Инсценировка Оксаны Васильевой
Санаторий доктора Волкова
По повести Сергея Давыдова
Действующие лица:
Олег Кислицын, 13 лет
Отец, Николай Кислицын
Мама
Волков Борис Федорович
Белочка
Главный врач медсанбата
Герка Корсаков, однокурсник Волкова
Корсаков, отец Герки
Дядя Володя
Багров
Кирпичёв
Помогай-Бо
Жаворонков
Экскурсовод
Школьник
Скамейкин
Евгений Леонидович, профессор
Первый дружинник
Второй дружинник, Коля Кислицын
Жаворонкова, вдова
Врачи и медсёстры в госпитале
Раненые в госпитале
Школьники на экскурсии
Люди в бомбоубежище
Сцена 1
Начало 70-х. Кухня Кислицыных. Отец раскладывает на столе помидоры и фрукты, напевает.
Отец. Пусть ветер лави-иной, и песня лави-иной, тебе половина и мне по-оловина-а…
Входит Олег.
Салям алейкум!
Олег. Пп-простите…
Отец. Следует отвечать: алейкум салям, молодой человек! Так вот, значит, как ты встречаешь родного отца, Олежка!
Олег. Да я же тебя не узнал! Борода! А чего ты телеграмму не дал? Встретили бы.
Отец. Дал. Но обогнал ее.
Олег. Как это?
Отец. Я же на ИЛе летел. Вхожу сейчас в дом, а за мной телеграмму несут.
Олег. Здорово! Ты надолго? Насовсем?
Отец. Да нет. Один завод нас тут задерживает. Надо пошевелить. Мы такую стройку в пустыне начали! Нас нельзя задерживать! М-да… Хорошо дома, а у нас там жара… под пятьдесят. Залезешь вот так под душ и шипишь, как раскаленная сковородка. Давай завтракать. Я помидоров привёз. Жаль, что мама уже на работу ушла. Разве без помидоров можно завтракать?
Садятся завтракать.
Олег. Пап, что у тебя за шрам на подбородке?
Отец. Заметил? Зря, выходит, бороду отпускал.
Олег. Глубокий шрам какой.
Отец. Царапина. Я говорю — царапина. Понял?
Олег. Понял. Знаешь… я тут письмо написал. Во Францию. Только я не знаю, как отправить. Понимаешь, он таранил «мессершмитт», а везде написано, что пропал без вести. Кончилось горючее — и упал в море! Я написал им. Не может он просто…
Отец. Кто таранил? Кто упал в море?
Олег. Экзюпери. Почему они его отпустили в полет?
Отец. Потому что любили.
Олег. Любили?
Отец. Он дрался с фашизмом. Разве могли друзья запретить ему это? Он бы перестал считать их друзьями!
Олег. Ему разрешили пять боевых вылетов… Разведывательные полеты над Францией и Италией. Фотосъемка военных объектов. Потом к пяти разрешенным полетам добавилось еще четыре. Если бы не эти четыре…
Отец. Ты не все понимаешь! Если бы эти четыре полета окончились благополучно, Экзюпери вырвал бы еще пять, потом еще. Он был настоящим солдатом и прекрасным писателем… А ты все-таки здорово вырос. Заинтересовался судьбой Экзюпери… Помню, когда я подарил тебе «Маленького принца», ты еще по складам читал. Тогда тебя только рисунки интересовали.
Олег. Слон в удаве!
Отец. Славные рисунки. Какой писатель погиб!
Олег. Не мог он просто так погибнуть! Он не любил проигрывать. Он пошел на таран!
Отец. Ты еще не понимаешь. Я видел войну. И на моих глазах погибали товарищи. Бывало, из-за нелепейших случаев. По ошибке. Они не таранили врага, не закрывали собой амбразуру, но они воевали с фашизмом. Вот это важно! Об их гибели тоже было написано две строчки.
Олег. Где написано?
Отец. В справках. «Пилот не вернулся, считается утерянным». Так тогда писали в документах.
Олег. Да, так писали. Но ты не все учитываешь. За день до гибели Экзюпери на таран пошел его знакомый, пилот Мередит. Значит, у Экзюпери другого выхода просто не было, уж такой у него был дурацкий самолет, без всякого вооружения. «Лайтнинг» — это моноплан с двойным хвостом. Ни пулемета, ни брони, никакого оружия для нападения или защиты. «Считается утерянным». Считается!
Отец. Я не знал, что у него даже пулемета не было… А-а… понял! На высотных самолетах учитывают каждый килограмм груза. Он взлетал над своей территорией, поднимался на высоту, недоступную для истребителей того времени, делал съемки, потом возвращался опять на свою территорию и тогда снижался. Таков был расчет. Но в полете может всякое случиться. Допустим, внезапно испортится двигатель. В результате — снижайся над территорией врага или в зоне, где вражеские истребители… Могло так быть?
Олег. Ну, могло.
Отец. Скорее всего именно так и случилось. Пришлось снижаться, надеясь, что «фокке-вульфов» поблизости не окажется.
Олег. Но они были.
Отец. Были. И согласись, что летающий фотоаппарат против истребителя бессилен.
Олег. Таран!
Отец. Не знаю… и никто этого не знает.
Олег. Узнают. Я еще докажу всем! Мне надо только… я напишу во Францию?
Отец. Не торопись. Если бы ты узнал что-то новое, а так… Ты же знаешь только то, что написано в книгах. И у меня ведь погиб друг. В блокаду. При неизвестных обстоятельствах.
Олег. Кто это? Тот самый, что врачом был? Волков?
Отец. Да. Я тебе рассказывал о нем. После войны я пытался навести справки о его гибели, но… В Ленинграде столько людей тогда искали своих близких. Ничего не удалось узнать… М-да-а. Знаешь, как верблюд кактус ест?
Олег. Папа!
Отец. Лижет, как клубничное мороженое.
Олег. У тебя погиб друг. При чем тут кактус? Надо было лучше искать тогда!
Отец. Я ж не в школе учился, как ты, мы Ижорский завод восстанавливали. День и ночь.
Олег. Знаю. Но все равно.
Отец. Я и не думал бросать поиски. Этой весной удалось найти дневник.
Олег. Дневник? Где же он?
Отец. У меня, у меня. Приеду в отпуск, попытаюсь кое-что выяснить.
Олег. Ну… когда ты еще в отпуск приедешь… Я могу помочь. Хотя…
Отец. Что?
Олег. Разное во дворе говорят. По одним сведениям он, кажется, что-то совершил… героическое.
Отец. А по другим сведениям?
Олег. По другим… ничего он не мог совершить. Ну… смелого.
Отец. Что-о?! Трус, выходит, был? Это был чистейший человек. Тебе это ясно?
Олег. Мне ясно. Но…
Отец. Я уверен, что он погиб, как герой. Я докажу!
Олег. Когда же? Сам сказал: столько лет прошло!
Отец. Неважно. Собирайся, гулять пойдём. Жди у парадной. Сейчас на завод позвоню и выйду.
Сцена 2
Июль 1941 года. Двор дома Кислицыных. Из подъезда с вещмешком выходит Борис Волков. Навстречу идёт Белочка.
Белочка. Борис!
Волков. Здравствуй! Какая ты стала взрослая, Белочка!
Белочка. А ты уже доктор? Я так рада, что увидела тебя, так рада. Я всегда вспоминаю, как ты мне стихи читал на переменах.
Волков. Рада?
Белочка. А ты разве не рад? Ну-ка, признавайся? Ты мне всегда нравился. Всегда.
Волков. Я нравился?
Белочка. Я тебя даже любила. Немного. Ты всегда был такой занятый. Медицина, только медицина. И не обращал на меня внимания.
Волков. Белочка, милая… извини… Ты знаешь… Знаешь… я ухожу на войну.
Белочка. Когда, Борис?
Волков. Прямо сейчас.
Белочка. Как все быстро!
Волков. Война скоро кончится — это общее мнение. Я взял с собой только справочники, инструменты, кое-что из одежды. Я напишу тебе.
Белочка. Да, да. Обо всем пиши. Пиши обо всем, и я буду писать…
Волков. Все будет хорошо, вот увидишь.
Сцена 3
Начало 70-х. Олег с отцом гуляют по Васильевскому острову.
Отец. Родные и любимые места. В этом самом ресторане «Балтика» в сорок первом году мы питались. Были прикреплены к этой столовой и ходили получать соевый суп! Здесь мне каждый дом известен. Знаешь, я раз в Васином, пардон, в Василеостровском саду листья кленовые собирал. Соседка Бориса Волкова из них лепешки потом пекла. А в Киноклуб мы в кино ходили. Билет стоил полтинник, на детский сеанс. Но мы чаще на прорыв ходили. Столпимся человек двадцать возле контролера и все сразу как рванем в зал. Деньги на мороженое берегли.
Олег. А вас не ловили?
Отец. Ловили…
Олег. И тебя ловили?
Отец. Было.
Олег. А если ловили, что было?
Отец. Пенделя давали.
Олег. Как это?
Отец. Нормально. Коленкой под одно место.
Олег. И Волкову давали?
Отец. Нет. Он в прорыв не ходил. Серьёзный был, в медицинский готовился.
Олег. Пап, а в блокаду очень боялись, что придут фашисты?
Отец. Никто этому не верил. Даже дети. Давай свернем к тому старому дому. Видишь железную дверь подвала? Закрыта. Что же теперь здесь? Картошка? Лопаты хранятся?
Олег. А что было?
Отец. Бомбоубежище. Потом наша школа. Парты стояли, и глобус, и доска грифельная. Низкие потолки, сырые стены, мокрые скользкие трубы. Паровое отопление не работало, электричества не было.
Олег. Холодина была, да?
Отец. Пока Василиса Александровна не затопит, за парты и не сядешь. Времянка у нас была, такая печка железная. Идешь в школу — хоть щепку принеси! У меня раз бревно по дороге чуть не отняли! В сарае я его взял. В чужом. Наш сгорел еще осенью. Залез я в сарай, щупаю впотьмах, а там кто-то в одеяло завернут. Кажется, мужчина.
Олег. Живой?
Отец. Нет. Вот здесь мы рубили дрова.
Олег. Зато во время тревоги хорошо. Вы уже в бомбоубежище, да?
Отец. Во время тревоги? Кто вниз, а мы-то наверх бежали дежурить! Ползли — не бежали. Силенок не было! На чердаке и на крыше. Зажигалки чертовы сбрасывали, за наводчиками следили. Раз одного поймали. Не мы, на соседней крыше. Диверсант. Забросили с парашютом. Ракетница немецкая при нем и гильзы пустые. Бомбовозы над городом, а он заводы освещает!
Олег. Представляю, как вы учились. Тут не до учебы!
Отец. Учились самым серьезным образом. Я впервые в жизни стал отличником. От злости. Помню, сядем вокруг печки… Василису Александровну на самое теплое место — у открытой дверцы. Две керосиновые лампы горят… Мы все в пальто, конечно. Писали карандашами, чернила замерзали… В общем настоящий класс, только никто на уроках не разговаривает.
Олег. Почему?
Отец. Говорить не хотелось. Хотелось есть.
Олег. А потом?
Отец. Я же тебе рассказывал! Решили на фронт идти. Володя, Олег и я. Пришли утром в класс пораньше. Написали учительнице записку, чтобы о нас не беспокоились, и ушли! У меня была граната, у Володи — штык. Нас все время останавливали патрули, и мы боялись, что отнимут штык и гранату. Шли медленно. Немного не дошли до Пулкова, где были окопы бойцов Народного ополчения, и попали под артобстрел. Обыкновенный артобстрел, каждый день по десятку таких было, но Володя и Олег погибли. А я очнулся в санроте Народного ополчения. Меня нашел доктор Волков.
Олег. Он разве был в ополчении?
Отец. Был, конечно. Я потом остался на излечении, а вот Волков… его из-за меня ранило, был отправлен в госпиталь. В Ленинград. А потом … он оказался почему-то там… на заводе. В сорок втором зимой я его встретил здесь, в Гавани. Он мне отдал пакет, просил, чтобы я обязательно передал его одной знакомой. Чтобы разыскал ее непременно.
Олег. Ты нашел ее?
Отец. Да. В пакете был дневник Волкова. Ну, все? Или еще есть вопросы?
Олег. Да! Как дневник снова попал к тебе?
Отец. Ну и дотошный ты! Дневник мне отдала родственница Волкова. Она живет в Средней Азии, где у нас стройка. А родственнице дневник переслала та знакомая. Понял наконец?
Олег. Понял. Не сердись, папа…
Отец. Сержусь, потому что и дневник мне ничего не объяснил. Он сразу обрывается — и ничего не ясно. Студент Волков был легко ранен и должен был явиться в институт. Их должны были выпустить за десять месяцев. Условия военного времени. Но студент Волков не явился в институт! Если бы я мог узнать о последних днях Бориса… Но ведь многие погибли безвестно…
Олег. А если мне попробовать, а? Зачем же так оставлять? А если… Волков — герой?
Отец. Послушай… Играй, читай книги, смотри кино. Вот вернусь домой, выкрою время и сам займусь.
Олег. Почему ты мне не доверяешь?
Отец. Мал ты еще, Олег! Война. Подвиг. Любовь. Смерть. Это все огромно, сынок! Ты не обижайся, но тебе это пока не по силам. Тебе, сынок, мало, что Экзюпери насмерть дрался с фашистами. Непременно нужно, чтобы он таранил парочку «мессеров»!
Сцена 4
Март 1942 года. Медсанбат. Главный хирург сидит за столом, подписывая документы. Перед ним стоит Волков с перевязанной рукой.
Главный хирург. Не понимаю, зачем хирург Волков ползает за ранеными, как санитар?! Зачем? Где же логика?
Волков. Стон услышал за бруствером. Пацаны на войну рвались, под артобстрел попали. Двое погибли, а один жив. Сосед мой оказался, Колька Кислицын. Да не в этом дело! Не мог же я не помочь. А потом пулемёт немецкий…
Главный хирург. Не мог, не мог… Поезжайте в Ленинград, в хороший госпиталь вас направляю.
Волков. Зачем, Вадим Антоныч? Вы же знаете, я практически здоров, а рука… Еще успеется с «продолжением лечения». Я бы мог быть полезным у вас. Консультации, ночные дежурства, все что угодно.
Главный хирург. Оставить вас не могу. Нам не дадут в таком случае другого хирурга. Не дадут единицу. Вы… полежите в госпитале, а там… судьба определится. Ленинград увидите. Не унывайте, Борис Федорович, медицина теперь могуча… Массажи, процедуры, нужно только время… А за службу благодарю. Лучшего хирурга мы бы и не мечтали иметь…
Сцена 5
Начало 70-х. Кухня Кислицыных. Мама делает готовит завтрак. Входит Олег.
Олег. С добрым утром! А где папа?
Мама. Улетел рано утром! Ночью телеграммой вызвали на стройку. Мы не стали тебя будить.
Олег. Ну и зря! Опять надолго?
Мама. Надолго… Ты видел у него шрам под бородой?
Олег. Царапина.
Мама. Царапина… Пожар у них там был. Я сразу догадалась, что он что-то скрывает.
Олег. Пожар? А он мне не говорил. Как ты узнала?
Мама. Как всегда! Пошла в Публичку и разыскала газеты. Отец спасал людей, гасил огонь. Он представлен к награде. Вот так, сынок. А мы ничего не знаем… Только молчи! Нечего меня утешать.
Олег. Да я и не…
Мама. А отдыхать не умеет. Два года без отпуска.
Олег. Так давай поедем к нему! Сто раз отец говорил: «Пошлите мне только телеграмму. Два слова: «Едем. Встречай» — я вам такую встречу устрою!»
Мама. Куда? В пустыню, на стройку? Нет уж. У нас с тобой будет нормальный отдых в Шпаньково.
Олег. В деревне скучно.
Мама. Весь в отца! Там есть лес и речка.
Олег. Мам, а ты знала доктора Волкова?
Мама. Бориса? Не очень хорошо. Он был старше твоего папы лет на пять, а меня – и того больше. Тихий, скромный, серьёзный… Кстати, папа велел тебе передать пакет. Лежит на его столе.
Олег. А что в пакете.
Мама. Не знаю. Ваши там фокусы.
Олег убегает и возвращается с голубым бумажным пакетом в руках. Раскрывает пакет.
Олег. Мама, это дневник. Дневник доктора Волкова! Но почему папа? А, вот записка. «Олежка, оставляю тебе дневник Волкова. Мне кажется, что он поможет тебе получше разобраться в людях и событиях. Записи здесь очень отрывочны. Разберешь ли? Дело происходило на заводе в Гавани, помнишь, где мы были? После войны я был там, но ничего выяснить не удалось. Береги маму. Целую тебя, сынок». (Разглядывает дневник.) Блокнот самодельный, листы скреплены медной проволокой сверху, как у календаря. Бумага плотная и пахнет почему-то дегтем. Листы нарезаны неровно. Чернила то синие, то красные и сильно расплылись. Разобрать действительно очень трудно. Всюду кляксы: перо у Волкова, видимо, было отвратительным. Даты не везде. В конце каждого листа стоит подпись. Блокнот исписан не до конца. На некоторых листках всего две-три строчки. Вот как здесь: «Жаворонков умрет… если…», а дальше совсем неразборчиво. «…если не оперировать… бредит… уеду с первой машиной…» Кто такой Жаворонков? «Никогда не слыхал об операции одной рукой». Дальше идут какие-то цифры и слова, написанные, наверное, по-латыни. Куда это Волков хотел уехать с первой машиной? Куда он уехал?
Мама. Не-ет! Так дело не пойдет! Надо начинать с первой буквы, внимательно все изучить. Ничего не упустить, вот что важно! Садись за папин стол, возьми его лупу.
Олег. Да, смотри… «Еще в школе меня все звали «доктор»…
Сцена 6
Март 1942 года. Блокадный Ленинград. Госпиталь. Волков помогает врачам в приёме и распределении раненых и операционным сестрам на перевязках, подменяет по ночам медсестер на дежурствах. В коридоре госпиталя сталкивается с Геркой Корсаковым. Герка в армейском полушубке и вязаном шлеме.
Герка. Как дела, в порядке? Вид у тебя!
Волков. Я-то что! Вот у тебя, Герка, вид! Ты в госпитале?
Герка. Какое там! В комиссии. Заводами занимаюсь. Эвакуируем больных. Необходимо сберечь специалистов. Работы — свыше сил! Но все равно уйду на фронт. А ты где это успел? Стой! Да ведь… Борька, я же тебя за другого принял! Ты разве… не погиб? А в институте тебя и в списках уже нет!
Волков. Я писал в институт. Еще в июле.
Герка. Выходит, не получили. Обстановка, сам знаешь. А сейчас и того хуже, институт эвакуируют, суматоха. Ты зайди туда обязательно. Надо объявиться.
Волков. Сперва лечение.
Герка. Здесь с этим не задержишься. В тыл поедешь. Институт закончишь.
Волков. Окончу — пойду в больницу завхозом, прощай хирургия! Ну, я пошел.
Герка. Подожди…Ты дома был?
Волков. Нет. Отец и мама погибли в Киеве. Там у нас пусто… Герка! Слушай! Как остаться в Ленинграде, а? Я готов на все. Могу быть ночным дежурным, сиделкой, нянькой… Только бы на операциях бывать. Хоть иногда.
Герка. Не знаю, как тебе остаться. Я же работаю по эвакуации.
Волков. Ну, прощай.
Герка. Подожди. Есть одно дело. Только там фронт, Борис. Самый настоящий фронт, каждый день обстрелы. Могут быть раненые. А врачей у нас нет. Я подумал, если ты здесь…
Волков. Я? Я не спрашиваю куда, но если… как врач…
Герка. В двух словах объясню, в чем дело. Остальное увидишь на месте. Ты знаешь, что я эвакуирую ценных специалистов. А тут, наоборот… Понадобилось сделать партию сложных деталей к каким-то приборам. Ну, да тебе можно сказать. Приборы для улучшения артиллерийской наводки. Кто может сделать? На Ижорском заводе есть специалисты, но там свои военные заказы, на других тоже. Помог мой отец. Старик ходил по квартирам. Тока нет, лестницы завалены после бомбежек. Собрал маленькую бригаду. Все — его ровесники. Ослабевшие. Без врача их оставлять нельзя. Но где у нас лишний врач?
Волков. Понятно. Спасибо, Герка! Но ты сказал, что там фронт!
Герка. Завод в Гавани у залива. Вернее, завода почти нет. Обстрелы были адские, да и теперь хватает. Там в одном цехе нашли нужное оборудование. Под цехом есть подвал. Печку там поставили, вентиляцию наладили. Вся загвоздка в том, что нет тока. Но должны дать. Побудешь там несколько дней…
Волков. Побуду, сколько требуется.
Герка. Главная трудность с твоим питанием. У стариков карточки, и они получают по ним обед в столовой. Правда, далековато ходить. А тебе придется взять в госпитале сухой паек. На сухарях долго не продержишься. Хорошо, если вместо сахара удастся выпросить тебе у начпрода сто граммов сухого молока.
Волков. Когда пойдем?
Герка. Сегодня пойдем. Отец тебе там помогать будет. Он ведь фельдшером был. Правда, до революции…
Сцена 7
Март 1942 год. Блокадный Ленинград. Заводской бетонный подвал освещён коптилкой. Старики — Корсаков, дядя Володя, Багров, Кирпичёв, Помогай-Бо — лежат на топчанах. Доктор Волков сидит в глубоком удобном кресле из приемной заводоуправления, обтянутом синим бархатом, и пишет дневник. Наверху в цехах слышны взрывы.
Волков. «12.03.42. Тока всё ещё нет. Фашисты методично обстреливают завод. Иногда снаряды рвутся в нашем «Ремонтном цехе». Бетонная коробка «санатория» гудит после каждого взрыва…»
Корсаков. В прокатке рвануло. В кузнице рвануло. Теперь у нас долбанет.
Дядя Володя. Чего им только тут надо? Вот лупят, снаряды тратят зря!
Волков. Пусть стреляют. Людей на территории нет. Зато меньше городу достанется.
Корсаков. Могут быть люди. На той стороне осталось немного станков. Когда был ток, там еще работали. Может, прячутся вроде нас. Надо бы там посмотреть.
Волков. Я не знал… Я должен туда сходить.
Корсаков. Не-ет… в вашем положении, куда уж!
Волков. Но там сегодня рвались снаряды!
Багров. Они там всегда рвутся. Чего там болтаться тебе? Головы не жалко?
Дядя Володя. Помолчал бы, дурак.
Волков. (Собирает сумку.) Бинты, йод, нашатырный спирт, жгуты. Пройдусь…
Корсаков. Борис Федорович, обстрел. Вы понимаете, надеюсь…
Волков. Откройте мне двери. У меня одна рука.
Кирпичёв. Нет. Не пушкайте его. Шами шходим лушше.
Багров. Ложись знай, доктор! Если кто там и был… всем труба давно…
Корсаков. Приказываю остаться! Вы горячитесь, Борис Федорович! (Пытается остановить Волкова.)
Волков. Вы же когда-то были медиком. Неужели вам надо объяснять?
Вдвоём с Корсаковым открывают дверь подвала. Волков выходит.
Голос Волкова. Эй!.. Товарищи, есть тут кто? Я врач. Кому необходима помощь?
Багров. Вот же упёртый!
Дядя Володя. Почему они стреляют? Каждый день? Неужели сумели прознать о нашей бригаде?
Корсаков. Опять начали.
Старики прислушиваются ко взрывам. В подвал вползает Волков, тащит на себе раненого.
Волков. Примите раненого. Что с вами?! Помогите же!
Старики бросаются помогать. Раненый стонет.
Корсаков. Постойте… да это же Жаворонков. Наш лучший токарь! Откуда вы его взяли?
Жаворонков. Во… водички.
Волков. Вы один были? Куда вы лезли под самые осколки?..
Жаворонков. Мне к… к Корсакову в бри… (Теряет сознание.)
Волков. Нужно перевязать его. Товарищи! Побольше дров в печь! Зажгите коптилки. Раненого — на топчан к печи. И разрежьте штанину. Только осторожней!
Волков обрабатывает рану, Корсаков забинтовывает.
Корсаков. Осколок застрял в кости? Я не ошибся? Все уже перезабыл.
Волков. Осколок? Да, проник глубоко в кость.
Корсаков. Плохо дело, Борис Федорович? Ведь он может… умереть?
Сцена 8
Март 1942 года. Блокадный Ленинград. Заводской подвал.
Волков. «…14. 3. 42 г. Сегодня старик Корсаков ходил в город. На подстанции был сильный взрыв. Все исправили, но сразу перебило подземный кабель. Сейчас срочно ремонтируют, чтобы дать ток. Я спросил Корсакова, почему он не попросил устроить Жаворонкова в госпиталь. Он рассердился: мол, здесь двое медиков на одного раненого, а там такое… Он прав, конечно, но он уже не медик, а у меня одна рука. Очень слабы Багров, Помогай-Бо и Кирпичев. Особенно боюсь за Кирпичева. Если он поцарапается при своей гемофилии, то попробуй остановить кровь! Вся эта затея мне кажется нелепой. Боюсь, что никто из них не сможет подойти к станку, когда дадут ток. Они все время лежат и слишком много пьют. Багров опух от воды, однако на мои уговоры не обращает внимания… Дал Жаворонкову воды с сахарином, он принял за мед»
Просыпаются старики, но не встают.
Волков. Товарищи! Надо бы вам встать, сделать несколько движений. Надо выйти на воздух.
Дядя Володя. Не уговаривай ты нас, паренек. До нужного часа мы уж доживем как-нибудь, а там… Нам бы только задание выполнить.
Волков. Если не будете меня слушать, то и к станкам не сможете встать. Вы же ослабли. Встаньте, походите. Поднимитесь наверх и подышите немного. Как в санатории.
Багров. Я зарядку и раньше не делал! Бывало, на работу опаздываю, а по радио: «Приседание де-елай! Голову — под мышку, три-четыре!».
Кирпичёв. Шаваронкова шкорей лечи. Мы шами шправимся.
Дядя Володя. Да-а… Какой токарь пропадает. Еще мальчишка, а лучше всех работал. Даже лучше Багрова. Скажи, Багров?
Багров. Умеет он работать. Если б наш студент так мог… Раненого притащил, а помочь не может. Плохо, видно, учили. Я вот и одной рукой любую деталь тебе сделаю!
Корсаков. Товарищ Багров. Человек за нами смотрит день и ночь, а вы…
Волков обходит и осматривает стариков, делает уколы, раздаёт сухари из своего сухпайка. Подходит к Жаворонкову.
Жаворонков. Попить… А но… нога не болит. Скоро поправлюсь. Замучил вас…
Волков. Вот вода. Я напою вас. Маленькими глотками пейте.
Жаворонков. Опять с медом, да?
Волков. Полежите теперь. Сейчас сделаю вам суп.
Багров. Из чего это?
Дядя Володя. Вот дурень! Из лекарств!
Волков. Из сухарей.
Корсаков. Какие сухари? Откуда? Из вашего пайка? Борис Федорович, вы бы поберегли запасы. Долго ли на одном кипятке продержитесь?
Волков. Ничего. Скоро дадут ток…
Помогай-Бо. Доктор. Ходи до меня. Вот.
Волков. Что это?
Помогай-Бо. Сухое молоко. Почти целые полплитки. Сделай хлопчику.
Начинается артобстрел. Волков тихо разговаривает с Корсаковым, чтобы не слышали остальные.
Волков. Жаворонкову нужно делать операцию. Но оперировать одной рукой невозможно. Значит, необходимо самому идти в госпиталь и требовать помощи.
Корсаков. Другого выхода нет?
Волков. Нет. Утром же надо немедленно идти.
Жаворонков. Доктор…
Волков. Да.
Жаворонков. Мне уже легче. Я скоро встану. Еще денек… Только бы станки уцелели… Почему они все время нас бомбят? Все время нас.
Волков. Весь город обстреливают.
Жаворонков. Там город, а здесь — развалины…
Волков. Вам лучше молчать.
Жаворонков. Я уже поправляюсь. Это верно? Я скоро встану, да?
Волков. Вам надо в госпиталь.
Жаворонков. Зачем? Я здесь поправлюсь. Володя! Ты слышишь меня?
Дядя Володя. Да.
Жаворонков. Я с вами буду. Не отдавай меня никуда. Обещаешь?
Дядя Володя. Конечно. Все вместе будем!
Волков (пишет в дневнике). «Приходила дружинница. Объявила, что принято решение: бригаде расходиться по домам. Тока может не быть еще несколько дней. Мои старики заявили, что никуда не пойдут и задание назло Гитлеру выполнят. Жаворонкова в госпиталь принять могут, в случае крайней необходимости, но доставить его туда надо самим. Все госпитали переполнены, раненые лежат даже на лестницах. Такую операцию я бы сделал и одной рукой, но ведь надо затягивать швы. Как мне хочется самому помочь Жаворонкову».
Сцена 9
Март 1942 года. Блокадный Ленинград. Заводской подвал.
Волков (пишет). «Белочка, ты будешь удивлена тому, что мой почерк меняется. Просто иногда я пишу, не снимая рукавицы. Это когда здесь холодно… Иногда я спрашиваю себя: правильно ли я поступил, не уехав лечиться в тыл? Ведь чем дальше, тем меньше надежд на полное излечение… Но два года заниматься массажем и процедурами? За это время кончится война, а чем я помог Ленинграду, своему народу, как врач, как хирург? Мы не спали всю ночь, и я читал на память Пушкина. Все, что помню. «Я вас любил» прочитал дважды. Тогда Багров сказал, что Пушкин погиб из-за своей плохой жены. Но начальник наш, Корсаков, закричал, что Пушкин больше жизни любил свою жену, и никто не имеет права оскорблять ее память. Мой покойный отец тоже примерно так рассуждал. Он…»
Багров. Доктор, не уснуть с голодухи, и все! Кишки скручиваются внутри, как пружины… Читай опять стихи!
Дядя Володя. Заткнись ты. Договорились спать.
Багров. Айда рыбу ловить на залив. Тут всегда ершей было много. Уха из них сладкая.
Дядя Володя. Во дурак!
Багров. Чего ругаешься. Сам раньше ловил подледным способом.
Дядя Володя. Какой тут лед тебе… все разбито, а лодки у тебя никогда и не было. Ухи захотел, дурень… Вот те на! Почитай ему еще, доктор. И мы послушаем.
Волков. Свежак надрывается. Прет на рожон
Азовского моря корыто.
Арбуз на арбузе — и трюм нагружен,
арбузами пристань набита…
Помогай-Бо. Це ж у нас в Мариуполе! Мы кавуны на пристань доставляли. Возьмешь кавунчик, об колено его поломаешь и пьешь…
Корсаков. А мой сын, представьте, что выделывал с мальчишками. Мы жили на Волге в тридцать пятом году. Там бахча была… мальчишки приползут на бахчу пораньше, сторож дремлет, собака его дрыхнет. У мальчишек с собой пачка дрожжей. Вырежут они в арбузах кружочки аккуратненько, запихают дрожжей и опять закроют коркой. Сверху грязью заляпают. Дни стояли жаркие. Вот и начинают эти арбузы с начинкой бродить под солнцем… А потом рваться один за другим, как бомбы.
Багров. Пороли мало, вот и баловались. Дайте человеку дальше стишки говорить.
Волков. В два пальца, по-боцмански, ветер свистит,
и тучи сколочены плотно.
И ерзает руль, и обшивка трещит,
и забраны в рифы полотна…
…Конец путешествию здесь он найдет,
окончены ветер и качка, —
кавун с нарисованным сердцем берет
любимая мною казачка…
И некому здесь надоумить ее,
что в руки взяла она сердце мое.
Багров. Слова какие подобрал! Сколько люди красоты сделали, а вот теперь все разом обрушилось. Эй, доктор, почитали бы еще чего, на душе полегче будет.
Волков. Потом. Пора укол делать Жаворонкову, бинты сменить.
Поднимается с кресла, падает в обморок. Старики окружают Волкова, хлопают по щекам.
Корсаков. Очнулся доктор. Лежи-лежи.
Волков. Товарищи… Товарищи… нужны вода, дрова. Надо поглядеть, не завалило ли нас.
Багров. Какая разница… пусть завалит…
Волков. Ни один из вас не умрет!
Дядя Володя. Это кто ж нагадал? В детстве мы в игру играли. Гаданчики звалась. Положишь в руку копейку и спрячешь за спину. Угадай: в какой руке? А сейчас мы все в одной руке. Не сердись на меня, сынок! Тебе двадцать?
Волков. Двадцать первый.
Дядя Володя. Внучок… ты только не очень нами командуй… А за водой и дровами сползаем.
Помогай-Бо. Ты бы нам Жаворонкова поднял, мы б тебя тогда…
Корсаков. Я с вами пойду. Прошу подождать меня. Я за все отвечаю здесь.
Дядя Володя, Корсаков и Помогай-Бо уходят. Волков возится с Жаворонковым. Остальные лежат неподвижно. Дядя Володя, Корсаков и Помогай-Бо возвращаются слишком быстро. Дядя Володя ставит на пол ведро со снегом. Но старики не проходят к своим топчанам, стоят у входа.
Дядя Володя. Ну и дела…
Багров. Что? Откапывались там, что ли?
Помогай-Бо. Откапывались. Цех-то наш голенький теперь. Крыша сгорела. Обвалилась. Станки там под снегом стоят.
Багров. Станки под снегом?
Корсаков. Все замело там, пурга.
Багров. Что я вам говорил? Теперь уж тока не жди. Линия оборвана. Вот тебе и военное задание!.. А как мы его выполним? Пошли домой.
Дядя Володя. Во дурак!
Багров. Опять ругаешься, да? Из ума выжил, Володька! Станки завалило — значит, домой пошли. Чего ругаться тут?
Дядя Володя. Твой «Дип» не очень завалило. Мы его откопали и включили… вертится!
Багров. Как это вертится? Ты что? Ток есть?
Дядя Володя. Дали, значит. Закрой рот и собирайся.
Багров. А здесь по… почему не горит лампа?
Дядя Володя. Порвало где-то… Эти-то провода мы сами наладим.
Корсаков. Пора.
Багров и Кирпичёв встают с топчанов.
Багров. А… а другие станки как?
Дядя Володя. Во дурак! Не для твоего же одного ток дали. Все работают, только откопай. Да хватит тебе валенками топать. Собирайся, топтун гаванский!
Багров. Иду, Володька, иду. Только штангель возьму. А чертежи где?
Корсаков. У меня чертежи. Здесь. Я их с собой ношу. Ну, кто может, пошли!
Волков с трудом встаёт с кресла, преграждает им путь.
Волков. Вы с ума сошли? Работать там на морозе, под открытым небом?.. У Багрова температура, у Корсакова температура… А Кирпичев куда собирается? Ему-то вообще нельзя касаться металла… Вы же понимаете, как вы все больны. Переохлаждение…
Корсаков. Милый наш доктор, мы все равно туда пойдем. А вы полежите пока. За Жаворонковым приглядите. Ждать нам некогда. Будет налет, или опять ток отключат.
Отодвигают Волкова, гуськом выходят из подвала.
Жаворонков. Доктор, ты меня в госпиталь и не думай. Я с ними буду… с товарищами. В госпиталь — и не думай!
Начинается артналёт. Слышны взрывы.
Сцена 10
Март 1942 годя. Блокадный Ленинград. Завод в Гавани. Волков идёт по разбитому цеху. Рядом с цехом рвутся снаряды, земля содрогается. Но станки гудят, старики работают. Волков обходит их по очереди. Сначала подходит к Дяде Володе.
Дядя Володя. Ноги ни черта не держат. Хоть ложись тут. Доху я свою зря бросил. Морозище.
Волков. Дядя Володя. Как врач, прошу, вы очень больны. Идите, пожалуйста, вниз. Вам надо отогреться, поверьте мне.
Дядя Володя выключает станок, измеряет штангелем деталь и снова дёргает рубильник.
Дядя Володя! Как врач…
Дядя Володя. Ладно тебе… Сходи-ка посмотри, как там мой Багров. Ведь этот дурак старый рукавицу где-то обронил. Трудно ему без рукавицы. На, снеси мою, я потерплю пока. А потом принесешь. Иди, иди…
Отдаёт Волкову рукавицу.
Волков. Возьмите сейчас же рукавицу! Я ему свою отдам.
Багров мастерит у станка навес из фанеры. Пальто и рукавицу он снял.
Багров. А-а, доктор… От снега станок надо закрыть. Нужна особая точность, а снег может помешать… Температурные режимы надо учитывать.
Волков. А как у вас с температурой, у самого?
Багров. А… не знаю.
Волков. Оденьтесь скорей. И вот вам рукавица. Только сперва пальто наденьте. Наденьте пальто, вы слышите!
Багров. Тише, доктор! Немцы услышат, снова обстрел начнут. Проверьте лучше Кирпичева. Ему самый плохой станок достался… остальные все разбиты.(Берёт рукавицу у Волкова.)Все равно вам вниз идти, а мне руки морозить нельзя. Чувствительность в руках должна быть. Я ведь на самом ответственном участке поставлен.
Волков подходит к Кирпичёву. Кирпичев скинул рукавицы и замерзшими желтыми пальцами пытается зажать сверловочный патрон.
Кирпичёв. У-у… шобака! И шверло-то три миллиметра, а вот… не зажать. Рук не чувштвую от мороза. Шлышь, доктор, подшоби хоть одной рукой.
В три руки зажимают патрон. Волков царапается о заусеницу на патроне.
Волков. Послушайте, если б вы оцарапались, я бы не смог вам остановить кровь.
Кирпичёв. Некогда, некогда… В рукавицах не оцарапаюшь.
Волков. Но вы же были без рукавиц.
Кирпичёв. Ешли бы, ешли бы… работать надо!
Волков. Но…
Кирпичёв. А, иди ты… к бобикам! Не мешай. Я и так от вшех отштал ш этим патроном. Болтаешша тут без дела. Пацан!
Волков идёт к станку Корсакова.
Корсаков. Черт… темнеет. Хорошо, хоть обстрел прекратился. А знаете что… вот бы лампочки найти, а? Вы не поищете здесь в тумбочках, в шкафах?
Волков. Лампочки? Лампочки. А маскировка?
Корсаков. Все равно стреляют. И без света весь цех разбили. Нам бы еще поработать, пока ток есть. Мы бы половину, глядишь, и выполнили. Поищите лампочки.
Волков. Нет. Этого я делать не буду. Вы не имеете права губить людей. Даже в условиях фронта командир…
Корсаков. Довольно! Идите вниз, доктор! Найдите себе дело. Натопите пожарче — мы скоро придем, водой обеспечьте, Жаворонкова проверьте. Снег вот рядом, далеко ходить не надо.
Волков. Вы сердитесь? Я не понимаю…
Корсаков. Да что понимать, здесь тоже фронт. А на фронте — стреляют! Если все на фронте станут прятаться в каменные подвалы… Поняли теперь? Я вижу: вы нас жалеете, как стариков. А мы — солдаты!
Волков. Ладно! Будет вам вода. С залива притащу!
Корсаков. Ну что ж… на заливе вода живая. Из снега совсем не то…
Волков отходит от станков.
Волков (бормочет). Будет им и вода, и тепло, и остатки сухарей. Старики — настоящие герои! Если все так будут воевать, то никогда фашисты не возьмут Ленинграда!
Сцена 11
Начало 70-х. Завод в Гавани. Олег вместе группой школьников ходит по заводу. Женщина-экскурсовод останавливает их около продолговатого одноэтажного здания у самого берега залива. Она рассказывает и грызёт яблоко. Недалеко от воды на старом деревянном ящике сидит Скамейкин.
Экскурсовод. Это последнее старое помещение на нашем передовом предприятии. На его фоне особенно разительно видно, как вырос наш завод. А ведь еще тридцать лет назад все здания были именно такими. Любопытно, что только оно одно сохранилось в войну, хотя, конечно, было тоже повреждено. Вопросы есть?
Школьник. Завод в войну работал? Пушки тут мастерили, да? Минометы?
Экскурсовод. Завод был эвакуирован, мальчик. Я уже говорила.
Школьник. Значит, не работал? А я-то думал.
Экскурсовод. Работал, работал, но не здесь. Оборудование было вывезено в тыл. У кого еще есть вопросы? Нет? Экскурсия окончена.
Олег. Постойте! А почему вы не рассказываете о Корсакове, Помогай-Бо, дяде Володе? И про подвиг? Почему вы забыли доктора Волкова? А про военное задание вы тоже забыли? А еще экскурсовод!
Экскурсовод. Вообще-то, я не экскурсовод, а техник отдела главного механика. И водить группы мне уже надоело. Никто не слушает, особенно здесь, на заливе. И никакого Волкова я не знаю. Я только второй год тут работаю.
Олег. Не знаете! В этом здании такое было, а вы… Люди тут подвиг совершили, а вы даже не интересуетесь!
Экскурсовод. Не груби! Начитался книжек, теперь фантазирует. Наша экскурсия окончена. Сейчас я провожу вас к проходной.
Экскурсовод уходит, за ней тянутся школьники. Олег остаётся у одноэтажного здания.
Скамейкин. Эй, Маруся!
Олег. А?
Скамейкин. Я всё думал, чего их водят к этому старому сараю? Там же склад.
Олег. Что?
Скамейкин. Ты, Маруся, про войну говорил? Мне даже интересно стало. Я очень люблю, когда про войну рассказывают. Ну-ка…
Олег. Сам ты Маруся.
Скамейкин. Нет, Маруся — ты, а я тут электрик, между прочим.
Олег. Слушай, проведи меня на склад, а?
Скамейкин. Пропуск нужен. Да зачем тебе этот склад? Там ящики да барабаны с кабелем, больше ничего. Заливаешь, Маруся, про войну?
Олег. Нет! Честное слово! Здесь такое было… Только я еще не все знаю. Вот побываю там, тогда… Как туда попасть? У меня есть дневник доктора Волкова про этот склад. Но он обрывается на самом интересном месте. Неизвестно, выполнили ли они важное задание и удалось ли Волкову устроить Жаворонкова в госпиталь. Неизвестно, что стало с Волковым.
Скамейкин. Так. Могу, пожалуй, провести тебя… Расскажешь по порядку. Только ведь я там долго буду, Маруся. Мне там кабель проверить надо. Идешь? Мне некогда.
Олег. Конечно иду!
Скамейкин. Тогда бери провода. Ты из ПТУ, на практике, понял!
Сцена 12
Март 1942 года. Блокадный Ленинград. Городское бомбоубежище. На улице воют сирены. Начинается артобстрел. Вдоль стен на чемоданах и узлах сидят люди. Волков пробирается на свободное место, прислоняется к стене.
Евгений Леонидович. Опять загнали. Третий налет! Меня ждут раненые! Нельзя же всех загонять под землю!
Волков. Евгений Леонидович, вы живы?!
Евгений Леонидович. Кто вы? Здесь плохо видно. Да, я жив! И буду жить назло Гитлеру. И сюда меня зря загнали! Я — врач, место врача возле больных, в госпитале! Три дня туда поступают новые раненые, а я вот сижу под землей! Невероятно трудное там положение. На врачей страшно смотреть. А вас я не знаю!
Волков. Студент Волков. Я вам сдавал патанатомию.
Евгений Леонидович. Мне все сдавали. Нет, не знаю.
Волков. Я сын хирурга Волкова.
Евгений Леонидович. Как? Сын Федора Николаевича? Сын профессора Волкова? С вашим батюшкой у меня столько связано. Но мне говорили, что он погиб?
Волков. Да. В Киеве.
Евгений Леонидович. Значит, правда.
Волков. Правда.
Евгений Леонидович. М-да… Сколько примеров из его богатой практики я приводил на лекциях. Талант его был виден уже в студенческие годы, а известность пришла к нему сразу после той знаменитой операции в Заполярье. Вас тогда еще не было на свете…
Волков. Вы сказали об операции в Заполярье. Это та, с зеркалом? Как же я сам не вспомнил об этой операции отца?
Евгений Леонидович. Да. Э-эй! Что с вами? Вы очень плохо выглядите, друг мой. У вас часто бывают обмороки? Вы ранены, я вижу. Где лечитесь?
Волков. Евгений Леонидович, у нас в институте думают, что я погиб. А я легко ранен и скоро прибуду к месту учебы.
Евгений Леонидович. Я связан с институтом. Могу передать. Даже обязательно передам.
Волков. Спасибо, профессор. До свидания.
Евгений Леонидович. Куда вы? Разве был отбой? Вас же не выпустят, я уже пытался.
Волков. Должны выпустить! Удалить осколок, наложить швы — и нога спасена. Как завязать узлы одной рукой? Я теперь знаю, как быть.
Волков пробирается к дверям бомбоубежища. Его останавливают два подростка в шинелях с повязками дружинников на руках.
Первый дружинник. Гражданин! Нельзя выходить из бомбоубежища во время налета? Предъявите документы!
Волков. Пожалуйста. Они вот в этой сумке.
Первый дружинник. Б. Ф. Волков… состоит на лечении в госпитале.
Второй дружинник. Вы — Волков? Не может быть. Я Кислицын, Коля Кислицын. Помните, вы спасли меня под Пулковом?
Волков. Под Пулковом?
Второй дружинник. Вас же из-за меня тогда ранило. Ну, вспомнили?
Волков. Да, помню, теперь помню. Сосед по дому. Тебя-то я не забыл!
Второй дружинник. А вас не узнать совсем. В порядке документ, можно не проверять! Вы куда рвётесь?
Волков. На завод. Туда. К раненым. Как наш дом?
Второй дружинник. Ваша лестница цела. А по следующей парадной три этажа выгорело. Пожарники приехали, а воды нет… А я лечусь дома. Патрулирую пока. Хотите молока? Соевого? Теплое. Пейте, пейте!
Волков делает два глотка.
Вы торопитесь? Зашли бы. Квартира восемьдесят шесть.
Волков. Зайду. Обязательно. Квартира восемьдесят шесть, запомнил. Ну, а теперь мне пора…
Второй дружинник. Только не забудьте. Буду ждать. Почему вы молоко не допили?
Волков. Подождите, Кислицын! (Достаёт из сумки пакет.)Этот пакет. Там мой… дневник. Пусть полежит у вас дома. Я вот приду, и мы вместе подумаем, как быть. Этот пакет надо бы отправить одной жен… знакомой. Ты ее даже можешь знать. Хотя нет, ты еще мал. Но она училась в нашей школе и жила рядом. Вот что я тебя попрошу. Видишь, на пакете фамилия и номер дома. Сходи туда, если можешь.
Второй дружинник. Да! Обязательно!
Волков. Разузнай у жильцов получше, где она. Потом мне все расскажешь. Это очень важно. Если мне не удастся к вам прийти… сбереги пакет. Очень прошу!
Первый дружинник. Отбой воздушной тревоги!
Сцена 13
Начало 70-х. Бывший ремонтный цех. Олег и Скамейкин подходят к железной двери в подвал, где раньше был «санаторий доктора Волкова».
Скамейкин. Не загреми мне на голову, Маруся! Подожди, пока я свет зажгу. Тут раньше, говорят, каменная лестница была, а теперь вот люк сделали. Я тут каждый день бываю. Только тайны тут никакой нет. Подвал, и все. Стены выбеленные, провода висят. Я тут пайки проверять должен. Пока я проверю, ты мне рассказывай, как обещал. Что же тут было?
Олег. Это помещение называлось «санаторий». Его толстые стены не мог пробить ни один снаряд. Пять самых лучших мастеров получили срочное военное задание…
Спускаются в подвал.
Сцена 14
1942 год. Блокадный Ленинград. «Санаторий доктора Волкова» в заводском подвале. Старики и Жаворонков лежат на топчанах. Волков вынимает из сундука с медикаментами медицинские инструменты.
Волков. Товарищ Корсаков! Проснитесь!
Корсаков. Уже проснулся.
Волков. Поднимитесь, пожалуйста. У нас с вами трудное дело.
Корсаков. Какое дело, Борис Фёдорович?
Волков. Поднимайте всех! Нужна вода, много кипятка, нужно натаскать шашек, наделать еще коптилок и зажечь их. Будите, всех будите!
Корсаков. Вы хотите… оперировать? Я вас так понял?
Волков. Да. Ваш сын молодец! Припас нам инструменты: крючки, зажимы, пинцеты, скальпели. В специальных банках шовный материал — лигатура. Только оперируй!
Дядя Володя. Молодец, доктор!
Корсаков. Э-э, товарищи…Жаворонкову, конечно, нужна операция, но у доктора одна рука. Одна! Никто в мире не делал операцию одной рукой. Могли бы вы одной рукой винт выточить?
Дядя Володя. Потребуется, я и одной рукой выточу. Рук не будет, зубами вцеплюсь. Я вот этот заказ сделаю и помру, может, сразу. Но пока не сделаю… не имею права помереть! Вот и доктор…
Волков. Операцию будем делать вдвоем. Вы, Корсаков, и я. Мы с вами медики.
Корсаков. Я не знаю… имеем ли мы право, Борис Федорович? А честно сказать, боюсь…
Волков. Вы же работали там, наверху, во время бомбежки! Так в чем дело?
Кирпичев. Доктор, а помните мы с вами в три руки патрон на станке завернули?
Волков. Это не полостная операция.
Корсаков. Какой из меня помощник?
Волков. Вы же были фельдшером!
Корсаков. Сто лет назад!
Волков. Все вспомните. Покажите ваши руки.
Корсаков. Дрожат у меня руки, Борис Федорович.
Волков. У меня тоже… дрожит. Придется справиться с этим! Будите людей. Надо залить маслом все коптилки. Жаворонкова перенести поближе к свету. Вставайте все. Начинаем! Я нарисую чертеж — план операции. И всю ответственность я беру на себя!
Старики поднимаются. Притаскивают и греют воду. Обметают грязь со стен. Натягивают одеяло наподобие тента под потолком. Зажигают все коптилки. Помогай-Бо приносит Волкову чай и четвертинку сухаря.
Помогай-Бо. Товарищ доктор! Возьмите.
Волков. Спасибо. Но я получу утром паек. Съешьте сами.
Помогай-Бо. Берите. Вам сейчас нужнее.
К свету переносят Жаворонкова. Раскладывают инструмент, шовный материал. Доктор Волков и Корсаков, в нижних рубашках, с руками, залитыми йодом, склоняются над Жаворонковым.
Волков. Багров! Вымойте руки и залейте йодом, как мы! Если что, будьте наготове. И не спорьте! Живо!
Багров. Я не спорю. Но что мне делать, я ж не умею…
Волков. Что скажу! Начали, товарищ Корсаков. Шприц. Анестезия. Колите сюда, сюда и сюда. Та-ак, э, да у вас настоящий навык…
Сцена 15
Начало 70-х. Бывший ремонтный цех. Олег и Скамейкин поднимаются из подвала.
Скамейкин. Ну а потом… потом что?! Нет, ты постой, Маруся… Ты уж давай до конца! Ну?
Олег. Я весь дневник на память знаю. Дальше нет ни слова. Все.
Скамейкин. Может, их завалило? Погибли? Как думаешь? Ай, ай… а мы тут в «козла» забиваем в обед. Пирожки едим. Слушай, а это правда? Ты не насвистел мне?
Олег. Уж будь уверен! Только я не знаю, что было потом,
Скамейкин. Не знаешь, значит… Ах ты, четыре в печень, пятый в голову!
Олег. Что, что?
Скамейкин. Да это я боксом занимаюсь. Такая серия есть: четыре удара в печень, пятый в голову… Значит, больше ничего в дневнике?
Олег. Ничего… Я сказал!
Скамейкин. Ни словечка?
Олег. Ни словечка.
Скамейкин. Волков, значит, спас твоего батьку. А чего ж тогда твой батька не стал его разыскивать?
Олег. Он его, знаешь, как искал! Через столько лет нашел дневник. Слушай, вот если они тут были, да? И если не было току, а они все ждали, никуда не ушли, да? И если они не успели задание выполнить, их разбомбило или от голода погибли…
Скамейкин. Ну, ну? Не тяни!
Олег. Тогда они герои или нет?
Скамейкин. Хм… ты даешь, Маруся! Герои, наверное. Только… не до конца, раз задание не выполнили. Выполнили бы задание, тогда уж… да не знаю я! Сразу не разберешься. А ты-то как думаешь?
Олег. Не знаю.
Скамейкин. Я бы тоже никуда не ушел! Я бы… эх, что бы сделал! Им бы снарядов на меня не хватило! Неужели никто у нас на заводе этого не помнит? Слушай, давай обратимся в газету. В нашу заводскую. Они напечатают, и кто-нибудь вспомнит, вот увидишь! Ты против? Почему?
Олег. Не знаю…
Скамейкин. Чего ты испугался, Маруся? Так ведь все делают. Помещают портреты, и кто-нибудь узнает его. Ну, не хочешь… Дай мне твой телефон, а? Я теперь тоже буду искать. Позвоню, если что…
Сцена 16
Начало 70-х. Кухня в доме Кислицыных. Мама сидит за столом и читает газету. Входит Олег.
Мама. Я все знаю. Можешь ничего мне не врать! Я все знаю! Все! Марш мыться! Полдня проторчал в этом грязном подвале!
Олег. А… а откуда ты это знаешь?
Мама. Судьба у меня такая… об одном из газет узнавай, про другого телефон трезвонит каждую минуту! Суп будешь?
Олег. Все буду! И суп, и кашу! Лучше котлеты.
Уходит в мыть руки. Мама накрывает на стол.
А кто звонил?
Мама. Табуреткин.
Олег вбегает в кухню с мокрыми руками.
Олег. Кто? Какой Табуреткин?
Мама. Прости, кажется, Скамейкин. Уж его-то я заставила выложить, где ты пропадаешь!
Олег. А… а за… з-зачем он звонил?
Мама. Сколько ему лет?
Олег. Не знаю. Лет так восемнадцать. Он — электрик.
Мама. Так он кричал… та-ак волновался! Я сперва ничего и разобрать не могла.
Олег. Мамочка, что он сказал, зачем звонил?
Мама. Много он чего говорил! Но в конце концов я поняла, что он хочет тебе передать следующее. Сейчас, у меня записано… «Задание было выполнено». Он велел немедленно это тебе передать.
Олег. Задание было вып… Мама! Это же… про нашего доктора Волкова!
Мама. Да, да. Конечно.
Олег. Откуда он узнал? Ну откуда?
Мама. Прочитал в книге.
Олег. В какой книге? Разве про это написано?!
Мама. Он прочитал это в истории завода. Между прочим, эта книга есть у нас дома. Ее подарил отцу один из авторов. Возьми у меня на тахте. Я ее тебе специально приготовила.
Олег бежит в комнату, приносит книгу.
Олег. «В труднейших условиях зимы 1942 года небольшой группе рабочих было поручено выполнение сложного и срочного задания. Несмотря на голод и непрекращающиеся артобстрелы, задание было выполнено. К сожалению, не удалось установить имена всех рабочих. Известно только, что возглавлял работу старый производственник Корсаков, скончавшийся уже после прорыва блокады». Где была эта книга? Я ее не видел.
Мама. Она у нас очень давно. Посмотри там надпись.
Олег. «Товарищу Кислицыну, с благодарностью за ценную информацию». Вот что… Но почему папа не сообщил ему имена рабочих? Они же все есть в дневнике?
Мама. Книга давно подарена. А дневник он нашёл этой весной. У меня уже голова трещит от вопросов. Загляни в газету, тут список награжденных. И вот тебе наша фамилия. Папу наградили!
Олег. Как, медалью «За отвагу»? Разве в мирное время ею награждают? Ниче-его себе… боевая медаль!
Мама. Да разве вы с отцом нормальные люди… Ладно, Олежка, я побежала, перед отпуском уйма дел. Вот, передай по телефону телеграмму. Только адрес передавай повнимательней. Всегда путают.
Олег. Газету ты берешь?
Мама. Конечно.
Мама уходит.
Олег (читает). «Любимый восхищением поздравляем умоляем беречься целуем». Мама скучает без отца. Так? Так. Я скучаю? Скучаю. И он там без нас, правильно? Он столько раз звал нас туда, на стройку. А мы в Шпаньково собрались отдыхать. (Тянет из коридора телефон на шнуре, ставит на кухонный стол. Набирает номер.) Алло. Здравствуйте. Передайте телеграмму, пожалуйста. «Любимый восхищением поздравляем умоляем беречься мы очень хотим к тебе в отпуск можем выехать сразу ждем вызова срочно целуем». Янги-Ер, почтовое отделение. Кислицыну Николаю. (Кладёт трубку.) Вот как надо действововать! Ну, попадет… это ладно. Папа пришлет вызов, и мы поедем к нему. Самолета, правда, мама боится. Но если папа пришлет вызов — полетит как миленькая!
Звонит телефон.
Квартира Кислицыных. Да. Да? Жаворонков? Нашёлся? Бегу.
Сцена 17
Начало 70-х. У прходной завода стоит Скамейкин. Подбегает Олег.
Олег. Жаворонков нашелся? Значит, выжил? Но стой… ведь Волков писал в дневнике: «…без операции — летальный исход». Тот ли это Жаворонков? Ему ведь нужна была срочная операция, а в госпиталь его доставить не могли. Может, однофамилец?
Скамейкин. Цыц, Маруся! Здесь документ! Это тебе, Маруся, не банка килек! (Вытаскивает из нагрудного кармана комбинезона сложенный вчетверо лист бумаги.)
Олег. Покажи.
Скамейкин. Постой. Говоришь, помереть должен был Жаворонков в сорок втором году?
Олег. Покажи документ. Скорей!
Скамейкин. Не спеши!
Олег. Он жив, да? Или это другой Жаворонков?
Скамейкин. Тот, тот. Погиб он…
Олег. Погиб… Это и без тебя знали…
Скамейкин. Но знаешь когда? В сорок пятом году во время штурма Берлина! Вот так! «Без меня знали»…
Олег. Покажи скорей! Где документ?
Скамейкин. Что с тобой, а? Покраснел… ты, может, думаешь, зачем я в это дело влез? Думаешь, это только тебя касается?
Олег. Хотя бы… Без тебя бы все узнал!
Скамейкин. Да брось ты! А я на этом заводе работаю, понял? В том самом месте. И мы там, может, музей откроем. О Жаворонкове есть запись в отделе кадров. Разве ты бы сам обнаружил ее? Эх ты! Все сам! Вот. На, держи, для кого я, думаешь, переписывал специально? Вот видишь: Жаворонков Михаил Арсентьевич. Стаж с тысяча девятьсот тридцать второго года по тысяча девятьсот сорок второй. Погиб в тысяча девятьсот сорок пятом во время штурма Берлина. Посмертно награжден орденом Славы второй степени. Вот. Для кого я переписывал, Маруся?
Олег. Прости. Спасибо тебе… Я возьму эту бумагу? Отцу покажу.
Скамейкин. Бери. Для тебя ж старался. Но это не твое дело, а наше. Всех.
Олег. Значит, его ранение… он поправился, значит, тогда?
Скамейкин. Выходит, вылечил его твой Волков.
Олег. А как? Одной рукой? Попробуй одной рукой свои провода чинить!
Скамейкин. Я не доктор… может, и одной рукой он сумел… А ты-то хорош. «Мы с отцом столько искали!» Надо людей спрашивать! Вот я стал спрашивать людей… в отделе кадров догадался спросить, и мне сказали, что еще жива Жаворонкова, жена Михаила Арсентьевича. К ней и надо сходить. Это недалеко. Тут в Гавани. Вот адрес.
Сцена 18
Начало 70-х. Квартира Жаворонковых.
Жаворонкова. Ну, что же ты встал, а? Проходи, Олег, проходи… чай я уже поставила.
Олег. Ч… чай п-пп… поставили? А как вы…
Жаворонкова. С завода позвонили. Так что я тебя ждала. У меня и компот есть. Персиковый. Да проходи же! Какой ты робкий, оказывается… (Жаворонкова усаживает Олега за стол, наливает чаю.) Я была в эвакуации с детьми, а Миша уже в апреле сорок второго приехал к нам. Ему дали два месяца на поправку. Нога-то у него уже и не болела, да только истощен он был ужасно…
Олег. Нога не болела? Совсем?
Жаворонкова. Операцию ему хорошо сделали. Он все хвалил этого доктора… забыла фамилию…
Олег. Волков там был. Только…
Жаворонкова. Верно, верно… Волков. Давно уж я письма Миши перечитывала. Волков! Хорошо он ему операцию сделал! Замечательный доктор, Миша все хвалил.
Олег. У Волкова была одна рука. Вторая раненая. Как он мог сделать операцию? Вы не ошибаетесь? Наверное, Волков доставил вашего мужа в госпиталь?
Жаворонкова. Нет, нет. В госпиталь он Мишу потом уж устроил, а сперва операцию ему сделал!
Олег. Потом что стало с Волковым, не знаете? Куда он делся?
Жаворонкова. Куда делся… Мишу-то с завода военные увезли в госпиталь, а там он ко мне на поправку в Киров приехал. После уж на фронт отправился. В Берлине и погиб за три дня до победы. А доктор… Не помню. Когда мне с завода позвонили и сказали, что ты придешь, я поинтересовалась зачем. Сейчас я тебе покажу… (Достаёт из серванта пачку пожелтевших писем.) Посмотри, какие письма присылали. Треугольник простой. Один штамп «полевая почта» и все… «Проверено военной цензурой» уже и выцвело. Только уж ты осторожней.
Олег. Пожалуйста, дайте их мне. Я только… я ненадолго возьму. Я с ними буду очень аккуратно обращаться. Мне очень нужно. Понимаете, я хочу разыскать доктора Волкова.
Жаворонкова. Нет, нет! Никому. До смерти не отдам никому! И не проси, не расстанусь. Нет, нет! (Прикрывает письма руками.) Переписать можешь, но только у меня. А из дома уносить не позволю. Будешь переписывать?
Олег. Буду, буду. Конечно!
Жаворонкова даёт Олегу тетрадь и ручку и садится рядом за стол, наблюдать. Олег осторожно разворачивает треугольники, читает.
«…Пишу из Восточной Пруссии. Видишь, два года воюю после того случая. Воюю и радуюсь нашим победам, а ведь должен был тогда умереть. Тот подвал теперь страшно и вспомнить, хотя уж столько перевидал… Спас меня мальчишка доктор… тощий он был, тень одна… Свои сухари нам все отдал… рука у него сильно болела. Стонал он во сне, я слышал…» А вот ещё… «Все время вспоминаю то утро, когда наш доктор вдруг разбудил всех и приказал готовиться к операции. Я видел, как он долго рылся в своем сундуке, что-то доставал, но не догадывался, что он готовил инструмент…» И здесь… «…Вот какой это был человек, дорогая моя Тамара! Спас и меня, и всех стариков. Только о себе он нисколько не думал. Потом я узнал, что он умер в госпитале от полного истощения…»
Олег начинает переписывать письма в тетрадь. Жаворонкова плачет.
Сцена 19
Начало 70-х. Кухня в квартире Кислицыных. Олег разогревает ужин. Входит мама.
Олег. Ты поздно сегодня.
Мама. Хотела все дела перед отпуском закончить.
Олег. Мам, я его нашёл.
Мама. Кого?
Олег. Папиного друга, Волкова. Вот, смотри, письма Жаворонкова, которого он спас.
Отдаёт маме тетрадь с переписанными письмами.
Мама. Ну вот и нашёлся. Ох, Боря, Боря! Спасибо, Олежка! (Обнимает Олега.)
Олег. Да я… Я только не понимаю, почему это не открылось раньше. Волков — настоящий герой. И никакие слухи по двору не ходили бы. Ведь фамилия Жаворонкова была в дневнике. А Белочка…
Мама. А она не читала дневник, даже пакет не вскрыла.
Олег. Но почему?
Мама. Белочка красивая была, много молодых людей за ней бегало. Волкова она даже не вспомнила. Написала папе, что сразу после войны отправляла какой-то пакет в Среднюю Азию. Вот там папа дневник и нашёл. В старых книгах на чердаке.
Олег. Как же она могла его забыть? Он столько о ней пишет в дневнике!
Мама. Помнят того, кого любят. За ней и вправду столько ухаживало… А Волков был худенький, серьёзный, тихий…
Олег. Но как же…
Мама. Мы его помним: твой отец, я, ты, жена и дети Жаворонкова.
Олег. Скамейкин. И на заводе…
Из коридора раздаётся телефонный звонок. Мама выходит в коридор.
И всех стариков: Корсакова, Багрова, Дядю Володю, Кирпичёва, Помогай-Бо…
Прислушивается к разговору в коридоре. Входит мама.
Кто звонил?
Мама. Кто! Собирайся, мы едем в пустыню.
Олег. В пустыню? Ура!
Мама. Да. И нечего скакать вокруг меня. Твоих рук дело?
Олег. Моих.
Мама. Угробите вы меня с отцом! Самолётом ведь лететь надо.
Олег. Так самолётом же быстрее. Ра-аз – и мы встретились.
Мама. Ра-аз…
Олег. Ты не бойся! Мы же вместе. А в полёте я тебе расскажу, каким лётчиком был Экзюпери…
Занавес.
