе спешить?
Тригорин. Нет, уж поедем вместе.
Аркадина. Как хочешь. Вместе, так вместе…
Конец сцены
Голос автора. Первые два акта прошли… Актеры ничего не понимали… Во время первого акта чувствовалось недоумение в зале, беспокойство, даже слышались протесты — все казалось новым, неприемлемым: и темнота на сцене, и то, что актеры сидели спиной к публике, и сама пьеса. Ждали третьего акта… И вот по окончании его — тишина какие-то несколько секунд, и затем что-то случилось, точно плотину прорвало, никто сразу не понял даже, что это было; и тут-то началось какое-то безумие, когда перестаешь чувствовать, что есть у тебя ноги, голова, тело… Все слилось в одно сумасшедшее ликование, зрительный зал и сцена были как бы одно, занавес не опускался, артисты все стояли, как пьяные, слезы текли у всех, все обнимались, целовались, в публике звенели взволнованные голоса, говорившие что-то, требовавшие послать телеграмму в Ялту… И «Чайка», и Чехов-драматург были реабилитированы.
Ольга. Чем же мы взяли? Актеры мы все, за исключением Станиславского и Вишневского, были неопытные и не так уж прекрасно играли «Чайку», но думается, что вот эти две любви — к Чехову и к нашему театру, которыми мы были полны до краев и которые мы несли с таким счастьем и страхом на сцену, — не могли не перелиться в души зрителей. Они-то и дали нам эту радость победы…
Весной приезжает Чехов в Москву. Была радостная, чудесная весна, полная волнующих переживаний: создание нового нашего театра, итоги первого сезона, успех и неуспех некоторых постановок, необычайная наша сплоченность и общее волнение и трепет за каждый спектакль; большой, исключительный успех «Чайки», знакомство с Чеховым, радостное сознание, что у нас есть «свой», близкий нам автор, которого мы нежно любили, — все это радостно волновало и наполняло наши души. Снимались с автором — группа участвующих в «Чайке» и в середине Чехов, якобы читающий пьесу. Уже говорили о постановке «Дяди Вани» в будущем сезоне.
Часть 2. Начало.
Голос автора. В июле 1899 года им выпало счастье провести вместе несколько недель в тёплом Крыму.
Чехов показал Ольге свой не достроенный ещё дом, они много гуляли, разговаривали, делились планами и мечтами, а 2 августа уехали в Москву, где Чехов остался всего на пару дней. После отъезда писателя Ольга поняла, что безумно скучает и, не выдержав, написала ему первой.
Чехов. Милая, необыкновенная актриса, замечательная женщина, если бы Вы знали, как обрадовало меня Ваше письмо. Кланяюсь Вам низко, низко, так низко, что касаюсь лбом дна своего колодезя, в котором уже дорылись до 8 сажен. Я привык к Вам и теперь скучаю и никак не могу помириться с мыслью, что не увижу Вас до весны…
Но Вы не вскружите мне голову. Вишневский считает меня очень серьезным человеком, и мне не хотелось бы показаться ему таким же слабым, как все».
Ольга. Между нами все должно быть чисто и ясно, мы не дети с тобой. Говори все, что у тебя на душе, спрашивай у меня все, я на все отвечу.
А мы играли «Дядю Ваню». С «Дядей Ваней» не так было благополучно. Первое представление похоже было почти на неуспех. В чем же причина? Думаю, что в нас. Играть твои пьесы очень трудно: мало быть хорошим актером и с мастерством играть свою роль. Надо любить, чувствовать Чехова, надо уметь проникнуться всей атмосферой данной полосы жизни, а главное — надо любить человека, как любил его Чехов, и жить жизнью его людей. А найдешь то живое, вечное, что есть у Чехова, — сколько ни играй потом образ, он никогда не потеряет аромата, всегда будешь находить что-то новое, неиспользованное в нем.
В «Дяде Ване» не все мы сразу овладели образами, но чем дальше, тем сильнее и глубже вживались в суть пьесы, и «Дядя Ваня» на многие-многие годы сделался любимой пьесой нашего репертуара. Вообще пьесы Чехова не вызывали сразу шумного восторга, но медленно, шаг за шагом, внедрялись глубоко и прочно в души актеров и зрителей и обволакивали сердца своим обаянием. Случалось не играть некоторые пьесы несколько лет, но при возобновлении никогда у нас, артистов и режиссеров, не было такого отношения: ах, опять старое возобновлять! К каждому возобновлению приступали мы с радостью, репетировали пьесу, как новую, и находили в ней все новое и новое…
Голос автора. «Дядю Ваню» Чехов в Москве в первый сезон тоже не видел.
Когда его начали уговаривать писать новую пьесу, он упорно отказывался, говоря, что не может приступить к новой работе для театра, не увидевши своих пьес на сцене. Тогда и была решена поездка театра в Ялту. Такая поездка со всей обстановкой, декорациями, световыми эффектами, с рабочими, была в России новостью.
Чтобы покрыть расходы по поездке, решено было сыграть 4 спектакля в Севастополе и 8 в Ялте, а для усиления сборов повезли, кроме «Чайки» и «Дяди Вани», «Одиноких» Гауптмана и «Гедду Габлер» Ибсена.
Для такого небольшого театра, как в Севастополе и Ялте, цены были назначены очень высокие: более 1,000 рублей.
Поездка на юг, весенняя, молодая, доставила театру много радостей, тем более, что успех превзошел все ожидания.
Сцена из пьесы «Дяди Ваня».
Елена Андреевна и Войницкий.

Елена Андреевна. А вы, Иван Петрович, опять вели себя невозможно. Нужно было вам раздражать Марию Васильевну, говорить о perpetuum mobile! И сегодня за завтраком вы опять спорили с Александром. Как это мелко!
Войницкий. Но если я его ненавижу!
Елена Андреевна. Ненавидеть Александра не за что, он такой же, как все. Не хуже вас.
Войницкий. Если бы вы могли видеть свое лицо, свои движения… Какая вам лень жить! Ах, какая лень!
Елена Андреевна. Ах, и лень, и скучно! Все бранят моего мужа, все смотрят на меня с сожалением: несчастная, у нее старый муж! Это участие ко мне — о, как я его понимаю! Вот как сказал сейчас Астров: все вы безрассудно губите леса, и скоро на земле ничего не останется. Точно так вы безрассудно губите человека, и скоро, благодаря вам, на земле не останется ни верности, ни чистоты, ни способности жертвовать собою. Почему вы не можете видеть равнодушно женщину, если она не ваша? Потому что — прав этот доктор — во всех вас сидит бес разрушения. Вам не жаль ни лесов, ни птиц, ни женщин, ни друг друга…
Войницкий. Не люблю я этой философии! Пауза.
Елена Андреевна. У этого доктора утомленное, нервное лицо. Интересное лицо. Соне, очевидно, он нравится, она влюблена в него, и я ее понимаю. При мне он был здесь уже три раза, но я застенчива и ни разу не поговорила с ним как следует, не обласкала его. Он подумал, что я зла. Вероятно, Иван Петрович, оттого мы с вами такие друзья, что оба мы нудные, скучные люди! Нудные! Ile смотрите на меня так, я этого не люблю.
Войницкий. Могу ли я смотреть на вас иначе, если я люблю вас? Вы мое счастье, жизнь, моя молодость! Я знаю, шансы мои на взаимность ничтожны, равны нулю, но мне ничего не нужно, позвольте мне только глядеть на вас, слышать ваш голос…
Елена Андреевна. Тише, вас могут услышать!
Войницкий. Позвольте мне говорить о своей любви, не гоните меня прочь, и это одно будет для меня величайшим счастьем…
Елена Андреевна. Это мучительно…
Конец сцены
Часть 3. Предложение.
Голос автора. За шесть лет Антон Чехов и его жена Ольга Книппер написали друг другу много писем. Все они — отражение закрытого от всех мира супругов, где царили любовь, ревность, страхи и юмор. Переписка писателя Антона Чехова и актрисы Ольги Книппер была огромна — совместно они написали более 800 писем и телеграмм, хотя знали друг друга в общей сложности лишь шесть лет.
Отношения большей частью проходили на расстоянии. Дело в том, что к тому времени из-за смертельной болезни Чехов продал свое имение в Мелихово и переехал в Ялту, где климат, по мнению врачей, подходил ему больше. В свою очередь Книппер не могла оставить московский театр, без которого она просто не представляла своей жизни. Она была по-настоящему талантливой актрисой, которую обожала публика.
Они виделись, когда здоровье и погода позволяли Чехову вырваться в Москву или когда труппа уходила в отпуск.
Ольга. Антонка, родной мой, сейчас стояла перед твоим портретом и вглядывалась, села писать и заревела. Хочется быть около тебя, ругаю себя, что не бросила сцену. Я сама не понимаю, что во мне происходит, и меня это злит. Неясна я себе. Мне больно думать, что ты там один, тоскуешь, скучаешь, а я здесь занята каким-то эфемерным делом, вместо того чтобы отдаться с головой чувству. Что мне мешает?!
Я рада, что тебе там хорошо и тепло. Хотела бы перелететь к тебе хоть на несколько часов, поболтать, обнять тебя, поцеловать, потрепать, за волосы — о pardon, academicus! И подурить хочется с тобой. Но ведь это все будет, да? Пока мысленно проделываю. Посылаю тебе группки, снятые при магнии. Не пугайся меня, первый день, что я встала с постели, вроде выдры! Теперь я хорошая, розовая, теплая».
Чехов: «Жестокая, свирепая женщина, сто лет прошло, как от тебя нет писем. Что это значит? Теперь письма доставляются мне аккуратно, и если я их не получаю, то виновата в этом только ты одна, моя неверная. Пиши, собака! Рыжая собака! Не писать мне писем — это такая низость с твоей стороны! Хоть бы написала, что делается с «Тремя сестрами». Ты еще ничего мне не писала о пьесе, решительно ничего, кроме того, что была-де на репетиции или репетиции сегодня не было. Отколочу я тебя непременно, черт подери… Дни прибавляются, скоро весна, моя славная, хорошая актриска, скоро увидимся. Пиши, голубчик, умоляю тебя. Твой Тото».
Голос автора. Жизнь в Ялте для Антона Чехова была в тягость. Об этом он часто упоминал в своих посланиях. Там драматург ощущал себя ссыльным, которого отлучили от живой и неутомимой Москвы. Ему было скучно: «публика кругом досадно неинтересна, ничем не интересуется, равнодушна ко всему». Однако все более ухудшающееся здоровье диктовало свои правила.
Предложение Антон Чехов как бы между прочим делает тоже в письме. Вообще, для писателя характерно сообщать о важных вещах в шутливой форме: «В Ялте бываю редко, не тянет туда, зато ялтинцы сидят у меня подолгу, так что я всякий раз падаю духом и начинаю давать себе слово опять уехать или жениться, чтобы жена гнала их, т. е. гостей. Позвольте сделать Вам предложение». 7 июня 1901 года они обвенчались. Медовый месяц пара провела в селе Аксеново в Башкирии, где в туберкулезном санатории лечился Чехов.
Сцена из пьесы «Три сестры».
Маша и Вершинин.
Маша. Не знаю. Пауза. Не знаю. Конечно, много значит привычка. После смерти отца, например, мы долго не могли привыкнуть к тому, что у нас уже нет денщиков. Но и помимо привычки, мне кажется, говорит во мне просто справедливость. Может быть, в других местах и не так, но в нашем городе самые порядочные, самые благородные и воспитанные люди — это военные.
Вершинин. Мне пить хочется. Я бы выпил чаю.
Маша (взглянув на часы). Скоро дадут. Меня выдали замуж, когда мне было восемнадцать лет, и я своего мужа боялась, потому что он был учителем, а я тогда едва кончила курс. Он казался мне тогда ужасно ученым, умным и важным. А теперь уж не то, к сожалению.
Вершинин. Так… да.
Маша. Про мужа я не говорю, к нему я привыкла, но между штатскими вообще так много людей грубых, не любезных, не воспитанных. Меня волнует, оскорбляет грубость, я страдаю, когда вижу, что человек недостаточно тонок, недостаточно мягок, любезен. Когда мне случается быть среди учителей, товарищей мужа, то я просто страдаю.
Вершинин. Да-с… Но мне кажется, все равно, что штатский, что военный, одинаково неинтересно, по крайней мере, в этом городе. Все равно! Если послушать здешнего интеллигента, штатского или военного, то с женой он замучился, с домом замучился, с имением замучился, с лошадьми замучился… Русскому человеку в высшей степени свойственен возвышенный образ мыслей, но скажите, почему в жизни он хватает так невысоко? Почему?
Маша. Почему?
Вершинин. Почему он с детьми замучился, с женой замучился? А почему жена и дети с ним замучились?
Маша. Вы сегодня немножко не в духе.
Вершинин. Может быть. Я сегодня не обедал, ничего не ел с утра. У меня дочь больна немножко, а когда болеют мои девочки, то мною овладевает тревога, меня мучает совесть за то, что у них такая мать. О, если бы вы видели ее сегодня! Что за ничтожество! Мы начали браниться с семи часов утра, а в девять я хлопнул дверью и ушел. Пауза. Я никогда не говорю об этом, и странно, жалуюсь только вам одной. (Целует руку.) Не сердитесь на меня. Кроме вас одной, у меня нет никого, никого…Пауза.
Маша. Какой шум в печке. У нас незадолго до смерти отца гудело в трубе. Вот точно так.
Вершинин. Вы с предрассудками?
Маша. Да.
Вершинин. Странно это. (Целует руку.) Вы великолепная, чудная женщина. Великолепная, чудная! Здесь темно, но я вижу блеск ваших глаз.
Маша (садится на другой стул). Здесь светлей…
Вершинин. Я люблю, люблю, люблю… Люблю ваши глаза, ваши движения, которые мне снятся… Великолепная, чудная женщина!
Маша (тихо смеясь). Когда вы говорите со мной так, то я почему-то смеюсь, хотя мне страшно. Не повторяйте, прошу вас… (Вполголоса.) А впрочем, говорите, мне все равно… (Закрывает лицо руками.) Мне все равно. Сюда идут, говорите о чем-нибудь другом…
Конец сцены
Часть 4. Венчание.
Голос автора. 25 мая 1901 года Антон Чехов и ведущая актриса МХТ Ольга Книппер обвенчались. В московской церкви Воздвижения на Плющихе помимо молодых и священнослужителя позволили присутствовать только четырем свидетелям.
Ольга. Свидетелями были дядя Саша, Володя, Зейферт и студент Алексеев, все это устраивалось накануне венчания, взяли первых попавшихся. Больше в церкви не было ни души, у ограды стояли сторожа. К 5 часам я приехала с Антоном, шафера уже сидели на скамеечке в саду. Как-то все странно было, но хорошо, что просто и без затей… Венчались мы на Плющихе… От меня потребовали только свидетельство, что я девица, за которым я сама ездила в нашу церковь. Там вздумали ставить препятствия, что без оглашения венчать нельзя, но я сообщила, что никто в Москве не знает о нашем венчании и что мы не желаем оглашения. Помялись и все-таки дали свидетельство. Венчание вышло не длинное.

Чехов. Пробыв вместе несколько месяцев, я снова отправился в Ялту, оставив жену в Москве. Я уезжаю одиноким. Ольга плачет, я ей не велю бросать театр. Одним словом, катавасия…
Ольга. В письмах из-за долгой разлуки я называла Чехова «мой мифический муж», а себя именовала «мифической женой».
Чехов. Дуся моя, ангел, собака моя, голубчик, умоляю тебя, верь, что я тебя люблю, глубоко люблю; не забывай же меня, пиши и думай обо мне почаще. Что бы ни случилось, хотя бы ты вдруг превратилась в старуху, я всё-таки любил бы тебя — за твою душу, за нрав. Пиши мне, пёсик мой! Береги твоё здоровье. Если заболеешь, не дай Бог, то бросай всё и приезжай в Ялту, я здесь буду ухаживать за тобой. Не утомляйся, деточка…
Ольга. Я трогательно отвечала ему, называя мужа «дусиком», «милым писателем» и «Антонкой». Так мы и жили: встречаясь раз в несколько месяцев, но продолжая искренне любить и доверять друг другу. Антон понимал, что театр необходим мне как воздух, и никогда не просил оставить сцену, а я…благодарила мужа за понимание и писала трогательные письма.
Чехов. Мои близкие и друзья ненавидели Ольгу, считая её поведение безнравственным, а злые языки и вовсе распускали слухи, мол, Ольга Леонардовна намеренно вышла замуж за драматурга, чтобы получить главные роли в его пьесах, а заодно помочь построить карьеру своему якобы любовнику Немировичу-Данченко. Но посторонние люди, как ни старались, не могли разлучить нас. До поры до времени…
Голос автора. Константин Сергеевич Станиславский так вспоминал о женитьбе Чехова: «Однажды Антон Павлович попросил А.Л. Вишневского устроить званый обед и просил пригласить туда своих родственников и почему-то также и родственников О.Л. Книппер. В назначенный час все собрались, и не было только Антона Павловича и Ольги Леонардовны. Ждали, волновались, смущались и, наконец, получили известие, что Антон Павлович уехал с Ольгой Леонардовной в церковь, венчаться, а из церкви поедет прямо на вокзал и в Самару, на кумыс. А весь этот обед был устроен им для того, чтобы собрать в одно место всех тех лиц, которые могли бы помешать повенчаться интимно, без обычного свадебного шума. Свадебная помпа так мало отвечала вкусу Антона Павловича».

Ольга. Ты в Ялте, а сегодня читают «Вишнёвый сад в театре. Я решила не идти, а между тем хочется. Не знаю ещё, пойду ли. Станиславский, можно сказать обезумел от пьесы. Первый акт, говорит, читал как комедию, второй сильно захватил., в третьем я потел, а в четвёртом ревел сплошь. Он говорит, что никогда ты не писал ничего более сильного. Приподнятое настроение у всех.
Чехов. Сегодня получил от Станиславского телеграмму, в которой он называет мою пьесу гениальной, а это значит перехвалить пьесу и отнять у неё добрую половину успеха, который она при счастливых условиях могла бы иметь.… И я никогда не хотел сделать Раневскую угомонившейся. Угомонить такую женщину может только смерть. А быть может я не понимаю, что ты хочешь сказать. Раневскую играть не трудно, надо только с самого начала верный тон взять; надо придумать улыбку и манеру смеяться, надо уметь одеться. Ну да ты всё сумеешь, была бы охота, была бы здорова

Ольга. А знаешь — Раневская трудна именно своей «лёгкостью».… По технике это адски трудная роль. Спасибо, милый мой супруг. Задал ты мне задачку. У меня теперь ни минуты покоя. Можешь меня ревновать к Раневской. Я только её одну и знаю теперь.
Сцена из пьесы «Вишневый сад».
Раневская и Трофимов.
Трофимов. Продано ли сегодня имение или не продано — не всё ли равно? С ним давно уже покончено, нет поворота назад, заросла дорожка. Успокойтесь, дорогая. Не надо обманывать себя, надо хоть раз в жизни взглянуть правде прямо в глаза.
Любовь Андреевна. Какой правде? Вы видите, где правда и где не¬правда, а я точно потеряла зрение, ничего не вижу. Вы смело решаете все важные вопросы, но скажите, голубчик, не потому ли это, что вы молоды, что вы не успе¬ли перестрадать ни одного вашего вопроса? Вы смело смотрите вперед, и не потому ли, что не видите и не ждёте ничего страшного, так как жизнь ещё скрыта от ва¬ших молодых глаз? Вы смелее, честнее, глубже нас» но вдумайтесь, будьте великодушны хоть на кончике пальца, пощадите меня. Ведь я родилась здесь, здесь жи¬ли мои отец и мать, мой дед, я люблю этот дом, без вишнёвого сада я не понимаю своей жизни, и если уж так нужно продавать, то продавайте и меня вместе с садом… (Обнимает Трофимова, целует его в лоб.) Ведь мой сын утонул здесь… (Плачет.) Пожалейте меня, хороший, добрый человек.
Трофимов. Вы знаете, я сочувствую всей душой.
Любовь Андреевна. Но надо иначе, иначе это сказать… (Вынимает платок, на пол падает телеграмма.) У меня сегодня тяжело на душе, вы не мо¬жете себе представить. Здесь мне шумно, дрожит душа от каждого звука, я вся дрожу, а уйти к себе не могу, мне одной в тишине страшно. Не осуждайте меня, Петя… Я вас люблю, как родного. Я охотно бы отдала за вас Аню, клянусь вам, только, голубчик, надо же учиться, надо курс кончить. Вы ничего не делаете, только судьба бросает вас с места на место, так это странно… Не правда ли? Да? И надо же что-нибудь с бородой сделать, чтобы она росла как-нибудь… (Смеётся.) Смешной вы!
Трофимов (поднимает телеграмму). Я не желаю быть красавцем.
Любовь Андреевна. Это из Парижа телеграмма. Каждый день полу¬чаю. И вчера, и сегодня. Этот дикий человек опять заболел, опять с ним нехоро¬шо… Он просит прощения, умоляет приехать, и по-настоящему мне следовало бы съездить в Париж, побыть возле него. У вас, Петя, строгое лицо, но что же делать, голубчик мой, что мне делать, он болен, он одинок, несчастлив, а кто там погля¬дит за ним, кто удержит его от ошибок, кто даст ему вовремя лекарство? И что ж тут скрывать или молчать, я люблю его, это ясно. Люблю, люблю… Это камень на моей шее, я иду с ним на дно, но я люблю этот камень и жить без него не могу. (Жмёт Трофимову руку.) Не думайте дурно, Петя, не говорите мне ничего, не го¬ворите…
Конец сцены
Голос Автора. Вот последнее письмо, которое Ольга Книппер написала своему мужу Антону Чехову — уже после его смерти. За шесть лет знакомства они написали друг другу около 1000 писем. В них — история последних лет жизни писателя, его любви и болезни, становления большой артистки и возникновения Художественного театра: театр их познакомил, он же не давал им быть вместе.
Ольга. Антончик мой, где ты? Неужели мы с тобой никогда не увидимся?! Не может этого быть. Наша жизнь только что начиналась, и вдруг все оборвалось, всему конец.
Театр, театр… Не знаю, любить мне его или проклинать… Так все восхитительно перепутано в жизни сей! Теперь, кроме него, у меня нет ничего в жизни. Все эти три года были сплошной борьбой для меня. Я жила с вечным упреком себе. Оттого я такая непокойная была, неровная, нигде устроиться не могла, свить себе гнездо. Точно все против своей совести поступала. А, впрочем, кто знает, — если бы я бросила сцену… 11 сентября 1904 г.
Занавес.