РОСТОВ-ПАПА

Монопьеса-протокол

2025

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ЛЕРА – 17 лет

Лера сидит на стуле, раскачивает ногой. Перед ней стол. На столе лист бумаги, ручка и пластиковый стаканчик с чаем.

ЛЕРА. Ещё раз? Мы уже всё рассказали. На въезде в Россию. Там тётенька такая толстая была. Мамка все ваши бумажки заполнила. Сейчас опять?

Пауза.

(Нехотя.) Ладно. Мы сели в автобус в Горловке. Автобус был старый такой. Не разбираюсь в марках. Трясся жутко, водителю кричали: «Эй, не дрова везёшь!», а водила ничего не отвечал. А ещё баба какая-то сзади всю дорогу ревела. Прям как наша соседка, баба Эльвира. Прикиньте, баба Эльвира. Вы хоть раз встречали бабушку Эльвиру? Они же все обычно Маши, Нины, Веры, Светы, а тут Эльвира. Ну вот, она, баба Эльвира, тоже постоянно плачет. У неё сына убили во время обстрела. Поэтому ей можно. И слово никто не скажет в её сторону. А эта, которая в автобусе, не понятно, чего стонала всю дорогу. Уши от неё устали даже.

Берёт со стола стаканчик, но не пьёт.

Дальше, собственно, граница была. И тётенька. Толстая. А у вас тут «Макдональдса» нет? Мамка говорит, их все позакрывали в России. Жалко. Так вот, тётка эта кучу бланков разных мамке отдала. Почти час сидели заполняли их. Там в вашей анкете был вопрос – «Цель визита в РФ?». Мамка написала «спасение от обстрелов». А тётенька посмотрела и переспросила: «Трудоустройство?». Мамка сначала молчала, а потом тихо так: «Ну, да…». Точно «Макдональдса» нет?

Пауза.

Зато тут у вас тут тихо. Даже странно как-то. Машины ездиют, люди гуляют. Сирены не воют. Никто никуда не бежит. Прям как в кино про мирную жизнь.

У нас раньше тоже так было. (Пауза.) Раньше. Только я это «раньше» не особо помню. Мне девять было, когда всё началось. А сейчас я уже школу закончила. На дистанционке правда, но какая разница. Поэтому для меня «раньше» — это когда «Грады» стреляли через день, а не каждый день. Вот тогда хорошо было. Вы в курсе, что это такое «Грады»? Ну, те самые РСЗО. Понятно же.

Лера отводит взгляд, делает глоток чая. Сразу же морщится.

Фу, сладкий. Я такой не пью.

Отодвигает стаканчик.

Мамка говорит, нам с ней по десять тысяч рублей заплатят. А вы их сразу даёте? Наличными? Мамка хочет мне куртку новую купить. А я хочу Лабу́бу. Что так смотрите? Не знаете, что это? (Вздыхает.) Это игрушка такая. Её на сумку цепляют или ещё куда. Ничего вы не понимаете. Мамка говорит, что, когда папка приедет, мы пойдём все вместе российские паспорта получать. Он, я про папку, шахтёром работает. А тут, в Ростове, шахты есть?

Пауза.

А ваши десять тысяч — это за что? За то, что мы приехали? Или за папку, который там остался?

Кивает, делая умное лицо.

Ага. Понятно. Гумани… тарная. Спасибо, кстати. Лучше, чем ничего. На десять тысяч хоть что-то купить можно. Не много чего, конечно, но можно. О чём вам ещё рассказать? Про обстрел хотите? Люблю эту историю.

Пересаживается поудобнее. Пауза.

Был обстрел. Сильный, но далековато. А у нас телевизор как раз работал, папка футбол смотрел. Потом свет — раз! — и вырубило. Папка так матерился… На наших, на ваших, на всех. И он, значит, в этих своих тапочках домашних, с дырой на большом пальце, на крышу побежал – антенну поправлять. Мамка орала: «Лёнь, ты куда, сумасшедший?!». А он уже бежит, при этом сам — трусится весь. Лицо белое. А в руках — пассатижи. И в тапках. (Смеётся.) А мы с мамой в коридоре, на полу. Мамка плачет, а я… я смеяться хочу. Нервно так. Потому что он бежит, а тапки у него шлёпают, и слышно: шлёп-шлёп-шлёп… А потом — бдыщ! — где-то рядом. И шлёпанье прекращается. Мамка аж взвыла.

Переводит дух, отпивает чай, морщится.

Сладкий какой… Ну, короче. Возвращается папка. Весь грязный, в соплях. Стоит в дверях, отдышаться не может. А на ноге… на одной — тапочек. А на другой — просто носок. Грязный. И говорит таким дурацким голосом: «Я… я тапочек в грязищи утрапил». Представляете? Утрапил. (Смеётся.) С крыши упал прямо в лужу. Мамка смотрит на него. Не плачет уже. Молчит. А потом как заорёт! Не на обстрел, а именно на него: «Где тапок?! Где тапок?!». А он стоит, как школьник, пассатижи в руке. Мыча́ет что-то. Зато живой. Папка всегда весёлый был… раньше. (Пауза.) Вам видимо, не смешно, раз вы не смеётесь.

Пауза.

А на утро после этого обстрела, я в окно выглядываю, а там гробы везут. Два. Лакированные такие, блестящие. Красивые. Наверное, неправильно так про гробы говорить. Всё-таки люди погибли получается, но мне почему-то было совсем не грустно. Гробы-то красивые. А кого-то в не красивых гробах могли похоронить. Вот им должно быть грустно. (Пауза.) А вам такое вообще можно рассказывать? Или это «секретная информация»?

Улыбается.

А ещё у нас кот был… Филимон. Рыжий такой… Пузатый. Очень любил на подоконнике греться. На солнышке. И мурлыкал как трактор. Дурак такой… Я его с улицы маленького принесла. Мамка с папкой сначала против были, особенно папка. Зачем лишний рот дома?! И, конечно, же потом сам от Филимона не отходил. Он ему уши смешно вылизывал. Я про кота, кот папке уши вылизывал, а не папка коту.

Пауза.

А потом… когда опять обстрел был. Несильный. Сначала вроде бы только по окраинам били. Мы даже в подвал не пошли. Сидели на кухне. И Филимон… на своём любимом месте, на подоконнике, свернулся и спал. И тут окно просто… взрывается. Сначала – бум! А потом звон. Такой дзынь! И вместо окна дыра. И нет больше Филимона. Мамка подбежала, закрыла мне глаза. Орёт: «Не смотри! Не смотри!». А там и смотреть было не на что. Дыра на улицу зияет. Мамка потом ещё долго делала вид, что Филимон убежал, что он спасся. Говорила, кошки чувствуют опасность. Он просто испугался и убежал. Убежал и теперь не может найти дорогу к нам обратно. А сама меня три дня обнимала без повода. И плакала. Но при этом всё равно говорила, что он убежал. И мы ходили по округе, кричали: «Кыс-кыс-кыс! Филимон!». Искали его. Вернее, делали вид, что искали. Потому что все прекрасно понимали, что нет больше нашего кота. Что снаряд прямо в него попал. Даже клочка не осталось от моего Филимона.

Пауза. Пьёт чай уже не морщась.

Вы там всё записали? Про тапки? Про кота? Хороший отчёт получился. Можно в газете печатать. «Жизнь ребёнка в ДНР. Хроника». А про мамку хотите? А то как-то неправильно получается — папка дурак, кот мёртвый, а мамка — святая. Так же не бывает.

Пауза.

Перед отъездом мы с ней ругались. Да не ругались… орали друг на друга. Я ей кричала: «Ты папку бросаешь! Предательница!». А она мне: «Я тебя спасаю, дура! Ты жить хочешь или нет?!». (Пауза.) Она собрала наши вещи в два рюкзака. Всё, что могла. А папка молча сидел на кухне и курил. И смотрел в стену. Как будто его уже нет. Мамка мне сказала: «В Ростове тихо. Тебе образование нужно. Ты учиться будешь, а не в подвале сидеть». А я ей: «А папку кто спасёт?». И только тогда папка сказал: «Лера, слушай мать. Она умнее». Умнее! Как же! А потом добавил, что к нам позже приедет. Может наврал, чтобы меня успокоить, а может и реально приедет.

Она замолкает, смотрит на свои руки, сжатые в кулаки.

Я в автобусе с мамкой три часа не разговаривала. Она молча смотрела в окно. А я… я ненавидела её. За то, что она… сдалась. Она смотрела на папку, который за восемь лет стал стариком. Смотрела на меня, которая не помнит, как это — не вздрагивать от хлопка двери. Смотрела на трещины в стенах нашего дома. И просто… сдалась. Перестала верить, что мы можем всё это пережить. Вместе. Я ей кричала: «Мы же держались! Восемь лет держались! А теперь что? Мы просто сбежим?». А она мне, знаете, что сказала? Самые страшные слова в моей жизни. Она сказала: «Я устала хоронить людей. Сначала хоронила соседей, потом друзей. Я не переживу, если придётся хоронить тебя». И я ей выложила всё. Всю свою ненависть. Я сказала: «Значит, папку хоронить можешь? Его тебя не жалко? Или ты его уже похоронила? Просто оставляешь тут, как какую-то сломанную вещь?». Она ударила меня. Не больно. Обычная пощечина. А потом она взяла меня за руку и сказала тихо: «Лера, прости. Но я — мать. Мой долг — спасти тебя. Даже если для этого нужно стать предательницей в твоих глазах». Вот. Она назвала это «долгом». А я… я для неё стала не дочерью, а… «грузом», который надо эвакуировать. Предметом. Из-за которого она предала всё: наш дом, папку… Всё, во что я верила — наша стойкость, наше «мы вместе», «мы семья» — это всё оказалось ерунда, всё это исчезло с одним маминым решением!

Пауза.

А ещё я ненавижу её за то, что из-за неё, я Серёжку больше не увижу. Вы сейчас думаете, что за Серёжка такой, да? Откуда он нарисовался? Да, вы не переживайте. Он уже из ваших. Это сосед наш. Жил в паре домов от нашего. Заметьте, я сказала «жил». А ведь он жив ещё. Я надеюсь.

Пауза.

Он на год меня старше. И у него такие бесячие веснушки на носу. А ещё он смеётся, закидывая голову назад. И смех у него такой тупой. (Смеётся как Серёжка.) Совсем не пацанский какой-то. Но при всём при этом он… хороший. Когда мы однажды в подвале школы сидели всем классом, ещё когда на дистанционку не перешли – ждали пока взрывы кончатся, он мне передал записку. Бумажку смятую, а на ней карандашом написано: «Лер, ты не бойся. Я рядом». И всё. (Пауза.) И я не боялась. Потому что он, действительно, был рядом. А ещё он мне подарил банку сгущёнки на день рождения. Украл где-то, наверное. Говорил: «Тебе расти надо». (С улыбкой.)Дурак. А потом он ушёл. В ополчение. Пришёл с автоматом, который больше него, и говорит: «Так больше нельзя. Надо кому-то тебя защищать». Прикиньте? Так и сказал. Меня защищать… И ушёл. А мамка тогда сказала: «Правильный пацан. Мужик». И что теперь? Теперь мы сбежали. А он там. И ему может сейчас страшно, или холодно, или он раненый лежит весь в грязи и крови… а я здесь. В вашей гробовой тишине.

Пауза.

Из-за мамки он будет думать, что я его бросила! Что он там рискует жизнью ради девчонки, которая взяла и свалила в первый же удобный момент! И теперь я не знаю, что ему сказать. Как ему в глаза смотреть. Я теперь даже не знаю, чего боюсь больше, что он напишет и мне придётся объясняться, или что не напишет.

Пауза.

У меня день рождения завтра. Нет! Не надо меня поздравлять. Все эти пожелания. Они никогда не сбываются. Восемь лет мне желали мирного неба над головой. И что? Где оно? Это ваше мирное небо. Желали здоровья, а я научилась останавливать кровь жгутом из разорванной майки. Желали счастья, а самое большое счастье для меня было – когда ночью не выли сирены, и я могла выспаться. Не надо мне никаких пожеланий. Я просто хочу, чтобы Филимон на подоконнике грелся. Чтобы папка тапки не терял. Чтобы дома окна были целы. Чтобы гробы всегда были только красивые. Чтобы Лабу́бу на сумке весел. Чтобы мамка верить продолжала. Чтобы «Макдональдсы» не закрывали. И чтобы Серёжа живой вернулся. (Пауза.) Хочу, чтобы всё, как раньше было. Но это же не случится, да? Этого не будет.

Берёт стаканчик. Допивает.

Чай остыл. Совсем не вкусный стал.

Пауза.

Дядя ФСБшник, можно я пойду уже? Не хочу я больше разговаривать. Где нужно подписать? Здесь?

Берёт ручку. Подписывает лист бумаги на столе.

Спасибо за чай.

Уходит.

Занавес

Екатеринбург

2025