Контакты: 8-977-482-86-93, ijm2000@mail.ru
Эдуард Иванов, Дарья Буймова

ШУТЫ И ГЕРОИ

Трагикомедия в двух действиях

Действующие лица:
Нахимов Павел Степанович — 53 года
Корнилов Владимир Алексеевич — 48 лет
Истомин Владимир Иванович — 45 лет
Меньшиков Александр Сергеевич — 68 лет
Сколов — адъютант Меньшикова — 37 лет
Кирьяков Василий Яковлевич — 55 лет
Тотлебен Эдуард Иванович — 37 лет
Жерве Пётр Любимович — 26 лет
Стеценко Василий Александрович — 33 года
Пирогов Николай Иванович — 45 лет
Толстой Лев Николаевич — 27 лет
Лисин-Устюжанский Иван Викторович
Вера,
Жанет
Фелицата Петровна
Генеральша
Катрин — дочь генеральши
Дама 1
Дама 2
Дунька
Бабёнка
Солдат 1
Солдат 2
Матрос
Николка
Дедуся
Солдаты, матросы, горожане.

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ
Сцена 1
Севастополь. Конец августа 1854 года. Дом Дворянского собрания. В зале много людей. Играет оркестр, но пока никто не танцует.

Генеральша. Не понимаю! Разве так можно? Или я путаю? Вы подполковник Сколов?
Сколов. Так точно, сударыня.
Генеральша. Вы адъютант Светлейшего?
Сколов. Именно так.
Генеральша. Тогда я решительно отказываюсь понимать!.. Вы адъютант, вы должны уметь слышать его мысли… Чему вы улыбаетесь?.. Поймите, голубчик, нам, слабым существам, надобно знать — оставаться или уезжать, пока в нас не начали стрелять?
Катрин. Маменька, в нас никто не будет стрелять.
Генеральша. Я вдова боевого генерала, и могу тебя заверить, Катрин, бомбы не выбирают жертву, а разят всех, до кого доберутся.
Катрин. До нас не доберутся. Это Севастополь. Культурный город.
Генеральша. Почему вы молчите, подполковник?
Сколов. Любуюсь вашей дочерью, сударыня… А что касается вашего вопроса — князь не ждёт десанта.
Генеральша. Князь может не ждать, на то его воля. Однако всем известно — их корабли затаились у Змеиного острова. Стоят и ждут.
Сколов. Постоят да вернутся.
Генеральша. Как вернутся?! Куда вернутся?! В Варну?! Зачем тогда выходили? Это ваше мнение или князя?
Сколов. Есть мнение, они специально вывели армию в море. В Варне холера.
Генеральша. Мило… Чтобы спасти солдат от холеры, набили ими трюмы и вывели в море. Мило. Так покойников удобнее прятать?.. Подполковник, придите в себя, такой глупости мы едва ли дождёмся от неприятеля!
Катрин. И Варны больше нет. Сгорела. Ужасный пожар. В газете писали. Подозревают греков.
Генеральша. Греки, не греки, только факт — Варны нет. Я тоже читала. Так что, некуда им возвращаться… Поймите, голубчик, моя Катрин ужас как боится!..
Катрин. Маменька, хватит выдумывать! Ничего я не боюсь!.. А чего я боюсь? Даже интересно.
Генеральша. Известно чего!.. Вдруг придут турки и возьмут тебя в плен!
Сколов. Возьмут! Обязательно пленят! Такую жгучую брюнетку… И непременно отправят в подарок султану!
Генеральша. Султану… Брюнетку… А ведь могут.

Несколько дам подходят к разговаривающим.

Дама 1. Господин Сколов, не обделите и нас своим вниманием. Скажите, подполковник, что решил князь — наши корабли выйдут сражаться с флотом неприятеля?
Сколов. Этот вопрос не обсуждался.
Дама 2. А вдруг их эскадра подойдёт к Севастополю?
Сколов. Зачем ей идти к Севастополю?
Генеральша. Как зачем?! Все газеты об этом пишут!
Сколов. Вот что я вам скажу, дамы. Если их эскадра куда и пойдёт, только не в Севастополь… Это слова князя… И ещё… По нашим сведениям, у них около пятидесяти тысяч штыков. Это слишком много для десантной армии. Слишком. Представьте, такая орава высаживается на берег… Суматоха! Они друг друга затопчут!
Дама 1. Да, пятьдесят тысяч мужчин — это очень много. Даже трудно представить.
Сколов. Много… Но это ничтожная цифра, чтобы взять Севастополь!
Дама 2. Верно-верно!.. Мне муж рассказывал, в осаждённой крепости один человек может пятерым сопротивляться.
Сколов. Именно! А наш гарнизон поболее тридцати тысяч. Вот и считайте!

В зал входят вице-адмирал Корнилов и контр-адмирал Нахимов. Дамы окружают их.

Нахимов. О, сейчас окружат и нападут… Дамы, дамы… Всё идёт как нельзя лучше. Неприятель, как видно, всё-таки побаивается нас, поэтому близко подходить не желает.
Дама 1. Господин Нахимов, Павел Степаныч, а та эскадра, которая в июле стояла перед Севастополем?
Дама 2. Она не просто так приходила. Верно?
Нахимов. Приходила, постояла. И что с того? Постояла да ушла. Вздумали перед нами покрасоваться… Но мы их не боимся, нет.
Корнилов. Вчера возле наших берегов крейсировало английское судно. Видимо, изучали подступы… Та эскадра, скорее всего, имела такие же цели.
Генеральша. Владимир Алексеич, скажите, нам грозит опасность?
Корнилов. Неоспоримых оснований так думать не имею. Змеиный остров на одинаковом расстоянии как от Севастополя, так и от Одессы. Возможно, они нацелились на Одессу.
Генеральша. Значит, на Одессу… Тогда остаёмся.

В зал входит князь Меньшиков.

Генеральша. Поздравляем вас, Александр Сергеевич, с торжественным днём вашего ангела!

Дамы и офицеры поздравляют Меньшикова. Музыка заглушает голоса. Князь благодарит и оказывается в окружении дам.

Дама 1. У меня десять человек детей, Ваша Светлость!
Меньшиков (непонимающе подняв брови). Да-а?! Рад слышать.
Дама 1. Я, как и другие матери, хотим знать, оставаться нам в Севастополе, или… Может, нам выехать куда-нибудь?
Меньшиков. Однако, чего именно вы опасаетесь?
Генеральша. Боже мой, десанта, разумеется!
Меньшиков. Дамы, не волнуйтесь. Десанта не будет. Армада как стояла, так и стоит.
Генеральша. Но она когда-нибудь тронется и пойдёт… И куда она пойдёт?
Меньшиков (улыбнувшись). Ах, вот что!.. На Кавказ!
Генеральша (после паузы). На Кавказ?
Дама 1. Как на Кавказ?
Дама 2. Почему на Кавказ?
Меньшиков. Таково мнение Его Величества.
Генеральша. А ваше мнение?
Меньшиков. Моё? (Улыбнувшись.) Если известно мнение Его Величества, я не имею права держаться других мнений.
Генеральша. А действительно, где ещё вести войну, как не на Кавказе?
Дама 2. Точно-точно! Кавказ — это такое место, где постоянно воюют.
Дама 1. Верно-верно!.. И всё становится понятным. Этому десанту идти-то некуда. Только туда.
Катрин. А музыканты котильон начали.
Сколов. До мазурки, думаю, ещё час… (Генеральше.) Сударыня, позвольте пригласить мадмуазель Катрин на танец, не дожидаясь мазурки?
Генеральша. Отчего не потанцевать? Я позволяю. Танцуйте, дети.

Сцена 2
Улица возле дома Дворянского собрания. Толпы гуляющих слушают оркестр. Мичман Жерве и капитан-лейтенант Стеценко стоят возле входа в дом Дворянского собрания.

Жерве. Прекрасный вечер! Великолепная музыка! Очень хочется быть там, Василий Александрович.
Стеценко. Неуместно всё это… Не ко времени… Похоже на пир Валтасара. Вдруг враги нападут, а мы, извольте полюбоваться, встречаем их танцами!.. Какая счастливая Аркадия!
Жерве. Не сунутся! Одни разговоры!
Стеценко. Мичман Жерве, скоро склянки бить будут… Ну, полно вздыхать, Пётр Любимович, завтра музыку послушаете. Пора на вахту.
Жерве. Смотрите! Там! Смотрите! Возле открытого окна — божественная Катрин!.. Как хороша… А с ней этот противный Сколов!
Стеценко. Мичман, а в Катрин вы тоже влюблены?
Жерве. Безгранично!.. Если бы не эта проклятая вахта, я сейчас танцевал бы с ней.
Стеценко. Эх, Жерве, пропащий вы человек… Любовь… Ну, пойдёмте, пойдёмте. Незачем себя так расстраивать.
Жерве. Василий Александрович, может ещё минутку?
Стеценко. Идёмте, Ромео… Сегодня у Джульетты на ужин другое блюдо.

Жерве и Стеценко уходят. На их месте появляются Лисин, Вера, Жанет и Фелицата Петровна.

Лисин. Я слышал имена Ромео и Джульетты. О, здесь витает дух гениального Шекспира!.. Чувствую, нам повезёт… Девочки, мы пришли вовремя… А вот и нужный дом. Представлюсь нужным людям и… И сразу в гостиницу. Ждите здесь.
Вера. Я устала.
Лисин. Потерпи, Верочка.
Вера. Здесь будем выступать?
Лисин. Сейчас всё узнаю.
Жанет. Есть хочется.
Лисин. Мадам… Фелицата Петровна, прекратите таращиться на гуляющих офицеров. Вы их пугаете… Посмотрите за девочками… И купите Жанет булку.
Вера. И мне.
Лисин. Фелицата Петровна, купите всем по булке… И себе тоже… Я быстро.
Фелицата. А деньги?
Лисин. Какие деньги? Разве у нас не осталось денег?
Фелицата. На проживание, на питание, на реквизит и декорации — есть… Всё по списку… На ремонт костюмов — есть… По списку… На булки — нет… Нет в списке.
Лисин. А на прочие расходы?
Фелицата. Нет в списке.
Лисин. Фелицата Петровна, вы страшная женщина… Как скала… Удивляюсь, как я вас к себе в театр взял?
Фелицата. Я сильная.
Лисин. С этим не поспоришь. (Ищет по карманам деньги.) В следующем месяце напомните внести в ведомость строку «На прочие расходы».
Фелицата. Напомню.
Лисин. Вот, этого должно хватить… Девочки, не шалите, слушайтесь Фелицату Петровну… Ждите меня здесь.

Сцена 3
Дом Дворянского собрания. Танцевальный зал. Пары танцуют. Бал в разгаре. Корнилов и Нахимов стоят возле князя Меньшикова. Появляется Лисин. Он непринуждённо выпивает бокал шампанского, который ловко подхватывает с подноса у матроса, а затем, не менее ловко, у другого матроса с подноса берёт креманку с мороженым.

Лисин. Боже мой! Это вы!
Меньшиков. Вы мне?
Лисин. Вам, князь, вам… Не трудитесь, Александр Сергеевич, не вспомните… Тем не менее мы с вами встречались в столице. Вы посещали императорский театр, когда я… (Заметив Нахимова.) Боже мой! Какие лица! Я вас сразу узнал!
Меньшиков. Какой забавный господин… Из театральной среды.
Нахимов. А вдруг это не я?
Лисин. Это вы. Герой Синопа — Павел Степанович Нахимов… А здесь подают замечательное лакомство. Очень вкусно. (Матросу.) Голубчик, принеси-ка нам ещё мороженого.
Матрос. Извинения просим. Это лакомство для дам.
Лисин. Какая досада. Мне очень понравилось.
Корнилов. В том конце залы отменные бисквиты подают.
Лисин. Нет, бисквиты — это лишнее.
Корнилов (матросу). Сделайте для этого господина исключение. Прошу, угостите его мороженым… Дамы не обидятся.
Лисин. Благодарю… Не стоит со мной кокетничать, господин Корнилов, могу избаловаться… Хотя можно и побаловать… Очень вкусно.
Корнилов (Нахимову). Я с ним кокетничал?!
Нахимов. Нет… Действительно, забавный… А позвольте спросить — вы кто? Что привело вас сюда, кроме лакомства?
Лисин. Ох, простите, господа… От такого обилия гениальных военачальников и полководцев голова кругом… Позвольте представиться, Лисин-Устюжанский Иван Викторович. Антрепренёр, актёр. Прибыл в Севастополь со своим театром по приглашению… По приглашению генерала Терновского.
Корнилов. Может Тараневского?
Лисин. Только я его не вижу. Обещал разместить нас и всё устроить.
Меньшиков. А много вас?
Лисин. Четверо… Три актрисы и я.
Нахимов. Это весь театр?!
Лисин. Было значительно больше… Кто испугался, кто спился, кто потерялся, кто предал и ушёл в другой театр. До Севастополя добрались самые талантливые.
Корнилов. Но в Севастополе есть театр. И весьма большой.
Лисин. Вы про театр Жураховского? Это не театр. Я наблюдал их жалкие потуги, когда они выступали в большом амбаре Артиллерийской слободки. Года четыре назад. Поверьте, это не театр. Это насмешка над искусством.
Меньшиков. Я разбираюсь в театре, и мне кажется, что…
Лисин. Жалкое зрелище! Уверяю вас. Если сравнивать с моим… Мой театр — это великолепное, восхитительное, незабываемое событие в вашей жизни! Тут вам и песни, и танцы, и чтение стихов, драматические номера, акробаты, жонглёры, фокусники и даже чревовещатель!
Нахимов. И всё это силами четырёх человек?!
Лисин. Это только малая часть нашего репертуара!
Меньшиков. Думаю, это презабавно… Но вынужден вас огорчить, господин артист, — генерал Тараневский уехал.
Лисин. Уехал? Куда уехал?
Нахимов. Ещё весной со всем своим семейством отбыл в столицу.
Лисин. Как отбыл? Он обещал! Он слово офицера дал!.. А мы? А как теперь мы?
Корнилов. Видимо, вы долго собирались.
Нахимов. Слышали, господа? Слово офицера дал.
Корнилов. Господин Лисин, может ещё мороженого?
Лисин. О, как жесток мир!.. Благодарю, господин Корнилов, это божественное лакомство вряд ли поможет… Ну, если только ещё одну порцию. И то, если вы настаиваете.
Корнилов (улыбаясь). Я настаиваю.
Лисин. Господа, вы люди военные. Под вашим началом сотни, тысячи живых душ. Вы привыкли заботиться о каждом из них… А я? Я отвечаю перед Богом сейчас всего за трёх актрис. И одна из них — моя единственная дочь. Её мать, моя жена, покинула нас — не перенесла счастья кочевой театральной жизни. И вот перед вами — никудышный отец и бездарный командир для своих подопечных. Ибо конфуз за конфузом.
Меньшиков. Надо бы помочь господину артисту… Как вы считаете, господа?
Корнилов. Поможем.
Лисин. Я очень-очень буду вам благодарен! Вы не пожалеете!

В зал входит Стеценко, подходит к Меньшикову.

Стеценко. Ваша Светлость, срочная депеша. Получена на телеграфной станции.
Меньшиков (прочитав документ). Это, господа, нужно ещё проверить.
Нахимов. Что в ней?
Меньшиков. Содержание? «Неприятельский флот в несколько сот вымпелов держит курс на ост к западным берегам Крыма».
Корнилов. Ну, вот, и дождались… Господин Лисин, ступайте вон туда, покушайте бисквиты с мороженым.
Лисин. Не обращайте на меня внимания, господа… Поверьте, я умею хранить тайны.
Меньшиков. А что тут особенного? Ну, сдвинулась армада. Она и должна была сдвинуться когда-нибудь, чтобы пойти, например, на Анапу.
Нахимов. На Анапу? Нет. Тогда ей пришлось бы обогнуть Крым… А в депеше сказано — «на ост», а не на «зюйд-ост»… На одной высоте со Змеиным лишь Евпатория.
Меньшиков. Это ещё раз убеждает меня — депеша нуждается в проверке.
Корнилов. Ваша Светлость! Прикажите готовить флот к бою!
Меньшиков. Нет, это преждевременно и… и вообще лишнее.
Корнилов. Преждевременно?! Неприятель идёт к берегам Крыма!
Меньшиков. Разрешите откланяться… Всех жду утром у себя на совещании.

Меньшиков уходит.

Нахимов. Доплясались… (Улыбнувшись.) «И вообще лишнее».
Корнилов (улыбнувшись). «Это преждевременно…», «О, как жесток мир!»
Лисин. Что теперь будет с моим театром?
Корнилов. Вы слышали, нас ожидает, так сказать…
Лисин. Я ничего не слышал… Лисин-Устюжанский умеет хранить тайны.
Нахимов. Похвально.
Корнилов. Ну, если твёрдо решили остаться в Севастополе… Капитан-лейтенант… Господин Стеценко? Не ошибаюсь?
Стеценко. Так точно, Владимир Алексеевич. Стеценко. Служил под вашим началом ещё будучи мичманом.
Корнилов. Помню, помню вас. Вы астролябию перед экзаменом сломали.
Стеценко. Так точно.
Корнилов. Вот что мы сделаем. Вы сейчас на вахте?.. После дежурства, я вас зачислю к себе в штаб адъютантом… А сейчас проводите господина артиста и его театр ко мне домой. Передайте денщику, чтоб разместил гостей, накормил, напоил… Меня пусть не ждёт, я буду в штабе.
Лисин. Удобно ли, Владимир Алексеевич? Актрисы народ беспокойный.
Корнилов. Супруга с детьми в Николаеве. Дом опустел. Не люблю тишину… Отдохните, а позже разберёмся. (к Стеценко.) Помню, вы прекрасно на лошади гарцевали. У меня к вам будет особое поручение.

Сцена 4
Комната в доме генеральши. Появляется генеральша в сопровождении Катрин. Следом за ними — Лисин.

Лисин. А у вас хороший дом.
Генеральша. Хотите купить?
Лисин. Нет. Это я из вежливости.
Генеральша. О чём хотели говорить?
Лисин. У меня есть театр.
Генеральша. Мне сообщили. Ближе к сути.
Лисин. Можно ли сделаться арендатором местного театра, совладелицей которого вы являетесь.
Генеральша. Нельзя.
Лисин. Что ж так? А если я предложу…
Генеральша. Его арендует господин Жураховский.
Лисин. Знаю… Какой у вас красивый мебельный гарнитур… Ходят слухи, вы не довольны условиями, на которых он арендовал театр. Желаете пересмотреть договор. Могу предложить полторы тысячи рублей.
Генеральша. И половину чистой прибыли.
Лисин. Согласен. (В сторону.) Какая сговорчивая. Подозрительно. (Генеральше). Но у меня есть условие — вы не будете вмешиваться ни в режиссёрские, ни в хозяйственные дела.
Генеральша. Согласна. Но у меня есть условие — кассир при театре будет от меня. Вам понравится — очень благонадёжный человек. Каждую циферку перепроверит.
Лисин. (в сторону). Это что же — придётся честно работать? (Генеральше.) Надо подумать.
Генеральша. Думайте… И обратите внимание на мою дочь. Катрин, покажи себя… Как вам её грация? Хороша?.. Примите её к себе актрисой. Желательно, на главные роли. Катрин очень талантлива. Ей надо раскрыться для сцены. Я начала сомневаться в талантах Жураховского. Этот нахал в грубой форме отозвался о способностях моей дочери.
Лисин. Каков наглец!
Генеральша. Так вы примете Катрин актрисой?
Лисин. Но может она не чувствует призвания к сцене?
Генеральша. Как не чувствует? Очень даже чувствует. Я всю жизнь мечтала стать актрисой. Даже в дачных спектаклях участвовала. Многие аплодировали и хвалили. Катрин тоже мечтает блистать на сцене.
Катрин. Какие у вас творческие планы?
Лисин. Выжить. Война всё-таки.
Катрин. Что в ближайшее время намерены ставить?
Генеральша. Чтобы Катрин сразу могла участвовать.
Лисин. Можно попробовать в одноактной оперетте «Дом сумасшедших».
Катрин. Название не нравится.
Лисин. Там придётся не только играть и танцевать. Там петь надо. У вашей дочери есть слух? Умеет петь?
Генеральша. Замечательно поёт. Главное — громко. Сейчас… Катрин, продемонстрируй. Как мы учили?
Лисин. Нет! Не надо. Верю… Если она поёт так же, как танцует, то… Не надо.
Генеральша. А какое жалование она будет получать?
Лисин. Жалование? Ей нужно жалование?
Генеральша. Разумеется. Актриса без жалования — это, извините, что-то неприличное.
Лисин. Жалование у нас небольшое. Для начала двадцать рублей в месяц.
Катрин. Но это невозможно!
Лисин. Я понимаю ваше возмущение. Обеспеченное существование имеет громадное значение в жизни каждого театрального деятеля. Понимаю. Но в провинции театральное дело сейчас ведётся в отчаянных условиях. В старое время, когда были актёры, серьёзно относившиеся к делу, театр процветал. А теперь… Мне обидно и больно за провинциальную сцену… При ваших-то связях, вам бы в Петербург. Представляете, ваша дочь на службе в столичном театре, на императорской сцене.
Катрин. Маменька, поедемте в Петербург!
Генеральша. Господин Лисин, понимаете, без соблюдения последнего условия, вы не сможете потеснить господина Жураховского.
Лисин. Я это понял.
Катрин. Маменька, представь, я на сцене императорского театра!
Генеральша. Вот что я вам скажу, господин Лисин. Все неурядицы, все пошлости жизни провинциальных лицедеев от их неуёмного зазнайства и чрезмерного фиглярства, — как на подмостках, так и в жизни.
Лисин. Ошибаетесь. Просто некоторые из них из-за нелепого страха низвели себя с возвышенного базиса, на котором им подобает стоять.
Генеральша. Очень хорошо. Дверь там.
Катрин. Я не поняла. Меня берут актрисой в театр? Или как?
Лисин. Милая Катрин, нынче, при поголовной бездарности и при невежественном отношении к искусству, сделаться актрисой — плёвое дело. Главное иметь некоторый запас нахальства. Теперь на сцену могут принять всякого, без разбора. Даже без предварительной подготовки, а тем более — ума, образования, воспитания.
Генеральша. И даже паспорта. Насчёт паспорта сейчас в провинции очень нестрого. Полицию обойти легко. Под творческим псевдонимом можно всю жизнь существовать. На афишу вымышленную фамилию намалевал, лучше звучную, считай, новую жизнь начал.
Лисин. Я вас понял, сударыня.
Генеральша. Так что насчёт перспектив моей дочери на театральных подмостках?
Лисин. Перспективы великолепны. Но её дарованию нужен масштаб. Желательно, столичный.
Генеральша. Вы уверены?
Лисин. Абсолютно… Где дверь — знаю. Можете не провожать… И чтобы не было недопонимания. Говорят, по городу начали шастать французские диверсанты и подкладывать бомбы в дома мирных горожан. На вашей улице пока не взрывали? Могут… Счастливо оставаться.

Лисин уходит.

Катрин. Так я буду актрисой?
Генеральша. А, может, действительно в Петербург?

Сцена 5
Кабинет. Нахимов наблюдает за Корниловым, который ходит из угла в угол.

Корнилов. Князь до сих пор не верит, что началась война. По его словам, в эту войну не верит даже император.
Нахимов. Государю простительно. Ещё недавно ему вся Европа подобострастно кланялась. Половина правящих династий у него в родственниках. Какая может быть война?.. Это мы виноваты… Мы с вами, Владимир Алексеевич… Наша победа в Синопе.
Корнилов. Вздор! Полно корить себя, Павел Степанович!

Входит Стеценко.

Стеценко. Разрешите?
Корнилов. Проходите!
Стеценко. Я не успел почиститься… Весь в пыли.
Корнилов. К чёрту пыль! Рассказывайте!
Стеценко. Их много, очень много… Вчера, ближе к вечеру, их транспорты начали подходить сюда. (Показывает на карте.) Вблизи Евпатории… Я к вам посылал казака с докладом, чтобы…
Корнилов. Продолжайте.
Стеценко. Я человек не впечатлительный, но… Казалось, на нас двигался целый город с заводами и фабриками… Я и вечером, и ночью посылал к вам казаков с донесениями… Стояли скучено и в беспорядке… Думал, вы воспользуетесь и подожжёте их. Всю ночь представлял, как наши брандеры подкрадываются к ним. Вот-вот начнётся переполох… Я же посылал в штаб казаков!
Нахимов. Господин Стеценко, успокойтесь! Выпейте воды.
Стеценко. Прошу прощения… А затем рассвело. Пожаров не случилось.
Корнилов. Мы получали ваши доклады.
Нахимов. Мы просили, умоляли, требователи! Но князь Меньшиков счёл вашу идею с брандерами несвоевременной.
Стеценко. Как несвоевременной?! Почему?

Входит Истомин.

Истомин. Это чёрт знает что такое, господа!.. Мы продолжаем раздавать врагам подарки!
Корнилов. Что ещё, Владимир Иванович?
Истомин. Чёрт знает что! Нет! Даже чёрт не знает!.. Мало того, что вражИны захватили в Евпатории шестьдесят тысяч пудов пшеницы. Обеспечили себя зерном на несколько месяцев. Так ещё и наш спирт умыкнули!
Нахимов. Какой спирт?
Истомин. Наш!.. Эти негодяи перехватили парусник. Шёл в Севастополь. На борту — восемь тысяч вёдер спирта для нужд гарнизона… А это кто?
Корнилов. Капитан-лейтенант Стеценко.
Истомин. А, удалец, который в одиночку встретил десант вражИн… Контр-адмирал Истомин… При высадке заметили что-нибудь необычное?
Стеценко. Необычное?.. Высаживались под оркестр. Без суеты. Дисциплинированно. Несколько английских офицеров вообще прибыли с жёнами и слугами, как я понял. С ними много домашнего скарба — мебель, картины, посуда.
Истомин. Значит, ничего не опасались.
Стеценко. Словно на пикник прибыли, а не на войну.
Истомин. Что и требовалось доказать!.. У нас шпионов как мышат в погребе!.. Российская армия не вышла им навстречу, не обстреляла! Наши терпеливо ждут противника на берегу Альмы. Не хватает баб с хлебом и солью! Так и этого сделать не можем! Хлеб им отдали!.. Вы не поверите, господа. В расположении войск такое спокойствие. Позиции не укрепляются, траншеи не роют. Даже завалов не сделали. Роты маршируют под барабан, ходят учебным шагом, тянут носок, отрабатывают ружейные приёмы.
Корнилов. А где Светлейший?
Истомин. Там, с войсками.
Нахимов. Скажу откровенно, господа, я сомневаюсь в военных талантах князя.
Корнилов. Павел Степанович, прошу воздержаться от подобных высказываний. В такие дни, как теперь, главнокомандующий — это всё! Все военные чудеса зависят только от него. Может, он что-то задумал? А мы спешим осудить.
Нахимов. По-моему, главнокомандующий должен уметь выбрать место для боя.
Корнилов. Князь умён. Он не допустит какой-нибудь вопиющей глупости… Надеюсь.
Нахимов. Посмотрите на карту. Позиция наших войск неудачная. Только поэтому я позволил себе…
Истомин. Позиция открыта. Неприятель окапывается, мы — нет… Спросил там у одного: «На что надеетесь?» А он мне: «Все надежды на штыковой удар. Скинем их штыками в море!»
Нахимов. Штыками? По-суворовски? И ничего, кроме штыков?
Корнилов. Вот что, Стеценко. Получите документ и докладную записку. Здесь изложены все наши соображения. Надо успеть, пока не началось сражение. Пулей летите к Меньшикову. Будьте подле него.
Истомин. Пустое это. Не прислушается.
Корнилов. Надеюсь на его здравомыслие.
Нахимов. Хотел сказать… Но промолчу.
Корнилов. Ну, поспешайте. Мчитесь, как пуля.
Стеценко. Есть, как пуля!

Сцена 6
Холм на берегу реки Альма. Генерал Кирьяков смотрит в подзорную трубу. На холм взбирается Стеценко.

Стеценко. Я к генералу Кирьякову!.. Ваше превосходительство, Его Светлость просит вас обратить внимание на те семь батальонов французов, которые идут на вас в атаку!
Кирьяков. Вы кто?
Стеценко. Новый адъютант Его Светлости капитан-лейтенант Стеценко Василий Александрович.
Кирьяков. Передайте Его Светлости: не семь, а восемь батальонов хотят меня обойти! Я их прекрасно вижу! Так и передайте!
Неподалёку от холма — несколько взрывов.
Кирьяков. Первый батальон вполоборота налево, второй — вполоборота направо! Ша-агом… марш!
Ещё несколько взрывов.
Кирьяков. Нет, видимо не пройдём… И пушки, и эти их штуцеры… Как косой моих солдатушек косят… Не пройдём… Ба-таль-оны, ложи-ись!
Стеценко. Вы что?! Поздно лежать! Они их ядрами в землю вобьют! В атаку! Немедленно в атаку!.. Хотя не добегут. Всех положат.
Кирьяков. Молчать!.. Что в атаку и сам знаю! Но сейчас идти в атаку — это без-рас-суд-ство!.. Видите, сколько у меня солдат выбито?
Стеценко. Вижу! Но приказ Меньшикова — идти, невзирая на потери!
Кирьяков. Приказ Меньшикова… С кем идти в атаку? Вы туда взгляните!.. С мертвецами?! Я сам за всё отвечу — и перед Светлейшим, и пред Богом… Ступайте, капитан-лейтенант, ступайте… Ай, чёрт! В руку ранило!
Стеценко. Где? Куда?
Кирьяков. Вот! Разве не видите? Вот, в левую руку. Мне надо на перевязочный пункт. В тыл. Срочно! Что вы стоите? Помогите генералу. За старшего остаётся полковник Прохоров!
Стеценко. Генерал Кирьяков, ваша дивизия бежит!
Кирьяков. Как бежит? Она не бежит, она отступает!
Стеценко. Бежит, говорю вам! Остановите их сейчас же!
Кирьяков. Повторяю, она не бежит! Вы плохо видите? И почему вы мной командуете? Я напишу на вас рапорт! Ну, что стоите? Проводите меня в перевязочный пункт.
Стеценко. Слушаю, ваше превосходительство!

Сцена 7
Холм. Появляются двое солдат.

Солдат 1. Отдышусь и дальше пойдём. Вон, город видно.
Солдат 2. Из тебя кровь снова потекла. Погодь, сейчас оторву тряпицу и потуже замотаю. Только не засыпай.
Солдат 1. И так храбрюсь. Туго не затягивай.
Солдат 2. Чем туже, тем лучше.
Солдат 1. А вот и нет.
Солдат 2. А вот и да. Мне знакомый доктор говорил… Смотри-ка, кажись, лошадь нашего Наума Лександрыча… Или нет? Видишь лошадь?
Солдат 1. Какого Наума Лександрыча?
Солдат 2. Нашего!.. Поручика Горбунова, адъютанта. Не знаешь, что ли?
Солдат 1. Знаю… Как будто и вправду его лошадка. Эй! Ласточка! Ласточка!.. Убежала.
Солдат 2. Всё равно не догнали бы… Как думаешь, убили французы Наума Лександрыча?
Солдат 1. Знамо дело. Видел, как офицеров наших отстреливали? Как зайцев. Нешто уцелеешь?

Появляется Кирьяков.

Солдат 2. Ваше превосходительство, что с вами?
Кирьяков. А? Вы кто? Где я?
Солдат 1. Возле Севастополя. Мы Владимирского полка, четвёртого батальона.
Кирьяков. А где ваши офицеры? Где остальные? Где все?
Солдат 2. Кто где… Живых почитай и не осталось.
Кирьяков. А вы?
Солдат 1. Никак контузило… А мы живые. Знамя полковое вот несём.
Кирьяков. Уцелело знамя?
Солдат 2. Они было подошли к нему. Да не тут-то было! Мы штыками их отогнали. Они пока кумекали, я знамя — хвать! — и сторонкой вдоль балки.
Солдат 1. Древко, вот тут, немного расщепило гранатой.
Кирьяков. Так вы из моих полков?
Солдат 2. Из ваших.
Кирьяков. Дай сюда знамя… А где офицеры? Много вас уцелело?.. Как оно к вам попало? Вы кто?.. Я лично это знамя отбил у неприятеля!
Солдат 1. Точно контузия… Ваше превосходительство, дозвольте вас в госпиталь доставить.
Кирьяков. Собственными руками вырвал знамя у неприятеля.
Солдат 2. Не могу знать, ваше превосходительство… Но я это знамя из рук не выпускал.
Кирьяков. Как ты смеешь, скотина, спорить! Пошли вперёд! Шагом марш!
Солдат 1. Не спорь. Видишь, контуженный. Идём.
Солдат 2. Ей-Богу, ваше превосходительство, неправда. Чего мне врать? Я, ваше превосходительство, много годов лямку тяну и срамить себя не стану. Ни у одного француза это знамя в руках не было! Да разве я бы позволил?
Кирьяков. Молчать!
Солдат 1. Идём. Бог с ним. Видишь, превосходительство не в себе. Идём.

Сцена 8
Кабинет. Князь дремлет за столом. Входит Стеценко.

Стеценко. Ваша Светлость! Проснитесь! К вам генерал Кирьяков рвётся!
Меньшиков. Что значит — рвётся?
Стеценко. Кажется, он не в себе.
Меньшиков. Пусть войдёт. Сейчас глянем.

Стеценко выходит. Возвращается с Кирьяковым.

Меньшиков. Генерал… Господин Кирьяков!.. Где вы были? Почему в таком виде? В пыли. Шинель порвана. Что с вами, генерал? Присаживайтесь.
Кирьяков. Нет. Я сидел. Лежал. Шёл. Бежал… Снова сидел. А затем вернулся… Ходил и разговаривал с ними… С каждым… Они так громко молчат. И смотрят. Я им кричу: «Молчать!» А они всё громче и громче молчат… Оглушительно… Солдатушки мои.
Меньшиков. Понятно… Проводите генерала в госпиталь.
Кирьяков. Отставить!.. Вот вы где спрятались, капитан-лейтенант. А я вас искал.
Стеценко. Искали? Зачем, ваше превосходительство?
Кирьяков. Я хотел написать рапорт и доказать, что я не трус! Князь, дайте бумагу. Я напишу рапорт.
Меньшиков. Сначала вас осмотрят в госпитале.
Кирьяков. Хорошо, к чёрту рапорт!.. Рапортую устно!
Меньшиков. Не могу понять, Василий Яковлевич, вы контужены или паясничаете?
Кирьяков. Никак нет!.. Рапортую!.. Я сам водил моих солдатушек в штыки. Моя шинель в шести местах простреляна. Вот, посмотрите… Лошадь убита… И что прикажете делать? Не идут мои солдатушки в штыки!.. Вот он знает, он видел… Пробовал угрозами гнать. Но мёртвым всё равно. Не помогают ни угрозы, ни плеть.
Стеценко. Ваша Светлость, кажется, это контузия.
Кирьяков. Плеть сломал. Саблю сломал. Двух лошадей потерял. Всю шинель пулями изрешетили.
Меньшиков. А скажите-ка, Василий Яковлевич, где вы оставили свои полки?
Кирьяков. Думаю, они отступили к Севастополю, на Северную сторону. Я довёл их до Качи, как вы приказали. А там дорога известна.
Меньшиков. Считаете, контузия?.. Жаль, что у нас некоторые генералы больше думают о себе, чем о солдатах. Для некоторых из них солдаты — не люди, а лишь орудие личного честолюбия.
Кирьяков. Что это значит, князь? Я исправно несу службу! Государь доволен мной!
Меньшиков. Василий Яковлевич, оставьте свои рассказы да поезжайте и посмотрите, что сейчас делают ваши полки. Точнее то, что осталось от них. Это поважнее того, сколько под кем убито лошадей. Живы, целехоньки, и слава Богу. Ступайте.

Кирьяков садится на стул.

Кирьяков. А эти англичане — большие канальи! Рослые, здоровые, откормленные бифштексами, и бокс знают. Представьте, трое этих молодцов наваливаются на меня. Но я боевой генерал — могу за себя постоять!.. Гляжу, а у одного из них в руках моё знамя. Вот это! Немного гранатой пробито. Знамя… Я бросаюсь вперёд и кричу: «За мной, ребятушки! Умрём, но не отдадим наше знамя!»
Меньшиков. Оно побывало в их руках?
Кирьяков. Если бы не я, эти подлецы взяли бы его! Но я во главе одной роты ударил в штыки. Англичане валились, как мухи. Даже оставили две гаубицы. Но, когда отступили, пришлось их бросить. А жаль, гаубицы славные!
Стеценко. Виноват, ваше превосходительство, английских пушек там не было. Это были наши. И вообще, на вашем фланге французы были.
Кирьяков. Прошу не возражать! Вы не могли этого видеть!
Стеценко. Я был подле вас, ваше превосходительство. Там не было и не могло быть английских пушек.
Кирьяков. Стало быть, вы не умеете отличать английских орудий от наших. И почему я должен с вами спорить? Вы кто? Вы — мальчик. А я, слава Богу, боевой генерал!
Меньшиков. Молчать!.. Проводите генерала в госпиталь… Не возражать! Ступайте, Василий Яковлевич, ступайте.

Сцена 9
Улица. После серии взрывов люди поднимаются, отряхиваются, выходят из укрытий. Среди них двое солдат и Лисин. Одна из женщин не поднимается.

Солдат 1. Попало в кого?
Солдат 2. Ну, а как же! Известно, попало!
Лисин. Боже мой! Нужны носилки! Она дышит или?..
Солдат 1. Или.
Солдат 2. Носилки?.. И где вы тут, господин хороший, на улице носилки видите?.. Носилки… Беритесь за ноги, за руки… Оттащим в ту часовню. Там разберутся, чья она.
Лисин. Неужто насмерть?
Солдат 1. Ну, а как же? Известно, насмерть. Баба ведь… Много ей надо? Осколок в брюхо — вот и готово… Что тут скажешь?
Лисин. Интересно, а Бог знает, что Он с нами делает?
Солдат 2. Ну, что застыли? На раз-два и потащили.

Лисин и двое солдат уносят мёртвую женщину. Появляется Бабёнка со звонким голосом.

Бабёнка. Дунька, а Дуньк!.. Чи ты там у себя живая?

Появляется, отряхиваясь, Дунька.

Дунька. Жи-ва-я!.. Только ухи заложило, да башка звенит!
Бабёнка. Видела? Бабёнку убило. И вроде молодая ещё.
Дунька. Видела. Не из наших. Может с пристани или с рынка.
Бабёнка. А крышу те не провалило? Где-то рядом с вами пару раз бахнуло.
Дунька. Не-е! Крыша целая!
Бабёнка. Вот и слава те, Господи!.. А хотя бы и крышу, — лишь бы не голову!.. Дунька, за водой пойдёшь?
Дунька. Пойду, а то, как же — без воды сидеть?
Бабёнка. Ну, тогда бери вёдра, пойдём. А то одной вроде как боязно.
Дунька. Сегодня бомбы, видала, как немилосердно рыщут? Жертву выискивают.
Бабёнка. Так нашли уж… Или, думаешь, мало им?
Дунька. Чую, мало.
Бабёнка. Да и пёс с ними! Надоело бояться!.. Когда вдвоём, всё-таки не так страшно.
Дунька. Твой-то жив ещё?
Бабёнка. Вечером живой был. Пуляет по французам. Я ему кисель носила. Так он ещё и с глупостями всякими… Штурмовать меня вознамерился.
Дунька. Живой… Это хорошо… А мой тоже на Малаховом — брёвна тешет… Что-нибудь приготовлю да отнесу ему домашнего.
Бабёнка. Я тоже к свому собираюсь. Вместе тогда пойдём.

Из-под досок и мусора вылезает Дедуся.

Дунька. Дедуся, ты чего? А я обыскалась! Думала тебя бандировкой этой клятой разорвало.
Дедуся. Э-э, бандировка, бандировка!.. Чтоб меня, солдата Суворова, какая-то бандировка — да ни вжисть! Зря пугают! Будто мы пужливые!.. Эх, табачок просыпал. Вот то беда. А эта бандировка, тьфу! Да нас ещё сам Александр Васильевич в атаку водил. Богатыри, говорит! Вперёд, говорит!.. А это что? Так, шелуха. Эх, кисет порвал и табачок просыпал.
Дунька. Главное, жив. Кисет я тебе заштопаю.
Бабёнка. Ты, дедусь, иди домой. Мы с Дунькой сейчас за водой, а затем я на рынок сбегаю — надо прикупить кой-чего. Ну и тебе табачка… А если не будет, я мужнего немного отсыплю.

Сцена 10
На бастионе. Возле пушки стоит Николка и что-то ей шепчет. Между отдыхающих в окопе матросов появляется Лисин.

Лисин. Ты что тут такое делаешь?
Николка. С пушкой разговариваю… За прислугу я здесь.
Лисин. Как за прислугу? За какую прислугу?
Николка. А вот — при орудиях. На службе.
Лисин. Что ты болтаешь!.. К отцу пришёл, что ли?
Николка. Отца убили. Я заместо его.
Лисин. Как это «заместо его»?
Николка. Так… Наводчиком, как и батька мой.
Лисин. Быть такого не может!

Матрос, читавший по складам книжку, поднимается с земли.

Матрос. Это он сущую правду вам сказал, господин артист.
Лисин. А сколько ему лет?
Николка. Двенадцать.
Матрос. Николка, не ври! Так-то он никогда не врёт. А как спросят, сколько годов — завсегда лишнее прибавит. Ему ещё одиннадцати нету. Я это в точности знаю — на его крестинах был… Он, господин артист, отцу обедать приносил. А тут ядро, значит. Враз батю убило!.. Собрали, что осталось, и отправили домой, на Северную. А Николка, спустя время, опять явился сюда. Я, грит, заместо отца! У меня, грит, глаз, как у батьки, меткий. А батька его наводчик исправный был… Ну и Николку шутейно учил, что да как. Вот и научил… Сначала мы его гоняли с батареи. А он упёрся — ни в какую! Ну и упросили командира батареи — тот разрешил.
Лисин. Меткий, говоришь?.. Николка, а вон в ту лошадь попадёшь?
Наколка. Это в какую? Вон в ту, серую? Тоже мне — мишень.
Матрос. Не, это для него — раз плюнуть.
Николка. А хотите я вон тому французу в шапочке башку отстрелю?

Появляется Жерве.

Жерве. Господа воины, время обедать. Попрошу согласно распорядку…

Николка и матрос уходят.

Жерве. А-а, господин Лисин, Иван Викторович! Какими судьбами? Здравствуйте! Что-то с Верочкой? Вчера на представлении всё было в порядке, я даже целовал её ручку.
Лисин. С Верой всё хорошо. Жива, здорова. После репетиции снова собираются на строительство укреплений.
Жерве. Бедные девочки. Бедные их ручки.
Лисин. А я к вам… Возьмите меня на батарею волонтёром.
Жерве. Нет, Иван Викторович, права такого не имею. Это, во-первых. А во-вторых…
Лисин. А мальчик? У вас на батарее за прислугу мальчик.
Жерве. Николка? Есть такой… Ну, он сирота, безотцовщина… Куда ему деваться?.. А у вас театр, актрисы, Верочка… Идите домой. Тут не место для прогулок… Тут за такими гуляками стрелки из тех окопов охотятся… Всего хорошего.
Лисин. А кто может разрешить?
Жерве. Думаю, адмирал Истомин может… Он за этот участок отвечает.
Лисин. Адмирал… Мне бы к адмиралу Истомину… Можно мне это? Как его найти?
Жерве. Отчего нельзя? Адмирал — не иголка. Благо он тут живёт.
Лисин. Как тут? Буквально тут?
Жерве. Да, на бастионе. В блиндаже… Да вон он стоит!
Лисин. Где?
Жерве. Смотрите туда, на ту траншею. Видите, живот потирает? Это он… Желаю удачи!

Лисин подходит к Истомину.

Лисин. Адмирал.
Истомин. О, господин артист. Что-то хотите мне доложить?
Лисин. Ваше превосходительство, докладываю! Прошу разрешить зачислиться волонтёром во вверенное вам подразделение.
Истомин. Ко мне? Волонтёром? Неожиданно. Похвально. И на какую должность?
Лисин. Прислугой к орудиям, ваше превосходительство!
Истомин. Ваше желание, повторю, похвально. Очень похвально, но… А знаете что? Приходите-ка завтра в это же время. Если обстрела не будет, вместе пообедаем и что-нибудь придумаем.

Сцена 11
Комнатка. Вера, Жанет и Фелицата Петровна сидят полукругом, латают наряды. Появляется Лисин.

Лисин. Верочка, тебе поклон от мичмана Жерве.
Вера. Ай, палец уколола… А-а, Жерве. Ещё жив?
Фелицата. А я говорила — надо с напёрстком.
Вера. Его Жанет забрала.
Жанет. А где? Где ты его видел?
Лисин. На бастионе, когда пушки ходил смотреть.
Фелицата. Та-ак!
Лисин. Ну, всё-таки… Отчего не посмотреть, пока стрельбы нет?
Вера. А Жерве там как?
Лисин. Ничего. Как всегда — весёлый… Адмирала Истомина видел… Истомин тоже, ничего себе, хороший мужчина… У него там, на Малаховом, землянка большая, вроде пещеры… Там вообще у всех свои пещеры. Весь курган изрыли.
Жанет. Ты был на Малаховом? И тебя не прогнали?
Лисин. Вот ещё, «прогнали»! Да я там почти как родной!
Жанет. А я бы прогнала!
Вера. Лучше бы репетицию провёл! С новым репертуаром. Или еды какой нашёл. Есть хочется.
Лисин. Я искал!.. Даже на Театральной площади был. Думал с этим фигляром Жураховским помириться и денег у него занять… Бог уберёг. Не встретились… Иду, смотрю, а в конце площади какие-то бабы канаву роют. И вот хохочут. А старый солдат, видимо старший у них, унять их пытается… Бабы меня увидели, и ещё пуще смеются. А одна, такая бойкая, говорит: «Эй, барин! Чего зря бродишь? Иди к нам, землю под пушки копать! Я тебе свою лопату подержать дам!» И снова хохочут… Даже старик-солдат захихикал… Думаю, батарею устанавливать будут. Я теперь в этом разбираюсь.
Фелицата. Все работают, даже бабы… Все, кроме одного любителя глазеть на пушки!.. Закончили шить! Собираемся. Идём в трактир. Поедим и на работы.
Лисин. А я?
Фелицата. С нами траншеи рыть?
Лисин. Нет. Но я бы сопроводил вас в трактир. Кушать хочется.
Фелицата. Придумай новый репертуар. Всё старое мы показали… Конечно, можем переехать, где нас ещё не видели, например, в Симферополь.
Лисин. Но я не могу на пустой живот! Я есть хочу!
Жанет. Может пожалеем его? Ну, сорвался. Ну, пропил заработанные нами деньги. Но, вспомните, когда-то он заботился о нас.
Лисин. Простите меня, грешного! В сотый раз падаю пред вами на колени! Грешен. Каюсь.
Фелицата. Встань, грешник! Покормим. А затем — или новый репертуар, или лопата.
Лисин. Есть третий путь!.. Меня адмирал Истомин волонтёром на бастион обещал взять.
Жанет. Родитель мой, взгляни на себя. Ты не воин. Ты шут.
Лисин. Что значит шут? Я сменю амплуа! В конце концов, я актёр — я могу сыграть воина! О, каких воинов я играл!.. Александр Македонский! Антоний! Макбет! Суворов! В конце концов, Наполеон!
Фелицата. Либо новый репертуар, либо лопата.
Лисин. Вы страшная женщина, Фелицата Петровна… Камень! Скала! Никакого снисхождения. А между тем, моя ранимая душа…
Вера. Шут.
Жанет. Шут.
Фелицата. Девочки, за мной!
Лисин. Стойте!.. О, как жесток мир!.. Я напишу вам новый репертуар!.. Сочиню новые номера… Или вообще пьесу… Возьмите меня с собой. Я голодный. Я есть хочу.
Фелицата. Идём, грешник!

Сцена 12
Кабинет. Входят Корнилов и Истомин.

Истомин. Владимир Алексеевич, надо что-то делать! С таким бардаком Севастополь профукать можем!
Корнилов. И что прикажете делать? Докладную государю писать?
Истомин. Что это?
Корнилов. Жалобы… Это жалобы с перевязочных пунктов. Это из сапёрной части. Представляете? Лопаты гнутся. Кирки и мотыги ломаются с двух-трёх ударов. Ибо перекалённые. Но кто-то всё это закупал.
Истомин. Ненавижу казнокрадов! Они хуже вражИн!

Стук в дверь. В кабинет входит Стеценко.

Стеценко. Ваше превосходительство, разрешите войти?
Корнилов. Стеценко?! Вы как здесь? Проходите.
Стеценко. Здравия желаю, господа. Светлейший срочно требует к себе начальника штаба.
Корнилов. Одну минуту. Соберу документы.
Истомин. Вы были там, на Альме?
Стеценко. Был, Владимир Иванович.
Истомин. Рассказывайте.
Стеценко. А что рассказывать? Генерал Кирьяков, как вы говорили, оказался бабой.
Корнилов. Вы что себе позволяете? Не забывайтесь!
Истомин. Молодец, Стеценко! Сразу видно — морской офицер! Узнаю корниловскую выучку! Владимир Алексеевич, узнаёшь свою выучку? Если обделался — значит, в гальюн! Нечего поражение облагораживать… Рассказывайте!
Стеценко. ВражИны, как вы говорите, стреляли быстро и прицельно. Вначале выбивали офицеров.
Истомин. Ну, это понятно… Чтоб солдаты без командования.
Стеценко. Давили числом. Справа — французы, слева — англичане. А с моря тысячи ядер с их кораблей.
Корнилов. А наш флот даже не двинулся… И вот вам арифметика… У нас минус четыре генерала, минус двести офицеров. Нижних чинов — около шести тысяч. А солдат… Берега реки сплошь были покрыты телами. Я многое видел, но такого… Пришлось дать распоряжение о братских захоронениях.
Истомин. Вы теперь у него в ставке… Может, что слышали? Почему Меньшиков двинул остатки войск прочь от Севастополя?
Корнилов. Почему армейские резервы покидают город?
Стеценко. Я случайно услышал… Князь уверен, Севастополь не устоит.
Истомин. Что?! Что вы такое говорите?
Стеценко. Хочет отвести войска к Бахчисараю, чтоб не пустить врага вглубь Крыма.
Истомин. Он с ума сошёл?!
Корнилов. Сейчас разберёмся!

Сцена 13
Кабинет. Князь сидит за столом, растирает колено. Входят Сколов и Тотлебен.

Сколов. Ваша Светлость, к вам подполковник Эдуард Иванович Тотлебен. Инженер, сапёр. От князя Горчакова.

Сколов уходит.

Меньшиков. И зачем он вас прислал?
Тотлебен. Если не ошибаюсь, обо мне была переписка.
Меньшиков. Князь изумительно рассеян. Всё перепутал… Я и не думал вас приглашать.

Тотлебен подаёт Меньшикову письмо.

Меньшиков. И что?.. Ваш Горчаков, вероятно, позабыл — у меня целый сапёрный батальон. Зачем вы мне?.. Вот что, молодой человек, отдохните, а затем назад. К своему Горчакову. Здесь вам делать нечего.
Тотлебен. Ваша Светлость, я прибыл сюда не ради карьеры. Я много слышал о великолепных приморских укреплениях Севастополя. И всё это, как говорят, благодаря вам.
Меньшиков. Вот здравая оценка! А флотские приписывают всё себе… Скажите, молодой человек, а генерал Тотлебен не ваш ли родственник?.. Знавал я одного Тотлебена на Кавказе.
Тотлебен. Предок, так сказать. Я с ним лично не знаком.
Меньшиков. Насколько помню, весьма таланливый офицер. Вы знаете о его заслуге?
Тотлебен. К стыду своему, нет.
Меньшиков. Он провёл войска по такому пути, который до сих пор отыскать не могут… Что ж, осмотрите нашу оборонительную линию. Интересно ваше мнение. А то эти флотские… Сейчас распоряжусь.

Меньшиков звонит в колокольчик. Появляется Сколов.

Сколов. Слушаю, Ваша Светлость.
Меньшиков (Тотлебену). А ещё познакомьтесь с начальником штаба, с адмиралом Корниловым. Он упрям и своенравен, но человек способный… Скоро должен прибыть.
Тотлебен. Уже имел честь представиться Владимиру Алексеевичу.
Меньшиков. Это хорошо. А где остановились?
Тотлебен. В Севастополе. Пока в гостинице. Ещё не посетил квартирмейстера.
Меньшиков. Ну, ничего, обустроитесь. Подполковник Сколов покажет вам всё. Предлагаю взять мою лошадь.
Тотлебен. Благодарю, Ваша Светлость… И ещё вопрос, если позволите.
Меньшиков. Что такое?
Тотлебен. Это правда, что ещё в начале года вы опасались нападения на Севастополь?

Сколов, не удержавшись, смеётся.

Меньшиков. Что такое, подполковник?.. Я об этом говорил, даже писал! А мне не верили. Не слушали… Я вам, Эдуард Иванович, когда-нибудь покажу копию моего донесения государю по этому вопросу… Если вам интересно.
Тотлебен. Очень интересно. (В сторону.) Благо, Корнилов подсказал, как с ним общаться.
Меньшиков. Ну, ступайте, ступайте. И возьмите мою лошадь.

Тотлебен и Сколов уходят.

Меньшиков. Какой дельный офицер. Умный. С уважением, но без раболепства… Сейчас это редкость. Не чета столичным пройдохам. Приедут, осудят, нахватают медалек да званий… А этот понравился. Этот хороший… Надо бы забрать его у Горчакова… Стоп! Так он сам мне его прислал… А Горчаков-то, видать, поглупел — такими офицерами разбрасывается.

Стук в дверь. Входит Стеценко.

Стеценко. Ваша Светлость, прибыл адмирал Корнилов.
Меньшиков. Через минуту пусть войдёт.

Стеценко уходит. Почти тотчас входит Корнилов.

Меньшиков. Я же просил минуту!
Корнилов. Некогда ждать, Ваша Светлость. Враг приближается к Севастополю… А вы отводите войска от города. Как это понимать?
Меньшиков. На каком основании я должен перед вами отчитываться?
Корнилов. Я начальник вашего штаба!
Меньшиков. Начальник штаба… Это необходимый тактический ход!
Корнилов. И вы способны пояснить его?
Меньшиков. Разумеется!.. Но чуть позже… Сейчас надо согласовать некоторые вопросы дальнейших действий… А вы опять кричите на меня! Это недопустимо!
Корнилов. Прошу прощения, Ваша Светлость. Больше не повторится.
Меньшиков. Вы мне это неоднократно обещали!.. Хорошо, давайте успокоимся… Кстати, как ваше семейство? Есть ли вести из Николаева?
Корнилов. В семье всё благополучно. Супруга пока не родила. Ждём-с.
Меньшиков. Дай-то Бог, всё будет хорошо… Всё образуется… Образуется.
Корнилов. Ваша Светлость, хочу представить вам список офицеров и жителей Севастополя…
Меньшиков. Что? Какой список? Зачем?
Корнилов. Эти люди собрали пожертвования на предстоящую оборону города. Здесь фамилии, суммы…
Меньшиков. Уберите! Уберите это немедленно! Я не желаю видеть список трусов!
Корнилов. Трусов?! Что вы такое говорите?! Вы в своём уме?
Меньшиков. Опять?! Опять дерзите?! Ещё немного, и я… Я… Это недопустимо! Что вы себе позволяете? Если вы герой Синопа — это ещё не даёт вам права…
Корнилов. Причём здесь Синоп? Речь о Севастополе!
Меньшиков. Молчать! (Пауза.) Ну, знаете, Владимир Алексеевич, я терпелив и снисходителен. Но всё имеет пределы. Я не потерплю нарушения дисциплины. Даже со стороны флотских офицеров… Что вы молчите?
Корнилов. Приказали молчать. Выполняю приказ.
Меньшиков. Правильно. Так и должно быть… Ненавижу повышать голос на подчинённых… И чтобы это было в последний раз… Я привык к вашей вспыльчивости… Каждая беседа с вами — словно испытание на прочность… Думаю, не будете возражать, если скажу, что надо быть готовыми ко всяким неприятностям.
Корнилов. Полностью с вами согласен, Ваша Светлость. Именно поэтому я…
Меньшиков. Поэтому я останусь при армии и заночую здесь… А чтобы неприятельский флот не ворвался в бухты, думаю, надо затопить несколько судов на выходе из Большого рейда.
Корнилов. Как так затопить?
Меньшиков. Превратить бухту в закрытое озеро. Оборону Северной стороны города, Владимир Алексеич, поручаю вам.
Корнилов. Какими силами оборонять семивёрстную линию, если вы увели армию?
Меньшиков. Возьмите матросов. Наберётся тысяч десять.
Корнилов. Это если я возьму с судов почти всех матросов, Александр Сергеевич!
Меньшиков. Я именно об этом и говорю… Исполняйте.

Сцена 14
Кают-компания. Корнилов, Нахимов, Истомин и несколько старших морских офицеров в парадной форме в ожидании военного совета.

Корнилов. Господа офицеры! Я был вынужден созвать этот военный совет… Вы знаете — остановить натиск вражеского десанта не удалось. Наши войска отступили. Оборонительные работы далеко не закончены. Это катастрофа, господа… Но бОльшая катастрофа — приказ князя Меньшикова. Читаю. «Чтобы воспрепятствовать неприятельскому флоту прорваться во внутренние бухты Севастополя, надлежит корабли у входа на рейд затопить».

Пауза. Затем выкрики: «Боевые корабли?! Затопить?! Без боя?! Капитуляция?! Позор!»

Нахимов. Кораблей у них против нас — вдвое.
Истомин. Так что же? И не такие расклады на море бывали!
Нахимов. Тут подумать надо.
Корнилов. Наш козырь — стремительное нападение. Выйти в море и напасть! Да, мы погибнем! Но погибнем в бою! А пока мы будем биться, к Севастополю, возможно, вернутся наши войска с подкреплением. Вот мой план, господа. Предлагаю обсудить.
Нахимов. Думаю, господа, Владимир Алексеевич, он… он высказал вполне верную мысль… Возможна ли победа, если мы выйдем для боя? Я не сказал бы, господа, что она… что победа… вполне возможна, — нет. Этого я бы не сказал… Флот есть флот, его назначение — бой на море.
Корнилов. Благодарю, Павел Степанович!

Раздаются выкрики офицеров: «Поддерживаю!.. Все поддержим!».

Корнилов. Контр-адмирал Истомин?
Истомин. Я за драку!.. Черноморский флот — это, — простите за такое сравнение, — сторожевой пёс всего юга России. Раз приходят во двор воры, сторожевой пёс должен хватать их за горло!
Нахимов. Господа, мне кажется, вы меня неправильно поняли. Геройство — это хорошо. Но, в данном случае, оно совершенно неуместно… Наш долг, господа, не умирать, а идти на сушу и драться с врагом.
Истомин. Объяснитесь, Павел Степанович.
Нахимов. Во-первых, вместе с нашими кораблями погибнет вся судовая артиллерия. Она могла бы пойти на бастионы, а не на дно. Во-вторых, около десяти тысяч отлично обученных матросов и офицеров могли бы стать при своих же батареях на бастионы. Вот вам и защитники Севастополя, опытные, умелые артиллеристы… Суда, какие мы затопим, со временем, построим на наших же верфях.
Корнилов. Надеюсь, этот план не будет никем разделён.
Нахимов. Моё мнение, надо затопить суда и всем идти на бастионы!
Корнилов. Дальше обсуждать этот вопрос не будем. Всем готовиться к выходу в море!

Сцена 15
Улица. Появляется Тотлебен в сопровождении Сколова.

Сколов. Вот здесь ещё запачкались.
Тотлебен. Благодарю.
Сколов. Кажется, всё осмотрели… Проголодался.
Тотлебен. А кто выбирал места для укреплений?
Сколов. Сам Светлейший.
Тотлебен. Понятно… Всё камень да камень.
Сколов. И какой камень! Любое ядро от него отпрыгнет. Твёрд и упруг.
Тотлебен. Упруг? Камень?.. А вы, подполковник, были советчиком Светлейшему?
Сколов. Так точно! Он ко мне прислушивается.
Тотлебен. Не мешало бы землицы. Надо осыпать каменные завалы. Запомнили? (В сторону.) Нет, эти укрепления ниже всякой критики.
Сколов. Как вам понравились наши работы?
Тотлебен. Передайте князю мой вердикт. Для такого короткого времени — сделано многое… Конечно, предстоит кое-что доделать… и переделать. Есть некоторые недостатки. Но, главное, запомните, надо по максимуму использовать рельеф местности.
Сколов. Светлейший всегда рад умному совету… Признаюсь, вы ему понравились. Дал свою лошадь — это верный знак.
Тотлебен. Кстати, не сочтите за труд, верните её князю, а то я с ног валюсь. А ещё в штаб.
Сколов. Ах, да, вас не определили на постой… Помочь?
Тотлебен. Не тратьте на меня время. Далее я сам. Всего хорошего. Был рад познакомиться.
Сколов. Счастливо оставаться. Передам князю ваш великолепный отзыв о его трудах.

Сколов уходит. Тотлебен смотрит ему вслед. Разговаривая сам с собой, не замечает подошедшего к нему Корнилова.

Тотлебен. Государь должен знать правду! Должен знать всё о положении Севастополя! Войск мало. Инженерное имущество — бедное. В конце концов, надо иметь мужество сказать ему об этом! Это мой долг!
Корнилов. Вот вас, Эдуард Иванович, и направим к государю.
Тотлебен. Доброго дня, Владимир Алексеевич. Я что, вслух думал? Это от усталости… К государю меня нельзя. Всё испорчу. Разволнуюсь. Или оробею. У меня такое бывает. Я вам здесь пригожусь.
Корнилов. Вид у вас… уставший. Вы когда последний раз спали?.. Вот что, у меня дом отсюда в двух шагах. Отдохнёте, выспитесь. А затем в штаб… Хорошо?
Тотлебен. А вы знаете, жители города — большие молодцы… Представляете? Помогают, чем могут. У кого что в хозяйстве. Лопаты, кирки, телеги… Даже певчих видел на той улице. Стоят, поют, поддерживают боевой дух.
Корнилов. О, батенька, да у вас жар.
Тотлебен. Нет, нет, это от усталости. На пару минут прилечь и всё пройдёт… А ещё говорят, обитательницы местного борделя деньги собрали на строительство батареи.
Корнилов. Есть такое.
Тотлебен. А ещё, они свои услуги бесплатно предлагают… своими руками… на батарее.
Корнилов. Что?!
Тотлебен. В смысле своими руками помогают… Ну, свою батарею строят, своими руками, на которую деньги собрали… Камни таскают, землю… Голова кружится… Я тоже помогу… Обязательно помогу… Уже кое-что придумал… Пару минут отдохну и сделаю… Трое суток без сна… Торопился… Пару минут… А укрепления никуда не годятся. Срочно переделать! Я успею… Пару минут… Успею.

Корнилов, придерживая Тотлебена, уводит его. Появляются два солдата.

Солдат 1. И куда ты? Нам туда… Сказали — в новый госпиталь.
Солдат 2. Откуда знаешь, что туда?
Солдат 1. Прогуливался здесь… Вечером… С барышнями. Меня, брат, теперь на части рвут здешние красавицы.
Солдат 2. Ну уж и красавицы! И попал ты к ним контрабандой! Затесался среди офицеров. Пригласили какие-то старые маримонды. Есть чем хвалиться.
Солдат 1. Врёшь, не маримонды! Эта, как её… Анжелика действительно старая рожа. Но зато мадам Петрова — прелесть!
Солдат 2. Слово-то какое — прелесть… Тьфу!
Солдат 1. Так и скажи — завидно.
Солдат 2. Было бы чему завидовать. Таких маримонд в порту — только свистни.

Сцена 16
Кабинет. Князь в раздражении ходит из угла в угол. Входит Корнилов.

Корнилов. Вызывали, Ваша Светлость?
Меньшиков. Ваше превосходительство, вы, кажется, забыли мои распоряжения? Помилуйте, что это такое! Я просил вас поскорее распорядиться о затоплении кораблей. А вы вместо этого собираете какие-то военные советы.
Корнилов. Я исполняю долг моряка… К тому же, Ваша Светлость, я почёл ваше предложение за совет, а не за приказ.
Меньшиков. Какого вы ждали приказа? Бумажки с подписью?
Корнилов. Да! Именно! Приказа на бумаге! Оправдательного документа перед государем… Перед историей, наконец!
Меньшиков. История будет писаться потом, сейчас она делается.
Корнилов. Я не допущу подобной самоубийственной меры для Черноморского флота!
Меньшиков. В последний раз прошу, ваше превосходительство, отдайте приказание затопить корабли и перекрыть фарватер! Я не хочу скандала!
Корнилов. Я не сделаю этого, Ваша Светлость!
Меньшиков. В таком случае, немедленно отправляйтесь в Николаев! К новому месту своей службы! Мы постараемся обойтись без ваших услуг! Можете быть свободны!
Корнилов. Это подлость! То, к чему вы меня принуждаете, — подлость! Оставить Севастополь, окружённый неприятелем… (Пауза). Хорошо… Я подчинюсь вам.
Меншиков. Успокойтесь, Владимир Алексеевич… Поговоримте спокойно, рассудительно… Эта ваша горячность, как пожар… Вы будете горячиться, я буду горячиться. Что из этого выйдет? Ничего не выйдет.
Корнилов. Позвольте хотя бы лично разработать план обороны рейда. Думаю, придётся изменить диспозицию.
Меньшиков. Хорошо, очень хорошо. Делайте, как хотите. В подробности не стану вмешиваться. Думаю, вы с Нахимовым устроите всё наилучшим образом.
Корнилов. Диспозицию пришлю на утверждение.
Меньшиков. Буду ждать.

Корнилов уходит.

Меньшиков. Какой тяжёлый человек.

Сцена 17
Зал в доме Корнилова. Вера в балетной пачке прохаживается, сосредотачивается, настраивается.

Вера. Я цветок… Я цветочек… Я нежный цветочек в уютном глиняном горшочке на подоконнике… Светит солнце… Радость… Нежность.

Вера с закрытыми глазами танцует. Входит Тотлебен. Заметив Веру, намерен уйти, но останавливается и, стараясь не шуметь, присаживается на скамеечку в углу.

Вера. Что-то огромное и заботливое касается моих листочков… Счастье!.. Он меня поливает. Я насыщаюсь жизнью! Он любуется мной. Это огромное, заботливое нечто. Ещё немного, и я зацвету. Я чувствую это. Я готова!.. Но наступает вечер. Он ушёл? Я не чувствую Его!.. Мой мир во тьме. От окна — холод. За стеклом лишь Луна и равнодушные звёзды… Я гибну, я почти умерла… Одинокая пылинка в «заоконном космосе» на подоконнике… Неужели это всё?.. Ради чего я выгибала свой стебель? Ради чего эти слёзы? Слёзы?! Мои слёзы? Или утренняя роса?.. Мой уютный горшочек кто-то вынес на веранду! Это Он! Его незаметная забота обо мне! Ещё немного и появится солнце! Я чувствую! Он подарил мне второй шанс! О, как я жду встречи с Ним, с этим огромным, сильным, добрым и заботливым!.. Неужели я кому-то нужна? Да, нужна! Ему!.. Но зачем? Почему? Столько вопросов. Я ни разу не видела Его, но чувствовала Его добрый взгляд… Радость! Хочу поделиться своей радостью с другими растениями! Но как? Как передать эмоции, когда не можешь говорить?.. Танец! Я не могу сдвинуться с места, но я могу танцевать! Я танцую! Эй, мир, смотри, я танцую, стоя в уютном глиняном горшочке! Солнце восходит! Я жива и любима! Я счастлива!
Тотлебен. Браво! Это восхитительно! Браво! Только не пугайтесь, ради Бога!
Вера. Я не из пугливых. Я думала, одна здесь. Кто вы?
Тотлебен. Тотлебен Эдуард Иванович… Я знакомый Владимира Алексеевича… Спал в соседней комнате. Я сейчас уйду. Не хочу вам мешать.
Вера. Вы мне не мешаете. Вам действительно понравилось?.. А как вам это? «Я танцую! Эй, мир, смотри, я танцую!» Может экспрессии добавить? Или наоборот — дать больше нежности?.. У вас щёки покраснели. Я вас смутила?
Тотлебен. Да… То есть, нет… Я просто не был готов к такому… В мыслях одна война, понимаете, укрепления, фортификация… А тут такая красота… Ваше тело, ваши глаза… В смысле, не просто тело, а красивое тело… Ох, совсем не то говорю… Это так необычно, так ново для меня… Чтоб передо мной и так близко… Я не часто бываю в театре. Точнее, совсем не бываю… Но это… Такие эмоции. И прямо в сердце.
Вера. Кажется, вы влюбились в меня.
Тотлебен. Я?! Может быть. Я не знаю. Я… Простите, пора. Извините, срочно нужно в штаб. Простите. Извините. Рад был познакомиться. Простите.

Тотлебен быстро уходит.

Вера. Эдуард Иванович, куда вы?.. Эх, спугнула… Ну, и Бог с ним… Надо повторить… Я цветок… Цветочек… Я нежный цветочек в уютном глиняном горшочке на подоконнике… Светит солнце.

Появляется Жанет.

Жанет. Что за офицер отсюда выскочил? Едва не сбил меня.
Вера. Эдуард Иванович Тотлебен… Увидел мой танец и влюбился.
Жанет. Послушать, так все в тебя влюбляются.
Вера. Так и есть.
Жанет. Хватит кривляться! Фелицата Петровна зовёт. Завтрак готов.
Вера. Иду.
Жанет. И накинь что-нибудь на себя. А то денщик Корнилова от твоего вида с ума сойдёт и тоже влюбится.
Вера. Я же сказала — иду!
Жанет. Задавака!
Вера. Ну, хочешь я тебе его отдам?
Жанет. Я сама себе найду! Ничего мне от тебя не надо! Задавака!
Вера. Жанет, ну, куда ты побежала? Подожди меня.

Сцена 18
Веранда в доме Корнилова. Тотлебен и Корнилов доедают завтрак.

Тотлебен. Очень вам благодарен, Владимир Алексеевич, за завтрак.
Корнилов. Может, ещё чаю?
Тотлебен. Нет, спасибо.
Корнилов. Эдуард Иванович, вы знаете состояние работ на укреплениях лучше моего. Скажите, где есть необходимость самой спешной работы? Для этого дела намерен привлечь даже арестантов… Причём, по их же просьбам.
Тотлебен. Лучше и полнее других вооружён шестой бастион. Вал у пятого — слишком низок. Ров четвёртого бастиона едва начат. Пороховые погреба вообще устроены ненадёжно.
Корнилов. Продолжайте, я делаю пометки.
Тотлебен. Все батареи к востоку от Южной бухты не связаны между собою. Лишь несколько слабо защищённых подходов. Вооружение Малаховой башни также неудовлетворительно.
Корнилов. Составьте записку — какие средства нужны для работ. Спрашивайте, требуйте. Если нужны орудия — требуйте орудий. Словом, не стесняйтесь. Диспозицию войск я составил. Малахов курган поручил Истомину… Будет стоять насмерть.
Тотлебен. Владимир Иванович излучает надёжность… Ещё раз благодарю за завтрак.
Корнилов. Вечером жду рапорт.

Тотлебен уходит. Корнилов делает карандашом заметки.

Корнилов. А ещё из горожан надо сформировать милицию для обходов улиц… И пожарные расчёты.

Появляется Меньшиков.

Меньшиков. Уж простите, Владимир Александрович, без приглашения.
Корнилов. Приятная неожиданность. Проходите, проходите. Может, чаю?
Меньшиков. Так и предполагал, что застану вас дома, за чаем, а не в штабе.
Корнилов. Я ещё засветло объехал первую и вторую дистанцию, Ваша Светлость… На минутку заехал, чтобы…
Меньшиков. Я не осуждаю… Война войной, но и о себе забывать нельзя… Спешу вас похвалить. За две недели вы сделали невероятно много. Я, право, не ожидал подобного. На подступах к городу, словно из ниоткуда, выросли семь бастионов.
Корнилов. Это заслуга армии, флота, горожан… И в первую очередь — Вашей Светлости.
Меньшиков. Вот как? И в чём моя заслуга?
Корнилов. В чутком руководстве.
Меньшиков. Это да. Что есть, то есть.
Корнилов. А расположение бастионов? Атакующий неприятель всегда будет под перекрёстным огнем. Каждый бастион готов оказать огневую поддержку соседу.
Меньшиков. И кто это придумал?
Корнилов. Вы.
Меньшиков. Я?!
Корнилов. По крайней мере, мне так сообщил подполковник Тотлебен, Эдуард Иванович.
Меньшиков. А, помню. Очень хороший офицер. Мы с ним это обсуждали.
Корнилов. Я так рад вашему появлению в Севастополе, что… Ходили слухи, что вы приказали Кирьякову выступить к Бельбеку со всей армией… Но раз вы здесь… Теперь у нас будет довольно войск. Надеюсь, Ваша Светлость прикажет тотчас переправить большую часть полков на Южную сторону… Ох, я так рад. Словно гора — с плеч… С армейскими частями мы…
Меньшиков. Я здесь лишь на пару часов. Свой домик на Северной проведал. Забрал кое-какие дорогие сердцу безделушки… Армия… В том-то и беда, что армии у меня нет.
Корнилов. Как нет?
Меньшиков. Разве это армия? Дали какие-то сборные войска, а затем удивляются, что я проиграл алминское дело. А тут ещё такие полководцы, как Кирьяков!.. Неприятель очень силён. Моя армия не войдёт в город. Она будет нужна для защиты Крыма, когда падёт Севастополь. Армия слишком слаба.
Корнилов. А десять тысяч подкрепления?
Меньшиков. Десять тысяч? Да, мы их ждали, но пришло гораздо меньше… гораздо меньше.
Корнилов. Понятно. Вы предаёте Севастополь.
Меньшиков. Ну, и зачем этот пафос? А впрочем, называйте, как хотите. Я оставляю вам моряков, сапёров и резервные батальоны тринадцатой дивизии. Неужели этого недостаточно? У вас довольно войска, чтобы держаться. А у меня его слишком мало, чтобы атаковать в открытом поле.
Корнилов. Нас задавят. Я прошу, наконец, умоляю: дайте мне ещё три полка.
Меньшиков. Думаю, это лишнее.
Корнилов. Неужели вы не понимаете? Важно не допустить неприятеля в город.
Меньшиков. Думаете, не понимаю? Думаете, не знаю, какие здесь обо мне распускают слухи? Хотя мне это безразлично. Вы могли убедиться, что моё фланговое движение принесло свои плоды. Теперь я намерен сделать новое движение, чтобы отвлечь неприятеля от Севастополя.
Корнилов. Ваша светлость, а вдруг движение будет неудачным?
Меньшиков. Я не намерен спорить. Можете составить записку и подать её в военный совет. Но решение своё я не изменю! Счастливо оставаться!

Сцена 19
На бастионе. День. Разгар боя. Взрывы. Возле подбитого орудия лежат убитые. Рядом спешно стреляет батарея. Появляются Корнилов и Истомин.

Истомин. Зачем вы в этот ад, Владимир Алексеевич?
Корнилов. Как зачем? Чтобы знать, что мы делаем. И что делают с нами! Почему не выносят убитых?
Истомин. Нет людей для этого. Несём большие потери… Артиллерийская прислуга вся на счету.
Корнилов. Слишком часто стреляют. Стволы могут лопнуть… Эй, братцы! Братцы! Стреляйте не часто, но метко!.. Нужно будет из арестантов, не прикованных к тачкам, спешно составить команды санитаров. Это я беру на себя.
Истомин. Владимир Алексеевич, не примите за совет — поберегите себя, поезжайте домой!
Корнилов. От ядра не уйдёшь. Арестантов я пришлю.
Истомин. Господин Корнилов! Владимир Алексеевич! Прислушайтесь ко мне! Ваша жизнь слишком дорога для Севастополя… Простите, но я настаиваю, чтобы вы оставили бастион!

Появляется группа женщин, среди них Дунька и Бабёнка. В руках — кувшины и узелки.

Корнилов. Это что за чудеса? Кто вы такие? Куда? Зачем?
Дунька. Водички вот, водички холодненькой своим принесли… Душу промочить.
Корнилов. А что с водой на бастионе?
Истомин. Утром привезли. Почти успели наполнить цистерны. А тут бой. Частью выпили, частью вылили на орудия.
Корнилов. Владимир Иванович, надо наладить подвоз воды.
Истомин. Уже делаем.
Корнилов. Надо бы ко всем бастионам… Вечером на совещании что-нибудь решим… Бабоньки, ступайте отсюда. Видите, как люто стреляют? Кувшины и узелки ваши передадут по назначению… А сами скорей домой, пока живы.
Бабёнка. Как же так?! Домой, без посуды?! Ещё пропадёт, в содоме таком. Где её тогда искать?
Дунька. Да и кормильцев своих повидать бы.
Корнилов. Так бой идёт! Ядра летают! Вон убитых сколько! Не боитесь?
Бабёнка. Что мы, убитых не видели? За живых страшно. Вот мы и помогаем — и покормить, и рану перевязать, и ядро поднесть.
Истомин. Я пробовал спорить — бесполезно.
Корнилов. Ну, тогда помогай вам Бог, бабоньки! Да и нам тоже. (Женщины уходят.) А ведь они правы, Владимир Иванович. Отчего бы раненых не перевязывать здесь?
Истомин. В этой сумятице я как-то даже и не…
Корнилов. И доктора у вас здесь нет. Пришлю кого-нибудь… И ещё… Жаль, что нельзя угостить их сверху. Хотя… Надо бы на верхнюю площадку башни взобраться и посмотреть.
Истомин. Можете делать со мной что хотите, Владимир Алексеевич, но туда я вас не пущу! Поверьте — мы пытались, несколько раз пытались. Там даже укрыться негде.
Корнилов. Хорошо, верю… Сейчас ваших соседей навещу, а там уж и пообедать можно.

Взрыв. Корнилов падает.

Истомин. Носилки! Носилки сюда! Братцы! Корнилов ранен!.. Очнитесь, Владимир Алексеевич! Очнитесь! Вот ведь как угораздило — ногу почти у самого живота раздробило. Несите на перевязочный… Аккуратно!.. Эх, крови-то, крови.

Сцена 20
Блиндаж на бастионе. Матрос хлопочет над стонущим Корниловым.

Корнилов. Доктор? Доктор.
Матрос. Доктор сейчас прибежит, ваше превосходительство. Я пока за него.
Корнилов. Мне бы что-нибудь… Живот… Жжёт. Будто раскалённым железом внутренности крутит. Нет, не могу, братцы, не в силах. Дайте чего-нибудь, чего хотите, только поскорее!

Матрос берёт со стола кружку с горячим чаем и вливает несколько ложечек Корнилову.

Матрос. Хватит? Или ещё?
Корнилов. Кажется, немного легче.

В блиндаж врывается Истомин.

Истомин. Слава Богу, жив!
Корнилов. Истомин? Как на кургане?
Истомин. Держимся. Нас бьют, мы бьём. Надеемся на победу. А вы, Владимир Алексеевич, поправитесь, сейчас доктор будет.
Корнилов. Это хорошо, хорошо… А я, как видите, умирать собираюсь… Смерть меня не страшит. Скажите всем: умирать не страшно, когда совесть спокойна… Передайте моё благословение жене и детям. Кланяйтесь князю и скажите… Братец, ради Бога, дай ещё лекарство, в животе жжёт невыносимо.

Матрос вливает ещё несколько ложечек чая Корнилову.

Корнилов. Что это за лекарство такое?
Матрос. Чай. Крепкий чай.
Корнилов. Хорошее лекарство… Честное. (Умирает).

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ
Сцена 1
На бастионе. Ночь. Солдаты и матросы сидят в окопах, некоторые дремлют. Вялая перестрелка между позициями. Появляется Нахимов, за ним следуют Жерве и Лисин.

Нахимов. И охота вам, господин артист, по ночам шляться по всяким гиблым местам.
Лисин. Хочу быть полезным. Позвольте хотя бы написать ваш портрет. Я хорошо рисую. Видели наши афиши?
Нахимов. Портрет? Голубчик, что я — светская дама? Совершенно это лишнее.
Лисин. Могу написать в вашу честь хвалебную оду.
Нахимов. Не тратьте бумагу. Полетит в корзину. Лучше повеселите солдат да матросов. Очень мне тот драматический этюд понравился, где актриса цветок изображала.
Жерве. А мне акробатический номер. Она в нём такая изящная.
Нахимов. Мичман, скажите-ка, а что это за слухи? Вы, говорят, дурно себя ведёте?
Жерве. Как? В чём моя вина, Павел Степанович?
Нахимов. Да вот, слухи… Приударяете за барышней. Это непристойно.
Жерве. И что непристойного, Павел Степанович? Я не из баловства. Я честно, можно сказать, влюблён. Что тут непристойного?
Нахимов. А то! Если молодой человек влюблён, значит, ему не до службы! Да и пользы мало. Советую, бросьте вы этот вздор!
Лисин. Позвольте. Как бросить? Почему? Мы не об этом с вами говорили, Павел Степанович… А если у них действительно любовь? Если они искренне любят друг друга? Как Ромео и Джульетта. Зачем нам уподобляться их вредным родственникам?
Нахимов. Настоящая любовь? Ромео и Джульетта? Монтекки с Капулеттями? Ну-ну… Не верю!
Жерве. Павел Степанович, осмелюсь задать вопрос.
Нахимов. Знаю, знаю… Хотите спросить: «А что, любезнейший Павел Степанович, разве вы, когда были мичманом, не ухаживали за барышнями?» Это вы хотели спросить?
Жерве. Да. Вы не сердитесь?
Нахимов. Чего тут сердиться?.. Каюсь, и я в своё время был небезгрешен по этой части. Тем не менее, видите, я довольно стар, а ни с одной барышней не связался… Чего и вам советую. Вся эта любовь — чистый вздор! Уж на что Корнилов был камень, а бывало, как посмотришь на него и просто сердце болит. Вспомнит о жене и детях, а затем ходит сам не свой… Ходил… Ходил… Как же его не хватает… Думаю, там, возле него, найдётся и для меня местечко.
Лисин. Что это вы, Павел Степаныч!
Нахимов. А что, думаете, не заслужу?.. Пожалуй, и правда, не заслужу.
Лисин. Я совсем не в том смысле, Павел Степаныч.
Нахимов. А в каком?.. Или, думаете, мы из Севастополя живыми выйдем? Нет, не выйдем… Да и что такое моя жизнь?.. Вот если убьют Тотлебена, это будет беда непоправимая, а я… Пустяки. Вздор… Странно, а почему здесь работы не ведутся?.. Эй, братцы, почему сидите без дела? Вас зачем направили? Чтобы бастион восстанавливать после боя. А вы? Почему не работаете?
Солдат 1. Потому. Силов-возможностей не имеем, вот почему.
Солдат 2. Тут поразворочено всё, сам чёрт ногу сломит.
Нахимов. Ишь ты как!.. «Силов-возможностей» не имеют, а голоса не слабые! Срам, братцы! Чистый срам!.. На руку французам играть хотите!.. «Силов-возможностей не имеем»! Да вы русские или нет?
Матрос. Точно так, русские, ваше превосходительство!
Солдат 1. Это что за генерал такой?
Матрос. Дурында! Это сам Пал Степаныч! И не генерал вовсе — адмирал!
Солдат 2. Какой такой Пал Степаныч?
Матрос. Как «какой»? Известно — Нахимов!
Солдат 1. Пал Степаныч!
Нахимов. Ну, что там ещё «Пал Степаныч»?
Солдат 2. Сделаем, Пал Степаныч, не тужи! К рассвету всё поправим, не хуже, чем у других будет!
Солдат 1. Да чего не хуже? Лучше сделаем! Берись, ребята!
Нахимов. Вот это другое дело, братцы. А то: «Силов-возможностей» нет. И это у таких богатырей, как вы? Смешно, право слово.

Сцена 2
Кабинет. Входят Меньшиков и Пирогов.

Меньшиков. Проходите, проходите, Николай Иванович. Так вы ко мне от Её Высочества? Непосредственно от неё?
Пирогов. От неё ряд предписаний и некоторая сумма для поддержания раненых. А командирован по высочайшему повелению в ваше распоряжение. Вот сопроводительные бумаги.
Меньшиков. Знаменитый академик Пирогов… Нам хорошие лекаря нужны, очень нужны. Большой недокомплект у нас лекарей… А какие есть — плохи.
Пирогов. Очень у вас жарко, Ваша Светлость.
Меньшиков. Жарко? Это потому, что вы ещё молоды. Доживёте до моих лет, и будете греться у печки… Годы… Как изволили доехать?
Пирогов. Это не поездка, а путешествие по океану грязи!
Меньшиков. Да-с, наши дороги осенью — дрянь.
Пирогов. Осмотрел госпиталь в Бахчисарае.
Меньшиков. И что же?
Пирогов. Два казарменных домишки, а в них — триста шестьдесят раненых… Грязь… Вонь… Порядка никакого. Рядом с обычными гангренозные лежат.
Меньшиков. Да, да… А было ещё хуже.
Пирогов. В самом скором времени в Севастополь прибудут четверо столичных врачей, командированных великой княгиней. А с ними человек тридцать сестёр милосердия.
Меньшиков. А будет ли толк от этих сестёр? Как бы не пришлось в госпиталях делать сифилитические отделения.
Пирогов. Что?! (Пауза.) В Петербурге сёстры показали себя с лучшей стороны. Никаких скандалов. Только похвалы и благодарности.
Меньшиков. У нас тут тоже есть какая-то Дарья. Говорят, помогала раненым на Алме… Тоже похвалы и благодарности… Кажется, даже медаль получила… Где остановились?
Пирогов. Мне отвели на Северной стороне квартиру. А как ваше здоровье?
Меньшиков. Что вам сказать? К моим обычным недугам, кажется, желает прибавиться ещё один — наполеоновский.
Пирогов. Насморк, что ли?
Меньшиков. Нет… Не буду вас более задерживать… Ступайте. Рад был познакомиться.
Пирогов. Честь имею кланяться, Ваша Светлость.

Сцена 3
На бастионе «пещера» адмирала Истомина. Адмирал в одежде спит на лежанке. Фелицата Петровна заносит в «пещеру» часового. Истомин вскакивает, застёгивает верхнюю пуговицу кителя.

Фелицата (часовому). Не шуми! Я уже вошла. Тихо, говорю! Человека разбудишь!.. Ну, вот, разбудил… Это ты, стало быть, адмирал Истомин?.. (Часовому). Всё, беги. Мы уж тут сами.

Истомин жестом отпускает растерянного часового.

Фелицата. Я к тебе. Поговорить надо.
Истомин. Давненько со мной на «ты» не разговаривали. Пожалуй, лет сорок… Я-то адмирал. А ты кто такая будешь?
Фелицата. Имя моё Фелицата. По батюшке Петровна. История моя длинная. Пересказывать не буду. Ибо, вижу, человек занятой.
Истомин. Это хорошо. Уважила. А с чем пожаловала?
Фелицата. А перебивать меня не надо. Быстрее расскажу, если не перебивать.
Истомин. Я сплю? Подожди, ущипну себя.
Фелицата. Подожду.
Истомин. Однако, больно. Нет, не сон.
Фелицата. А дело моё такое — возьми меня к себе на бастион.
Истомин. Однако… Дело мудрёное… Где жить думаешь на бастионе?
Фелицата. Где солдаты живут, могу с ними.
Истомин. Лучше, пожалуй, тебя в офицерский блиндаж… Хотя… Да, дилемма.
Фелицата. Как скажешь. В офицерский так в офицерский. Только чтоб сегодня к месту приставил.
Истомин. Спешишь, значит? Ну, тогда иди к капитану первого ранга Юрковскому. Скажешь, я послал… Сёстры милосердия, правда, на бастионах ещё не живали…
Фелицата. Момент… Ты подумал, я из этих куриц в белых чепчиках? Сестрица милосердия? Сердобольная вдовушка?
Истомин. А кем ты здесь, на бастионе, хочешь быть?
Фелицата. Известно кем, прислугой при орудии… Учусь я быстро… Или бойцом-охотником… Я с батей на медведя с рогатиной ходила. А когда отец помер — одна зверя добывала.
Истомин. То раньше. А сейчас?
Фелицата. Так я и сейчас в силе. Помнишь, ядрами жонглировала, да кочерги гнула?
Истомин. Точно! Смотрю, лицо знакомое. А без бороды почти не узнать. Бородатая женщина жонглирует железными ядрами. Захочешь — не забудешь… А как же театр?
Фелицата. А куда он денется? Поможем вам. Защитим Севастополь. А там и устроим театрализованное представление. А пока можем и силами померяться… Не посмотрю, что адмирал, быстро заломаю.
Истомин. Верю, Фелицата Петровна. Верю. Но здесь медведей нет. Здесь зверьё пострашнее. И это зверьё стреляет. Пули так и жужжат, как мухи. О снарядах и не говорю.
Фелицата. Нашёл, чем пугать. Пули! На то и война, чтоб пули… К кому, говоришь, обратиться?
Истомин. К Юрковскому… А блиндажик для тебя — это я сам распоряжусь.
Фелицата. Значит, к Юрковскому… Пойду… Будь весел, адмирал!
Истомин. Да я и так не грущу… С часовым аккуратней! (Фелицата уходит.) Вот это женщина! Скала!.. Весь сон перебила. Теперь не засну… Вот это женщина!

Сцена 4
Декабрь 1854 года. Трактир при таверне. Появляются Жерве и Толстой.

Жерве. А чай здесь настоящий московский!
Толстой. Пусть московский… И сигар десяток, если не слишком воняют.
Жерве (уподобляясь приказчику в лавке). Что вы, помилуйте-с! Самый тонкий аромат-с! У Томаса и у Шнейдера таких не найдёте-с. (Смеётся и обнимает Толстого.) Я так рад вас видеть, граф… Эй, любезный, подай нам чаю и лучшие сигары, десяток!
Толстой. А здесь уютно.
Жерве. Граф Толстой! Лев Николаевич! Всё ещё подпоручик… Ничего, здесь быстро продвинетесь. Я тоже пока мичман… К чёрту это!.. Тысячу лет вас не видел. Дайте вас рассмотреть. Возмужали. Вы ли это?
Толстой. Это я, Жерве. И тоже рад вас видеть.
Жерве. Вы как сюда попали? Я был уверен, что вы на Кавказе.
Толстой. Переведён… Сам попросился… На четвёртом бастионе служу… Что, чай скоро будет?
Жерве. Немедленно нам чаю!.. Чай здесь очень порядочный. Вода лучшая в городе. С тех пор как неприятель воду отвёл, в Севастополе довольствуются колодцами. А здесь солдаты носят из родника бочонками. Говорят, им за это маркитант по чарке водки наливает. Может, и нам по чарке? За встречу.
Толстой. С утра водку?! Покорно благодарю. Это без меня… Как тут живётся?
Жерве. Скука смертная. Только и развлечений, перестрелки на бастионах да ночные вылазки к ним в окопы… Несколько раз уже бывал. Сильно нервы щекочет… А в остальном — несносная казарменная жизнь… Иногда такая апатия находит.
Толстой. А я, сказать правду, приехал, чтобы избавиться от скуки… Хочется сильных ощущений.
Жерве. На первых порах здешняя жизнь может показаться своеобразной. Так сказать, прелесть новизны… Хотя… Хотя сегодня вечером предстоит истинное развлечение. Театр-варьете. Я в числе приглашённых. Будут дамы.
Толстой. Неужели в Севастополе остались дамы? Война, осада, бомбёжки.
Жерве. Остались. И даже очень хорошенькие. Можете поволочиться, если будет охота. А мне, признаться, и это надоело… Одна досада, ежедневно город бомбами осыпают. На днях стоим возле окопов. А тут бомба и прямо к нам, в толпу. И шипит так. А один матросик на неё: «Ты чего, говорит, толстуха такая сердитая? У меня тёща пуще сердится и то я не боюсь!» Плюнул на неё, и залепил грязью откуда искры. Она и не взорвалась.
Толстой. Забавно… Слышал, знаменитый Пирогов сюда прибыл. Чудеса творит.
Жерве. В него как в чудо верят, особенно солдаты. «Братцы, говорю, куда вы его несёте? У него же башки нет». «Ничего, ваше благородие, голову сейчас поднесут. А уж доктор Пирогов как-нибудь привяжет».

Появляются Вера, Жанет и Фелицата Петровна. Следом за ними Лисин.

Лисин. Девочки, не разбегайтесь. Сейчас небольшой променад до рынка. А затем репетиция.
Жерве. А вот, граф, то, ради чего стоит жить… Верочка! Жанет! Фелицата Петровна! Доброго утра! Позвольте представить моего давнего приятеля. Граф Толстой, Лев Николаевич. Недавно с Кавказа. Артиллерист.
Толстой. Очень рад знакомству.
Жанет. У вас, граф, очень умные глаза… а в них вселенская грусть.
Толстой. Благодарю… Вы тоже… Э-э-э… Тоже.
Жанет. Красива? Восхитительна? Обворожительна?
Толстой. Да.
Жанет. Мило. Ваше «да», как гвоздь в крышку гроба — основательно.
Фелицата. Девочки, пора.
Жанет. Приходите на наши представления, граф.
Вера. Всего хорошего.

Вера, Жанет и Фелицата Петровна уходят.

Лисин. Позвольте и мне представиться, граф. Лисин-Устюжанский, Иван Викторович. Антрепренёр, актёр, владелец театра-варьете… А почему за пустым столом?
Жерве. Мы заказали чаю, но…
Лисин. Не беспокойтесь, сейчас всё будет в лучшем виде… Девочки, не ждите меня! Встретимся на репетиции!.. Вы только посмотрите на них, не идут, а плывут, красавицы мои… А вы, господа офицеры, присаживайтесь. Самое время отметить наше знакомство.

Лисин уходит.

Жерве. Жанет — это его дочь. Но мне более Вера. Особенно её акробатические этюды — они восхитительны.

Появляется Лисин и человек с переполненным яствами подносом.

Лисин. Взял на себя смелость и распорядился… Благодарю, голубчик, мы сами нальём. Ступай. Господа офицеры рассчитаются после трапезы.
Толстой. Это водка? Утро ещё.
Лисин. Разве? У половины мира уже день. Все на ногах, все в трудах… Ну, за знакомство… Лев Николаевич, вы же офицер… Надо-надо… Вот, молодец! Огурчиком похрустите… Эх, хорошо пошла!.. Закусывайте, господа, закусывайте.
Жерве. Видел вашу афишу. Нас вечером ждёт что-то новенькое?
Лисин. Да, господа. Не буду скромничать. Вас ожидает грандиозное зрелище. Граф, разумеется, вы приглашены. Никаких отговорок… Несмотря на войну, надо создавать новые театральные постановки, сюжеты, образы. Вот что такое театр?
Толстой. Ну, театр — это…
Лисин. Правильно! Театр — это своеобразный проводник, «рупор», так сказать, для национальных идей. А какие у нас идеи?
Жерве. Какие?
Толстой. Так в двух словах и не ответить.
Лисин. Ой ли? Истина немногословна. Она уместится в пяти словах — на русском, на французском, на английском. В пяти словах. На турецком — в четырех… Ну, и как за такое не поднять стаканчик?.. Ой, хорошо. Закусывайте, господа, закусывайте.
Толстой. Какие пять слов?
Лисин. Пять букв.
Жерве. Позвольте, вы говорили о пяти словах, в которых истина.
Лисин. Именно! А тут другое. Тут пять букв. Те-атр! Те-атр! Понятно?
Толстой. Нет. А слова?
Лисин. Слова, слова, слова… Вы только вдумайтесь, мы буквально живём на страницах будущего учебника истории. Вы и я. Это грандиозно… И моё новое представление — это театральное искусство в чистом виде. Театр, призванный увековечить исторические факты, в которых мы с вами участвуем. Но ни слова больше… За искусство, господа!
Толстой. За искусство!
Лисин. Закусывайте, господа, закусывайте!
Жерве. А Верочка вам родственница?
Лисин. Нет. Но она мне как дочь… Я умею ценить таланты, умею их находить и группировать. В этом моя основная заслуга. С моей лёгкой руки вышли в свет софитов многие знаменитости. Столичные сцены обязаны мне десятком даровитых актёров… Всю свою жизнь я провёл в путешествиях по городам и весям Российской империи в поисках талантов. Услаждал земляков театральным зрелищем. Преимущественно в поволжских городах. Но был и в Сибири… За это непременно надо выпить… Надо-надо… Закусывайте, господа, закусывайте.
Толстой. Кажется, я больше не могу.
Лисин. Передохните, граф. Угоститесь телятинкой. Если сильно мутит, распоряжусь, чтоб оконце открыли.
Толстой. Не стоит беспокоиться.
Жерве. А как вы с Верочкой познакомились?
Лисин. В Вологде. Я знал её покойных родителей. Обещал позаботиться о ней.
Жерве. Так она сирота?
Лисин. Да. Маменька так себе актриса — серая посредственность. Её негодяй Обедин к себе в труппу переманил. И поделом ему. Она и от него сбежала. А вот папенька её колоритный актёр. Вздорный — жуть!.. Не выносил в своих коллегах, когда они попирали законы эстетики и естественности. «Батенька, говорит мне, у вас в театре не актёры, а собаки! Не декламируют, а воют! Вы бы приказали их метлой разогнать!» Уж и били его. Иногда весьма сильно. А он всё одно. «Ты, говорит, кто? Ты не актёр, ты собака!» «То есть, как это вы так… собакой?» «И дрянная собака! Даже не лаешь, а воешь…» «Нет уж позвольте с вами не согласиться». И снова кулаками… И почти всегда нуждался в деньгах. А поскольку за пределами сцены он был человеком неприятным и вздорным, его редко ссужали. Почти все деньги, попавшие в его карман, оказывались добычей Зелёного Змия. Сколько талантов эта рептилия загубила. А сколько ещё погубит… Ну, не чокаясь.
Толстой. Я воздержусь.
Жерве. Я тоже.
Лисин. Как вам угодно, господа… Так вот, отказал я ему как-то в деньгах. Мы в Костроме на гастролях были. А ему страсть как выпить хотелось. Он и отправился к местному епископу. Епископ удивлён, однако, принял и осведомился, чем он может быть для него полезен? «Вот, говорит, развожу билеты на свой бенефис. Визитирую всех почтенных представителей города» И тычет ему использованный билет. А епископ ему: «Я не могу посещать никакие зрелища…» — «Отчего же?» — «Потому что духовному чину не положены светские удовольствия, отчуждающие от молитв». А тот не сдаётся. «Хотите, говорит, я вам оду Державина «Бог» продекламирую?» — «Продекламируйте» Тот так прочёл оду, что епископ пришёл в восторг. Даже заплатил за удовольствие двадцать пять рублей.
Жерве. Однако.
Лисин. Талантище!.. Правда на следующий день умер. Знатно напился. И снова всех принялся оскорблять. Жестоко его избили. Виновных не нашли. Едва живого доставили в гостиницу. Лекарь осмотрел и сказал: «Не жилец», — взял деньгу и ушёл. А как я его одного оставлю? Человек всё-таки, не собака. Сижу возле кровати. А у него всё лицо, грудь, руки в кровавых ссадинах. Хотел лицо почистить платком, а он глаза открыл и смотрит. «Плохо мне, Иван. Изуродовали… Грудь протоптали… Душу выбили… Хотя заслужил… Не обижай, Иван, актёрскую братию… Сволочной народец, конечно, хотя и дети, по сути своей». Закрыл глаза, улыбнулся чему-то и умер. А о дочери так и не вспомнил.
Толстой. Вы сказали, что обещали позаботиться… А как, если родитель даже не вспомнил.
Лисин. Я себе обещал позаботиться. Они с Жанет всё одно как сестрички… И сдержал обещание — талантище взрастил.
Жерве. Акробатические этюды — восхитительны.
Лисин. Я с вашего позволения допью. Тут всего на один стаканчик… А вы закусывайте, господа, закусывайте… Как бы тяжело людям не было, они хотят получать удовольствия и развлекаться. Так было и будет… Угнетает то, что мы кругом должны — и в гостинице, и в лавках, и в этом трактире… А на войну плевать! Мы будем лечить театром — этим волшебным бальзамом — ваши душевные раны, господа воины, ободрять и вдохновлять. Наконец, просто развлекать. Вы герои, вы это заслужили… За вас, господа!.. Рад был познакомиться, граф… Пора на репетицию… Жду вас вечером на представлении… Счастливо оставаться.

Лисин уходит.

Толстой. Какой хороший человек.
Жерве. Почти всё съел… и выпил.
Толстой. Может всё-таки закажем московского чаю?

Сцена 5
Кабинет. Князь, укутанный в серое одеяло, смотрит в окно.

Меньшиков. Опять дождь… Бесконечные дожди… Земля раскисла… Даже лошадке идти трудно. Еле ноги, бедная, из грязи вытаскивает… В такую погоду нельзя даже думать что-то начинать. А в Петербурге требуют… Оттуда ничего не видно. Никакой грязи. Лишь всякие сплетни… И эти ещё явились — сёстры милосердия, дамы из общества. Что они увидят в Севастополе? Только ужас. Вот и будут писать родным: «Ах, ужас, ужас, ужас!» А родные разнесут по всему Петербургу: «Ах, ужас, ужас, ужас!» А между тем, эта война не лучше и не хуже всякой другой, какие были и какие будут… Досадно, война утихнет, а враньё останется! Враньё проникнет в реляции, в мемуары. В них будут копаться историки. Их будут изучать в военных академиях. А затем будут судить: «Здесь он поступил возмутительно, там — отвратительно! А сделал бы князь Меньшиков вот так и вот так, была бы победа».

В кабинет заходит Сколов.

Меньшиков. Что такое? Я с Вечностью разговариваю, а вы врываетесь… Что это?
Сколов. Сухари, Ваша Светлость… Совершенно гнилые.
Меньшиков. Удружил Горчаков. А мы за это его благодарили, письмо благодарственное отписали… Этим мы кормим солдат? И что, не жалуются?
Сколов. Докладов не было.
Меньшиков. От этого гнилья половина армии в госпиталь, как Бог свят! Кто допустил? Липранди почему не донёс? Почему Вунш сухари гнилые принял?
Сколов. Но других нет, и в ближайшее время не будет. Солдаты съедят. Только не нужно никакой истории поднимать, Ваша Светлость.
Меньшиков. Как не поднимать? Это не сухари, а дизентерия!
Сколов. Ради сохранения дисциплины. Едят, жалоб не заявляют. Голодно солдатам — это да. Но чем голоднее, тем злее. К неприятелю.
Меньшиков. Может, вы и правы… Что ни говорите, всё-таки нужно признать, —удивительное существо — русский солдат.
Сколов. Не желаете ли чаю, Ваша Светлость?
Меньшиков. Чаю?.. Может быть, может быть… Сидишь вот так, в полном одиночестве, и думаешь-думаешь. Зачем ты живёшь на земле? Зачем бременишь её, матушку? Иногда выходит даже страшновато.
Сколов. Страшно? Почему?
Меньшиков. Именно — страшно!.. Это я вам вполне серьёзно говорю, как священнику. Страшно!
Сколов. Ваша Светлость, я ваш адъютант.
Меньшиков. Сидишь вот так один, смотришь в оконце и ждёшь чего-то… Минуту сидишь, две, десять, двадцать и… Батюшки мои!.. Целый час! А потом и другой! И третий! А ты сидишь один… Один… А ведь это что? Это всё равно как в Петропавловской крепости преступники политические сидят. Одиночествуют. Но им есть за что, — они политикой занимались. А я-то за что наказан? Я никакой политикой ни-ни, никогда в жизни. Даже книг запрещённых никогда не любопытствовал!.. Я своему государю верный раб и никаких рассуждений о нём не позволяю. За что же я осуждён?!
Сколов. Я вам всё-таки принесу чаю, Ваша Светлость.

Сцена 6
Проходная комната в таверне. Ночь. В дверь стучат. Появляется Вера со свечой в руках.

Вера. Пётр, это вы? Прекратите ломиться! Весь дом разбудите! Петя!

Открывает дверь. Входит Кирьяков.

Кирьяков. Петю ждали? А это не Петя! Видимо, ваш Петя выполняет долг службы, а Василий счёл долгом вас навестить, Верочка. Цветочек вы наш обворожительный.
Вера. Василий Яковлевич!
Кирьяков. Он самый.
Вера. Простите, Василий Яковлевич, не могу пригласить вас в комнату.
Кирьяков. Почему?
Вера. Потому что… Потому что там дети спят. Они только уснули. Мы их разбудим.
Кирьяков. Непременно разбудим. Мы с вами, Верочка, такие громкие… А зачем нам комната? Можем здесь… Стоп! Дети?! У вас дети?! Ваши дети?
Вера. Вы побледнели. И хмель спал… Дети не мои. Знакомых. Они живут там, возле… Одним словом — слишком близко к бастиону… Вы что-то хотели сказать?
Кирьяков. Именно! Детям не нужно здесь быть! Их надо отправить. Непременно отправить, а не подбрасывать вам. Хороши родители! Кто они такие?
Вера. Это не важно. Вы мне это хотели сказать?
Кирьяков. Да… То есть нет… Будет ли вам меня жаль, как человека? Только как человека, а не как командира Семнадцатой дивизии… Если завтра, например, меня, Василия Яковлевича Кирьякова, убьют нечаянно осколком снаряда? Или шальной пулей из штуцера? Или, например…
Вера. Этого не может быть! Я даже думать о подобном не хочу! Живите! Ваша смерть будет ошибкой для человечества!
Кирьяков. Благодарю! Благодарю, Верочка, за такие искренние слова… Ну, а если не убьют, а так, слегка покалечат? Придёте ли вы меня проведать, когда я, одинокий и всеми забытый, буду лежать в госпитале?
Вера. О-о, непременно, непременно!
Кирьяков. Рад!.. Я вам верю!.. И очень рад!.. Я, само собою, не хочу быть искалеченным. Возьмите эти деньги. Не смущайтесь. Это от чистого сердца. Пойду. Дети. Прощайте.

Расцеловав Вере обе руки, Кирьяков уходит. Появляется Жанет.

Жанет. Я думала землетрясение или бомбёжка. А это ты ножищами своими топаешь. Взглянула на свои часики… Кстати, подарок от одного офицера… Гляжу — только половина седьмого. Ещё так рано… а уже так страшно!.. Бомбёжка — это страшно. Даже если далеко. Ты куда собираешься?
Вера. В госпиталь.
Жанет. Зачем? Это далеко и холодно. А вдруг какое ядро в тебя попадёт?
Вера. Почему в меня? Зачем непременно в меня? Так много места кругом.

Появляется Фелицата Петровна и Лисин.

Фелицата. Что тут происходит? Почему не спите?
Лисин. Девочки, что случилось?
Жанет. Вера в госпиталь собирается. Я её даже бомбёжкой пугала, а ей всё равно. «Уйду, говорит, от вас! Опостылело мне всё!» И как начала ножищами топать!
Вера. Что ты выдумываешь! Красивые аккуратные ножки. Но в госпиталь надо. Сердцем чувствую — надо.
Фелицата. Ты заболела? Или…
Лисин. А что происходит?
Фелицата. Принеси чаю! Видишь, женщины разговаривают.
Вера. Я чувствую, он там… В госпитале… Раненный… Одинокий и беззащитный… А я тут репетирую… А он там кровь свою проливает — за меня, за Отечество.
Жанет. Кто?
Вера. Мичман Жерве! Мой Пётр! Мой Петя… Не могу так больше! Хочу помочь ему! Защитить!
Жанет. Боже мой, вот это любовь!
Лисин. Какая ещё любовь?! У нас столько выступлений запланировано на бастионах! Я даже аванс взял!.. Да и в госпиталь просто так тебя не пустят. Разрешение надо.
Вера. Какое разрешение? От кого?
Лисин. Не знаю… Разрешение… От самого большого начальства.
Вера. Разберусь.

Вера уходит.

Фелицата. Ну, а ты чего стоишь? Чаю принеси… А где аванс?
Лисин. У меня.
Фелицата. Почему в шкатулку не положил?
Лисин. Закрутился, забегался, забыл.
Фелицата. Деньги — в шкатулку!.. Куда пошёл?
Лисин. За деньгами.
Фелицата. Сначала чаю. Халат запахни! И реквизит на место! Меч в сундук верни, полководец.

Лисин уходит.

Жанет. Фелицата Петровна, мне почему-то плакать, мне реветь хочется!
Фелицата. Ну и реви.
Жанет. Правда? Понимаете, я хочу видеть его. Так более нельзя! Я умру от тоски. Что, если он убит?
Фелицата. Убит, так похоронят.
Жанет. И вы даже не спросите — кто он?
Фелицата. Так если убит — чего спрашивать.
Жанет. А может ещё жив?
Фелицата. И кто он?
Жанет. Граф.
Фелицата. Это тот самый, который…
Жанет. Тот самый… Артиллерист… Подпоручик Толстой… Даже часики подарил.
Фелицата. Я их у кривого татарина на рынке видела. На сахар поменяла?
Жанет. И вовсе не на сахар. Это подарок от графа… Фелицата Петровна, голубушка, что же мне делать, если я люблю его!
Фелицата. Вздор.
Жанет. Как хорошо стать графиней. Да ещё по любви. Вам легко говорить. Вы, вероятно, всегда считали любовь глупостью. Вы никогда, должно быть, не были влюблены.
Фелицата. Думаешь, у меня молодости не было?
Жанет. Кого же вы любили? Жуть как интересно.
Фелицата. У моего отца артель была охотников. Пушнину добывали. А я девица видная была, заметная. И влюбился в меня молодой человек, подчинённый родителя моего, скромный, тихий. Книжки читал. А бедный, как церковный мышонок. Меня грамоте учил. Отец узнал, пришёл в крайний гнев, хотел меня поучить… Как я ему руку не вырвала, до сих пор удивляюсь… Прогнал родитель возлюбленного моего и, сверх того, лишил его места… А тот помыкался, помыкался, да с отчаяния и спился. Говорят, по трактирам побирался. А умер в больнице от горячки.
Жанет. И с тех пор вы никогда никого не любили?
Фелицата. Никогда и никого… Хочешь покажу медальон с его портретом? У него были чудные каштановые волосы.

Появляется Лисин.

Лисин. А я? А как же я?
Фелицата. За дверью подслушивал?
Лисин. Неужели я не достоин любви?.. (Передразнивая.) «Никогда и никого»… А я?.. Требую его портрет! Немедленно!
Фелицата. Боже мой, Отелло проснулся… Может, ещё платок Дездемоны? А вот это видел? (Демонстрирует фигу.) Иди спать, рано ещё!.. (К Жанет.) И ты марш в комнату!
Жанет. Я секундочку посижу.
Лисин. Требую показать мне портрет!.. И прошу без рукоприкладства… Фелицата Петровна, в конце концов, мне любопытно. Ну, пожалуйста.
Фелицата. Спать иди! Не позорься перед дочерью.

Фелицата Петровна уводит Лисина.

Жанет. У Верочки — любовь… У Фелицаты Петровны была любовь… А я?.. Нет, я не люблю его… Я не могу любить столичного аристократика, этого миллионера, графа… И, если бы даже полюбила, я никогда не вышла бы за него замуж! Не хочу, чтобы думали, что я вышла замуж из-за денег или для того, чтобы сделаться графиней… Кроме того, разве он способен серьёзно полюбить? Я отправила ему письмо, а он даже не ответил… Или не отправляла.

Появляется Лисин.

Лисин. Мне сейчас Фелицата Петровна сказала, ты с этим графом… С которым давеча познакомились… Ты с ним… Это что ещё за фантазии?.. Ты куда?
Жанет. Спать. Ещё утро не наступило.
Лисин. Говори сейчас же, как ты смела!
Жанет. Боже мой. Папенька, у вас сейчас глаза лопнут от натуги.
Лисин. Вздумал за тобой ухаживать? А если обидит? Или позволит чего лишнего?
Жанет. Я сама знаю, кому и что позволять.
Лисин. Это и пугает… Вот отошлю к тётушке!
Жанет. Никаких тётушек я теперь не боюсь.
Лисин. А чего ты такая смелая? Уж не назначила ли свидание своему графу?
Жанет. Да! Мало того, я гуляла с ним на пристани! И не вижу в этом ничего дурного!
Лисин. Так! На пристани! В общем присутствии! А все подумают, что с моего ведома! Так вот какая у меня дочь!
Жанет. Приятных снов, папенька.

Жанет уходит.

Лисин. Ну, граф, ну, погоди! Теперь одним завтраком не отделаешься!

Сцена 7
Зал в госпитале. Много раненых — кто-то лежит на нарах, кто-то на полу. Появляется Пирогов, несколько сестёр милосердия и группа врачей.

Пирогов. Как в Бахчисарае. Только раненых больше… Никакого порядка… Это что такое, а? Что это такое, я вас спрашиваю?.. Понимаю, не хватает коек. Но можно сделать подстилки и набить их соломой. Всё лучше, чем так… Нет, это никуда не годится! Надо отправлять как можно больше раненых в тыл, если не можем содержать их по-человечески.
Дама 1. Отправляем по мере возможности.
Дама 2. Однако всё время поступают новые… и всё больше и больше.
Пирогов. Знаю, как отправляете! Видел! На лазаретных фурах… Не телеги, а орудия пытки! Соломы хотя бы кинули. Разве можно так с живыми людьми? Половина из них не доедет до места! А кто будет виноват? Врачи! Не госпитальное начальство, не сёстры милосердия, нет! А вы, врачи! Что молчите, господа?
Дама 1. Врачи не виноваты.
Дама 2. Мы так ждали вас. Надеялись, что вы наведёте порядок.
Дама 1. Вы точно вырвете то, что мы не смогли. Им и соломы жалко. А вас боятся — вы можете самому государю на них пожаловаться.
Пирогов. А как продовольствие для раненых?
Дама 1. Крайне бедное. С сентября начали писать бумаги об улучшении довольствия.
Дама 2. Обещали улучшить.
Пирогов. Сейчас ноябрь. И что? Улучшили? Или ждёте?
Дама 1. Ждём… И снова пишем… Почти каждый день пишем.
Пирогов. А пока раненые питаются этим бумажным кормом?
Дама 1. Нет. Сбор средств организовали. Кто деньгами сдаёт, кто продуктами.
Дама 2. Многие свои платья и вещи на питание для них меняют.
Пирогов. А там что такое? Ещё один перевязочный пункт?
Дама 1. Нет, в том доме морг.
Пирогов. Мертвецкая. Оттуда потом куда? На Северную, через бухту?
Дама 2. Там часовня есть. Отпевают. Потом на баркас.
Дама 1. Второй перевязочный пункт в морских казармах сейчас. Очень много раненных.

Появляется Вера.

Вера. Это здесь первый перевязочный пункт?
Пирогов. Вы к раненому офицеру? Какая симпатичная шляпка на столичный манер.
Вера. Благодарю… Нет, я сюда, чтобы… чтобы помогать… Он ещё не ранен, слава Богу… Но если вдруг ранят, то я сразу ему и помогу.
Пирогов. Кому?
Вера. Это не важно. Мы пока не помолвлены.
Пирогов. Так, может, пока дома побудете? Подождёте, а там уж…
Вера. Нет. Не смогу усидеть. Там одни сплошные переживания. А кого-то уже ранили… Сколько их… Вот письмо. Сказали передать главному в госпитале.
Пирогов. «Допускается распоряжением начальника гарнизона города Севастополя… к уходу за ранеными и больными воинами на первом перевязочном пункте…» Подписал генерал-лейтенант Моллер… Так! А вы где-то учились, барышня, уходу за ранеными?
Вера. Я научусь.
Пирогов. Научиться, конечно, можно… Только бы самой не заболеть… Вот местные сёстры милосердия уже приступили к работе. Скоро из столицы приедет целый отряд… А каков ваш род занятий? И как ваше имя?
Вера. Меня зовут Вера. Я служу актрисой в театре Лисина-Устюжанского… Но это сейчас не важно. Стрелять я не умею, как Фелицата Петровна. Но и тяжёлой работы не боюсь, как Жанет.
Пирогов. Это похвально. Вы, Вера, походите тут, понаблюдайте за сёстрами. Впрочем, если не вынесете здешней обстановки и сбежите, я вас осуждать не буду.
Вера. Я вынесу! Я непременно вынесу!
Пирогов. Прекрасно. А мы, в таком случае, осмотрим другие помещения… Вы куда его? На стол? Зачем? Нет, нет, тут ампутации не нужно. Эту ногу можно сохранить… Наложите гипсовую повязку… А этот очень слаб — большая потеря крови… А у тебя что такое, дружище?

Солдат 1 открывает рот и показывает на свою щеку.

Пирогов. Говорить не можешь? Язык распух.
Солдат 2. Это ему пуля в рот попала и в языке застряла. Вот и мычит… А как пел, как пел.
Пирогов. Как же она в рот угодила? Да так ловко.
Солдат 2. Он, ваше благородие, песенник у нас… Шли в атаку, он и запел. А враги, морды такие, нет, чтоб песню хорошую послушать, по нам залп. И ведь до чего вредные, канальи, — убить не убили, а инструмент, так сказать, испортили.
Пирогов. Ничего, поправим инструмент. Будет петь лучше прежнего… Идите в тот зал, к столам, сейчас быстро пулю вытащим… Главное, жив.
Солдат 2. Это точно, ваше благородие… Идём, страдалец.

Солдат уводит своего приятеля.

Пирогов. Что за люди! Что за изумительные солдаты! Да с такими солдатами можно весь мир завоевать!

Сцена 8
Трактир при таверне. Утро. Появляется Жанет.

Жанет. Как это глупо! Неужели он боится, что я скомпрометирую его, испорчу карьеру? И когда он успевает думать об этом? Ему ежеминутно угрожает смерть… А если его в самом деле убьют? Я не переживу!.. А он даже не интересуется моим существованием. Ни разу не прислал денщика узнать, жива ли я!

Входит Толстой.

Толстой. Доброе утро, Жанет. А почему никого нет? Всё съели? (Смеётся.)
Жанет. Здравствуйте, подпоручик. Смешно? Отчего вас долго не было? Были в боях?
Толстой. Был занят службой… В боях тоже участвовал.
Жанет. Вы, верно, хотите сказать — стыдно играть на сцене, когда мы, может быть, готовимся завтра умирать… Но вы напрасно считаете меня пустой девчонкой. Я приехала сюда не ради глупых танцев и веселья.
Толстой. И что вас привело в этот ад?
Жанет. Я хотела встретить вас, граф. И я встретила вас… Отчего вы не пришли к памятнику? Вы получили моё письмо?
Толстой. Я не получал никаких писем.
Жанет (в сторону). Значит, не писала… (К Толстому.) В письме я разъяснила свой взгляд на наши отношения.
Толстой. У нас с вами отношения?!
Жанет. Папенька прав! Я совсем не дорожу своей репутацией… Но если бы я знала, что вы отнесётесь ко мне так…
Толстой. Какая вы странная.
Жанет. Разве я не вижу? Вы будто не рады мне. Оглядываетесь по сторонам, словно боитесь не за мою, а за свою репутацию.
Толстой. Я считаю вас очень хорошей, но… Но, право, я не заслуживаю вашего особого внимания.
Жанет. Если я для вас только знакомая, значит, я ошиблась в вас. Возвратите моё письмо. Оно, вероятно, при вас.
Толстой. Я не получал вашего письма.
Жанет. В таком случае уничтожьте его, когда придёте домой. А теперь прощайте, граф.
Толстой. Прощайте… Понял! Вы роль репетируете? Идеал, созданный по романам, оказывается далёк от идеала?.. Понимаю, сам пишу. На днях закончил небольшой рассказ. Хочу в литературный журнал отправить… Вы ещё так молоды, так мало знаете жизнь, а я её изведал вполне. Но сердцем угадываю, у вас натура глубокая, способная к сильному чувству.
Жанет. Почему вы не хотите, чтобы я была подле вас в минуту опасности? Вы должны сказать мне, где будете завтра — я приду туда. Ведь ходят матросские жены с Корабельной на бастионы к своим мужьям.
Толстой. Ваши сравнения поражают. Я не матрос, да и вы не моя жена.
Жанет. Скажите, случалось ли вам встречать женщину или девушку без предрассудков?
Толстой. То есть как?
Жанет. А так — без предрассудков.
Толстой. Предрассудки бывают разные. Я в предчувствие верю. Оно меня никогда не обманывало.
Жанет. И я верю. Вот сейчас предчувствую, мне вскоре суждено испытать нечто весьма важное в моей жизни… Хотя всё важное уже в прошлом, а в будущем лишь скучное прозябание.
Толстой. Возможно ли в ваши годы так мрачно смотреть на жизнь?.. Однако, кажется, я это у кого-то читал. Только там юноша. Молодой офицер. Не у Пушкина ли? Может, у Лермонтова?

Входит Сколов.

Сколов. А, подпоручик. Вы себе что заказали?.. Голубушка, принеси-ка мне… (Жанет убегает). Не понял.
Толстой. Это не обслуга. Это актриса местного театра.
Сколов. Простите, граф, не хотел помешать вашему свиданию.
Толстой. Никакого свидания. Просто беседовали. Даже не успел ничего заказать.
Сколов. Сейчас исправим… Эй, есть кто живой?..

Появляется заспанный человек в опрятном переднике.

Сколов. Принеси-ка нам чаю, закуски и бутылочку винца.
Толстой. Я по утрам не пью.
Сколов. Для вас чай с баранками… Ну, что у вас на четвёртом бастионе?
Толстой. Ничего… Прежде была грязь, а теперь несколько дней то снег, то мороз. Вчера на бастион опять явился перебежчик. Жаловался, у них, мол, плохо кормят, от стужи деваться некуда.
Сколов. Да, много положат они здесь своих костей, прежде чем получат Севастополь!
Толстой. Думаете, возьмут? Я даже мысли не допускаю.
Сколов. И я не допускаю, но вот… Почти свежий номер газеты… Хорошо господам патриотам кричать там, сидя в Петербурге… Кстати, расскажу курьёз о симферопольских феях. Князь Виктор сам лично выпрашивал, чтобы Светлейший позволил выдать экипажи для доставки нескольких птичек сюда. И представляете…
Толстой. Не надо. Не хочу об этом слушать.
Сколов. Вот и Светлейший сначала упрямился, а потом согласился. Ибо даже на войне необходимо некоторое развлечение… А кстати, видели когда-нибудь прежнюю любовницу графа Татищева?
Толстой. Нет, не видел. Я несколько отстал от петербургских сплетен.
Сколов. Ах, это целая история… А знаете, теперь с графом находится какая-то дама или девица. Она живёт в гостинице возле порта. Говорят, иногда даже выходит обедать в общий зал… У графа отличный вкус на эти вещи. Говорят, девчонка прелесть. Но скоро ему надоест, помяните моё слово. И тогда её можно забрать себе.
Толстой. Ну, прекратите, прекратите. Мне, право, неприятно.

Человек в фартуке приносит еду, расставляет на столе, уходит.

Толстой. Как странно устроена натура человеческая. На Кавказе дал себе клятву навсегда отказаться от распутства, жить одними чистыми помыслами и довольствоваться платонической любовью… А затем пирушки, которые непременно заканчиваются оргией.
Сколов. А на утро голова трещит.
Толстой. Точно! И даже не сразу вспомнишь, что было ночью. А вспомнишь, так лучше бы и не вспоминал. Стыдно!
Сколов. Точно! За это непременно надо выпить! Подставляйте чашку! Успеете ещё чаем обпиться… Если на бастионе не убьют… Никак не могу привыкнуть к местному вину.
Толстой. Что с вами? Вы плачете?
Сколов. Нет. Это так… Знаете, у нас катавасия начинается. Слышали, Светлейшему велено подать в отставку? А на его место — Горчаков.
Толстой. Теперь пойдёт потеха. Ваш Меньшиков был хорош, но Горчаков во всей красе показал себя на Дунае! Воображаю, что он здесь натворит!
Сколов. Официально это никому неизвестно. Это я вам по секрету. Меньшиков получил от наследника весьма гневный рескрипт. А старик хворает, но бодрится, мол, ничего не случилось. Но видно, опечален и ждёт своей участи… А вместе с ним и я… Вот думаю, остаться здесь или в Петербург убраться?

Сцена 9
Кабинет. Нахимов и Стеценко смотрят на Тотлебена, который ходит по кабинету.

Тотлебен. Безобразие! Что это такое? Это есть полнейший абсурд! Это ложь!
Стеценко. Первый раз в таком состоянии вижу. Кто его так?
Нахимов. Перебежчики.
Тотлебен. Все их тоннели разрушены! Сто двадцать взрывов! Их план провалился! А они говорят… Это ложь! Ложь! Невозможно!
Нахимов. Эдуард Иванович, вы успокойтесь. Присядьте.
Тотлебен. Только вчера был на этом самом бастионе… И смею доложить, нашёл в таком точно виде, как третьего дня, когда мы взорвали там горн… Я ещё в ноябре распорядился заложить там колодцы, в глинистом слое. А затем французы начали вести свои работы. Я это предвидел.
Нахимов. Я вообще склонен полагать, наступление противника на правом фланге приостановлено именно вашими минными работами.
Тотлебен. Но перебежчики говорят… А зачем им лгать? Я не понимаю. Ищу объяснения и не нахожу.
Стеценко. А что, если они ведут свои ходы под вашими тоннелями, а?
Тотлебен. Контрмины под нами? Нет, невозможно, по причине скалистого грунта. Я лично в том убедился. Хотя история минного искусства знает такие случаи, когда… Но даже на той глубине, — в шесть-семь футов, — должен сказать, это очень тяжёлая работа. Люди задыхаются. Там мало воздуху, даже свечей зажигать нельзя. Работают в полной темноте. Очень мешают грунтовые воды. Всё это есть минусы. Но в минном искусстве мы побеждаем.
Нахимов. Ваши успехи, Эдуард Иванович, очевидны. Но отчего перебежчики докладывают о контрминах? О подготовке к взрыву четвёртого бастиона?
Тотлебен. Не знаю.
Стеценко. Говорят, должны ожидать со дня на день.
Нахимов. А если допустить, что они идут под нашим нижним ярусом?
Тотлебен. В шести разных местах делали колодцы… Если только французы не имеют каких-нибудь новых сверлильных машин… Но мы бы заметили, услышали.
Стеценко. Подтверждаю. Ночные охотники несколько раз к ним в траншеи ходили. Ничего подозрительного… Может, где в другом месте?
Тотлебен. Думаю, они свои усилия направят на Малахов. Именно он есть ключ наших укреплений. Если возьмут Малахов, оборона города рухнет.
Нахимов. Так-с… Рухнет… Допустим.
Тотлебен. Вспомните! Французы раз за разом атаковали четвёртый. Чем мы их остановили?
Стеценко. Возвели две батареи вправо и влево от бастиона. Тридцать орудий справа, тридцать слева. Перекрёстный огонь.
Тотлебен. Противник выдохся, потерял энергию — вот что сделали эти батареи. Они вынуждены были уйти под землю со своими минами. Мы им навстречу контрмины… Малахов надо защитить по этой же системе, Павел Степанович.
Нахимов. Сколько орудий? Каких калибров?
Тотлебен. Больших. Шестьдесят.
Стеценко. И где на Малахове поставить ещё шестьдесят?
Тотлебен. Не на Малахове, нет! Малахов — в центре; справа и слева — третьего и второго нумера бастионы и промежуточные между ними… Вот этот участок и требует безотлагательного усиления огня.
Нахимов. Вполне допустимо.
Тотлебен. И нужен перекрёстный огонь! В нём нуждается бывший наш Камчатский люнет, как… как пьяница в чарке водки. Именно! Около него большие силы французов… Получается, на Корабельной надобно устроить батареи на тридцать орудий, а также справа от Малахова, позади оборонительной линии, вот в этом месте. Видите, отлогость спускается в Докову балку? Тут тоже можно установить батареи на тридцать орудий.
Нахимов. Это что же? Ещё шестьдесят большого калибра? Откуда их взять?
Тотлебен. Снять кое-что с бастионов. И немедленно переходить к контрминной системе! Она понадобится позже.
Нахимов. Бог даст, ваш инженерный гений в очередной раз спасёт Севастополь. Всё, что вы сказали, немедленно доложу графу.
Стеценко. А что касается перебежчиков, — в ставке дознаются до истины. Есть специалисты.
Нахимов. Сто двадцать большого калибра для Малахова…
Стеценко. Графа удар хватит.
Нахимов. Разберёмся.

Сцена 10
Зал в госпитале. Вокруг операционных столов стоят врачи и медсёстры. Непрерывно проводятся операции. Пациент за пациентом, словно на заводском конвейере. Пирогов сидит за небольшим столиком, пьёт из кружки горячий чай, греет руки, периодически растирает уставшее лицо.

Пирогов. Меньшиков был скуп. Но при нём хоть что-то делалось. Теперь единственный, кто может тут всё поправить, это Тотлебен. Но как все против него интригуют… И полнейшая бестолковщина.

Пирогов трёт себе виски. Входит Стеценко.

Стеценко. Что мне здесь делать, доктор?
Пирогов. Вы кто?
Стеценко. Дежурный офицер.
Пирогов. Делайте что хотите! Видите, какая каша?.. (Замечает стоящего в углу Николку.) Эй, ты чего там прячешься? Что у тебя? А, понятно, в ладони застряла… Офицер, подержите-ка мне этого молодца. Прямо здесь починим. Фельдшер, давай его к столу, чтоб докторов ерундой не отвлекать… Этого без хлороформа. Нет времени.

Стеценко и фельдшер усаживают Николку возле стола. Мальчик кричит и барахтается.

Пирогов. Молчи! Не то всю руку отрежу!
Николка. Ваше благородие! Явите божескую милость! Ваше благородие!
Пирогов. Всё! Перевязывайте… Потуже, братец, потуже вяжи!.. Сестрица, протри стол. А то мы немного его кровью… А этого куда несёте? Зачем сюда? Не видите? Этого в Гущин дом!.. Офицер, хотите чаю?
Стеценко. Нет, благодарю. Много раненых?
Пирогов. Даже передохнуть некогда. Пока семьсот, а до ночи будет втрое… Может слыхали, какие потери у французов?
Стеценко. Говорят, тысяч двенадцать.
Пирогов. Не может быть!
Стеценко. За что купил, за то продаю. Одно верно, много офицеров у них ранено. Даже племянник Пелисье, это точно знаю, — сам отправлял его на Северную.
Пирогов. Вы были при отбитии штурма? Расскажите.
Стеценко. Утром встал злой как чёрт, — всю ночь дьявольски зубы болели. Горнист докладывает, что рота готова, а я только заснул. Ах ты, думаю, шут тебя дери! Говорю, пусть фельдфебель ведёт роту на Малахов, а я догоню. Только умылся, оделся, чаю хотел выпить — вдруг слышу: страшная пальба и общая тревога. Схватил саблю и роту догонять. Подбегаю к кургану, а подступы французские стрелки заняли. И как стали осыпать меня пулями. А роты моей и не видно… Никак заснул?.. Господин Пирогов… Господин Пирогов… Умаялся.

Стеценко накрывает плечи Пирогова шинелью. Тот просыпается.

Пирогов. Я не сплю. Я вас слушаю, слушаю.
Стеценко. Догнал роту у самой башни. Стали на свои места по брустверам. Вдруг со стороны неприятеля — тишина, и у нас также… Думаю, вот он — штурм. Сейчас будет. Гляжу, идут. Как только подошли на дистанцию, мои ребята так зачастили из ружей, что это не ружейный огонь, а какая-то барабанная дробь. Затем орудия подключились. Дым такой, что наугад стреляли. А когда прояснилось — смотрим: перед бастионом поле всё пестреет от французских синих плащей. Многие ещё шевелятся, ползают, скатываются под гору… После штурма два егеря Казанского полка ходили с водой поить раненых французов. С убитых офицеров прихватили револьверы да сумки. Вот, подарили.
Пирогов. Странная вещь война. Сколько противоречивого в человеческой натуре она выявляет… А с зубами не затягивайте. Вам бы в Симферополь в госпиталь на пару деньков. Хотя, скажу, по совести, лучше в столицу.
Стеценко. Да я и сам вижу, что у вас ужасный сумбур. Отчего это?
Пирогов. Э, батюшка, долго рассказывать! Поверьте, руки опускаются! Вот тут, в четырнадцатой палате, лежит один прекурьёзный генерал. Совсем не признаёт медицины, а занял целую палату… Сейчас к нему… А вы располагайтесь тут. Здесь публика хорошая, всё больше ваши флотские, славный народ!

Пирогов заходит в палату. На кровати лежит Кирьяков.

Кирьяков. Ну, господин медик, как поживают ваши больные? Многих сегодня отправили к праотцам? Что вы не отвечаете? Это невежливо!
Пирогов. Извините, немного устал. Как вы себя чувствуете?
Кирьяков. Вы знаете, что такое ваши госпитали? Это преддверия к погосту! Моё мнение, русского солдата надо лечить по-русски — хреном да квасом и солью.
Пирогов. И это иногда помогает, ваше превосходительство.
Кирьяков. То-то! Суворов вашего брата на порог не пускал, а ведь бивал французов так, как теперь не бьют! А у нас что? У солдата прыщ на носу — в госпиталь. А ваш брат и рад прописать ему хинину пополам с мукой, а половину денег себе в карман. Ловкачи! Знаю я вас, не оправдывайтесь! Вот мой штаб-доктор, он лучше всех вас знает, кому что нужно. А вы все дрянь! Не обижайтесь, я о вас не говорю.
Пирогов. Меня тоже выводит из себя — эта тупая, косная, въевшаяся в плоть и кровь недобросовестность военных чиновников.
Кирьяков. Это кто вам позволил о военных, да в таких выражениях?!
Пирогов. Доподлинно знаю, в Херсоне сёстры Крестовоздвиженской общины так взялись за аптекаря военного госпиталя, что довели дело до судебного следствия. А тот из боязни суда застрелился.
Кирьяков. Ай да молодцы, сестрички! Аптекаря застрелили! Вот это милосердие!
Пирогов. В том, что среди чиновников всех ведомств, и среди военных тоже, так много казнокрадов и вообще воров и мерзавцев, в этом виновато воспитание в школах. Кого готовят в них? Специалистов, и только! Но не граждан своей Родины — вот в чём корень всех зол! До общественных интересов никому, в сущности, и дела нет… Если бы не мы, частные врачи, да наши сестрички милосердия, дай им Бог здоровья, то больные и раненые хлебали бы вместо супа помои и лежали бы не на матрацах, а в грязи, как свиньи!.. Разве я мог предположить, что им придётся здесь даже кухарками быть? А вот пришлось… Да что здесь! В Петербурге лет десять назад вознамерился очистить от скверны второй военный госпиталь… Целое море пришлось тогда взбаламутить!.. Представляете, там аптекарь отпускал больным вместо хины — бычью желчь, а вместо рыбьего жиру, — какое-то китовое или моржовое сало, отчего больных выворачивало наизнанку… А скученность была непостижимая — по сто человек на палату, рассчитанную на двадцать! Бинтов не стирали! И смертность невероятная для мирного времени. Однако кого-нибудь это беспокоило? Никого! А ведь инспектировали даже высочайшие особы, сам покойный Николай Павлович. И все находили госпиталь в превосходном состоянии… И каково было мне пойти против общего мнения? Но я дал бой! Вот было крику! Нашли даже во мне «помрачение ума». Ещё немного, и запрятали бы в жёлтый дом!.. Несмотря на всё это, я там всё-таки победил… Там осилил, а здесь бессилен. И чем дальше, тем лучше это вижу… Да вы и сами, наверно… Заснул… Ну, отдыхайте, ваше превосходительство. Отдыхайте. Поправляйтесь.

Пирогов выходит в зал госпиталя. Доктора, медсёстры и Стеценко сидят и стоят полукругом возле стола, пьют чай.

Стеценко. Может чаю, Николай Иванович?
Пирогов. Благодарю… Вы посмотрите вокруг… Больных и раненых как сельдей в бочке… И что мы с вами, штатские люди, можем сделать, когда сам генерал-штаб-доктор от всего этого хаоса в восторге? (Передразнивая Кирьякова.) «Он лучше всех вас знает, кому что нужно»… Нет, плохо у нас воспитывают людей, которым потом бразды вверяют и судьбы народа… Признаюсь, на днях начал серьёзно думать об отъезде. Хватит! Поработал, надо дать место другим… Пускай они попробуют, — может, им будет больше удачи, чем мне.
Стеценко. Николай Иванович, это вы серьёзно говорите?
Пирогов. Вполне… Колит мой всё не проходит. А вдруг тиф привяжется?.. Да и дома всё не слава Богу — жена с моими ребятками не ладит, дескать, мачеха… Я не для того ехал в Севастополь, чтобы ноги, руки резать. Этого добра я переделал на своем веку достаточно… Хотя отлично сознавал, что здесь встречу, но всё-таки надеялся… Не дают! Везде только и натыкаешься, что… А так нельзя! Да и устал я, если откровенно. Устал.
Дама 1. Николай Иванович, вы наша защита тут, вами и держимся все.
Дама 2. А без вас что же мы будем такое? Вы же наше начальство.
Вера. Если в самом деле уедете, то этот отряд штатских врачей неминуемо выживут из госпиталя, чтоб под ногами не мешались.
Пирогов. Может тогда они задумаются — отчего уехал из Севастополя академик Пирогов?

Сцена 11
На бастионе. Солдаты, матросы, горожане-добровольцы спешно восстанавливают бастион. Жерве и ещё несколько офицеров помогают им. Появляется Лисин.

Жерве. Давайте, братцы, поднатужимся! К утру надо успеть!.. А, господин Лисин! Рад видеть вас! Пришли помочь?
Лисин. Так точно, Пётр Любимович!.. Верочка очень беспокоилась. Почудилось ей, что вы ранены. Так переволновалась, бедняжка. Побежала в госпиталь. Слава Богу, вы здесь.
Жерве. Только-только атаку отбили. Шибко они нас. Но мы тоже им. Верно, ребята?
Матрос. Верно, ваше благородие. Надолго запомнят.
Жерве. Решили с нашими молодцами в рукопашную. Не тут-то было! То, что для них тяжкий труд и страх Небесный, для русских штыков — потеха. Верно говорю?
Матрос. Так точно, ваше благородие. Вы сами саблей горазды махать! От вашего смеха да от свиста сабельки французы врассыпную! Да что французы, мы сами чуть в портки не наделали, когда такого демона, прости Господи, увидели. Вот что значит флотские офицеры!
Жерве. Да полно врать-то! И вовсе не смеялся.
Матрос. Вот истинный крест! Все видели! Такой жути нагнали!
Жерве. Ничего не помню. Видать сильно испугался… Так что передайте Верочке — жив-здоров. Будет время, обязательно навещу.
Лисин. Она теперь в основном в госпитале — сёстрам милосердия помогает. После репетиций или выступлений сразу туда бежит.
Жерве. Найду… Нет, нет, господин артист, это брёвнышко одному не следует поднимать — надорвётесь. Давайте помогу. Вот туда его.
Лисин. А где я могу вашего приятеля найти — подпоручика Толстого? Сказали, где-то здесь должен быть.
Жерве. Он на четвёртом. Зачем он вам?
Лисин. Жанет навыдумывала всякого. Я ему гадостей наговорил. Хочу извиниться.
Жерве. Понятно. С такими задорными дочками вам, наверно, тяжело?
Лисин. Без них тяжело… Ой, спину заломило.
Жерве. Передохните… Вот смотрю я на них, — грязные, голодные, уставшие до невозможности, но живут, работают, шутят… С такими не боязно ходить в атаку. Вот кто не подведёт и не предаст… Господи, как я люблю их!
Лисин. Люди разные. Есть хорошие, есть негодяи.
Жерве. Хороших больше. По крайней мере, негодяев я встречал значительно реже… Россия вообще родина парадоксов. То, что её губит, иногда её спасает.
Лисин. Это как?
Жерве. Куда ни ткнись — дефицит всего. Ибо воруют. Много воруют. Дельцы разные да казнокрады… Говорят, дошло до того, что зимой главнокомандующий армии Меньшиков готов был сдать Севастополь. Пороха осталось на несколько дней. Даже в столицу сообщил. Прошёл месяц — пороха так и не подвезли. Затем ещё один месяц. Но город держится, гарнизон воюет. Как так?
Лисин. Как так?
Жерве. А вот так. То, что нам не подвозят — возьмём у врага. Надоело ждать, начали у французов и англичан припасы отбирать. Кинули клич. Добровольцев, то есть охотников идти в самое пекло, на удивление, изрядное количество оказалось. Даже жребий тянули… Ночные охотники… Сам несколько раз с ними ходил. Наши ловкачи появляются внезапно в их траншеях, выводят из строя пушки, берут оружие, порох, боеприпасы, еду, одеяла. Всё то, что может пригодиться. Иногда пленных… А у соседей, говорят, на особо важные вылазки женщина охотников водит. И не просто женщина, богатырка какая-то. Если видят её, даже не сопротивляются, сами всё отдают.
Лисин. А звать её как?
Жерве. Никто не знает. С такой и разговаривать, наверно, опасно. Но это не байки. Я сам её один раз видел, правда, со спины… И плечи, и бёдра монументальны… Скала!
Лисин. Боже мой… Скала… Вот и ответ… Вот куда она по ночам иногда исчезает… А я хотел сцену ревности устроить. Бог уберёг.
Жерве. Извините, не расслышал.
Лисин. Так где мне подпоручика Толстого сыскать?
Жерве. Держите курс вон на ту балку, только не высовывайтесь… Затем… Видите большой камень?.. От него вправо, а затем — в траншею. А там спросите… Главное, к неприятелю не выйти… Всего хорошего. Верочке — поклон.
Лисин. Непременно.

Жерве уходит. Лисин идёт по траншее, стараясь не мешать работающим. Навстречу — Толстой.

Толстой. Вы? Какими судьбами? Опять на меня кричать будете?
Лисин. Боже мой, Лев Николаевич! Вы весь в крови! Вам немедленно надо в госпиталь!
Толстой. Не беспокойтесь, это не моя.
Лисин. Позвольте я вас провожу. Вы еле стоите.
Толстой. Устал. Смертельно устал… Но всё ещё жив. А они… Я за ними приглядывал, чтобы вовремя помочь… Не успел… На них весь удар пришёлся. Больше половины орудий уже подбито было.
Лисин. Вы присядьте. Отдохните. Позвольте я вас почищу.
Толстой. Нет. Если присяду, сразу засну. Домой не дойду. У Жерве здесь блиндаж.
Лисин. Я только что с ним разговаривал. Он где-то здесь. Его блиндаж там.
Толстой. Вы не обижайтесь на меня. Жанет хорошая. Я даже в мыслях не обидел её.
Лисин. Полно, полно, граф. Это я виноват, поверил её детским фантазиям и нагрубил вам. Простите меня.
Толстой. Она славная. Но такая юная.
Лисин. Обопритесь на меня. Идёмте, идёмте.
Толстой. А затем этот взрыв. Пороховой погреб. Вздыбленная земля!.. Я со своими людьми, без приказа, — к ним!.. Из двадцати двух орудий двадцать засыпало землёй… Вместе с людьми… Из ста с лишком человек, бывших на бастионе, уцелели только шесть, включая контуженного начальника артиллерии дистанции Ергомышева… А сверху какие-то комочки падают, какие-то клочья коричневого цвета… И нестерпимо пахнет палёным.
Лисин. Ужас!
Толстой. Мы ещё на полпути, но слышу, как Ергомышев: «К орудиям!» И эти пять человек, оставшиеся в живых, спотыкаясь о глыбы земли, ядра, куски лафетов, трупы товарищей, идут к двум уцелевшим орудиям, чтобы продолжать стрельбу… «Французы идут! Французы!» — кричит солдатик, почти мальчик. А мы ещё далеко! Слишком далеко!.. Когда добежали, французы уже одно орудие захватили. Мы их — долой!.. А Ергомышев на последнем издыхании, лежит, воздух глотает. Меня увидел: «Что же резервы? Где же они!» А я вру умирающему: «Идут резервы, идут!» Ненавижу себя за это!.. А он как закричит: «В штыки, ребята! Коли их, мать перемать, размать!» А я ему: «А ругаться вы так и не научились». «Ничего, говорит, у архангела Михаила пару уроков возьму. Должно быть, не откажет». Хотел ещё что-то сказать, но умер.
Лисин. Ещё немного… Какой вы тяжёлый… Ребята, кто-нибудь позовите фельдшера и мичмана Жерве!
Толстой. Раньше я говорил: «Бог знает, что делает». Всегда покорялся Его воле. Но теперь… Вы сами видели эти стонущие и кричащие поля раненных! Если Он знает, что делает, это очень плохо, а если не знает — разве Он бог?.. С каждым днём, на бастионе, я удаляюсь от Него. Он становится мне чужим. Иногда я подозреваю в Нём врага.
Лисин. Не надо! Не надо так говорить! Это от усталости! Всё наладится.

Сцена 12
На бастионе. Нахимов и Жерве стоят возле одной из батарей. Рядом матрос.

Матрос. Маркела!

Стоящие пригибаются к земле.

Матрос. Не наша! Армейская!.. Берегись, наша!

Неподалёку раздаётся взрыв.

Матрос. Вот дура шальная, всего землёй забросала!
Нахимов. Что, брат, Синоп забыл?
Матрос. Как можно забыть, Павел Степанович! Чай, и теперь ещё у турка почёсывается!
Нахимов. Молодец, брат. Ну что твоё орудие?
Матрос. Ничего, слава Богу, Павел Степанович. Ребята исправно бьют.
Нахимов. Гляжу, теперь на бастионе порядок. Блиндажи для всех сделали, и всем хорошо. А ещё вижу, что для черноморца ничего невозможного нет!.. Что с вами, мичман? Не случилось ли чего дома, а? Письмо получили?
Жерве. Нет, письма не получал, а вот… предчувствие дурное, Павел Степаныч. Может вам в штаб отбыть?
Нахимов. Так-с! Предчувствие… Это почему в штаб?
Жерве. Да вот… вчера за ужином… красное вино вы пролили.
Нахимов. Вот оно что!
Жерве. И получился на скатерти крест. Скверная примета.
Нахимов. И охота вам в приметы верить? Пустяки, вздор!.. Вы слышали: «Кто потерял мужество, тот потерял всё». Золотые слова! Уж если Тотлебена от ранения не уберегли, то обо мне что и говорить… Пустяки!

Над головами пролетает ядро. Затем раздаётся взрыв.

Нахимов. Вот видите, нам уже посылают приветствие!.. Куда-то туда зарылась… И Бог с ней! (К матросу.) Дай-ка, братец, трубу. (Смотрит в амбразуру.) Подвинулись за сутки… Шустро к Малахову копают… Как раньше к четвёртому…А Тотлебен был прав.

Свист пули, она ударяется в земляной мешок амбразурной щели.

Нахимов. Рядом с локтем. Каковы, а? Сегодня метко стреляют, канальи!
Матрос. Убьют, Павел Степаныч! Сойдите с бруствера, ради Бога!
Нахимов. Не всякая пуля в лоб, братец.

Нахимов снова подвигается к амбразуре, и тут же опрокидывается назад от прямого попадания пули в лицо.

Сцена 13
Окрестности Севастополя. Остатки разрушенного дома. Рядом — разбитый лафет. Появляется Лисин с котомкой через плечо и дедуся с вещмешком за плечами.

Лисин. Дедусь, присядем. Отдохни. Попей водички.
Дедуся. Отчего не испить?
Лисин передаёт флягу деду, тот делает пару глотков.
Дедуся. Благодарствую.
Лисин. Гляжу, не сильно-то и устал.
Дедуся. Так я солдат Суворова. Мы с Александр Василичем и не такие переходы делали.
Лисин. Выучка.
Дедуся. А то! Мы ребята двужильные. Если бы Суворов приказал, мы не только через Альпы, мы бы Небеса товось — штурмом!
Лисин. Я вместе с другими молил Небо даровать милосердие. Но всё превратилось в насмешку — Он отдал Севастополь врагам!.. Небеса штурмом… Я мечтал умереть не здесь и не так. Он больше не любит мечтателей.
Дедуся. Ты, милок, не кручинься. Нас-то с тобой они не победили. Мы им ещё гостинец товось… Я неспешно пойду. А ты посиди, поговори с Ним, да и догоняй. Устроим им театру с фейерверком.
Лисин. Без малого год оборонялись. Сколько героев в землю. И вдруг непобедимый гарнизон пал. Нет, даже не пал. Скомандовали — общее отступление. И наши сапёры взрывают остатки наших бастионов.
Дедуся. Мы с тобой гражданские, нам приказ об отступлении — тьфу! Мы с тобой наступать будем… Я пошёл. Догоняй.

Дедуся уходит.

Лисин. Как вступил на сцену ни с чем, так и схожу с неё без всего. Хотя, если подумать, — разница огромна. Вступил молодым, с надеждами, мало заботясь о будущем и совсем не думая о старости. Для юноши нужда нипочём. Смотрит на неё с насмешкой, в полной уверенности восторжествовать над ней. А старик может упасть от одного взгляда нужды. Нет ничего хуже, обиднее, как сознание своей немощи. Беспомощный младенец кричит о своей проблеме, настойчиво призывает помочь ему. А старики молча терпят, тихонько глотая слёзы, стараясь быть незаметными, чтобы никого не раздражать своим присутствием. Берегите своих стариков… Однако, какая бричка. Никак останавливается? Кто это? Рукой машет. Какой-то мой знакомец?

Входит Толстой.

Толстой. Я кричу, машу, а вы и не видите. Здравствуйте, Иван Викторович.
Лисин. Слух и зрение постепенно покидают меня самым бессовестным образом. Какими судьбами, господин подпоручик? Я думал вы по понтонному мосточку, поджав хвост…
Толстой. Поверьте, я плакал, когда увидал Севастополь в пламени и французские знамёна на моём бастионе.
Лисин. Верю.
Толстой. А сейчас отправлен в Петербург с донесением о последних событиях.
Лисин. Кажется, наступило время библейских испытаний. После увиденного здесь, надо бы придумать другие молитвы. Но боюсь, я не способен, да и недостоин. А вот вы сможете… Гомер и Шекспир говорили про любовь, про славу, про страдания. А литература и театр нашего века есть только бесконечная повесть «Тщеславие». Тщеславие, тщеславие и ещё раз тщеславие. Везде этот порок… Голубчик, Лев Николаевич, измените это! Вы молоды. Вам это по силам. Вы образованы. Есть проблески литературного таланта. Читал ваш очерк. Много слов, но со временем это пройдёт. Вам надо развивать литературный дар. И побольше драматизму. Долой пресное бытописательство! Дайте масштаб! Дайте миру героя! А лучше целую плеяду героев! В истории нашего Отечества их с лихвой! Оглянитесь вокруг! История творится на наших глазах, вы непосредственный её участник! Пишите, граф, пишите!..
Толстой. А где ваш театр? Где Жанет, где Вера, где Фелицата Петровна?
Лисин. Покинули меня… Дайте слово офицера. Если будете писать мемуары, не упоминайте обо мне — будто меня никогда и не было. Слово?
Толстой. Слово офицера!.. И куда вы теперь?
Лисин. Туда. Я полюбил этот город, полюбил его храбрых горожан. Хочу расширить свою театральную деятельность. Первый в мире патриотический театр-варьете! Единственное представление! Спешите видеть! Билеты в кассе! Мои девочки не оценили мой порыв. Для людей и для Бога я, видимо, умер, а мёртвые могут не подчиняться заповедям.
Толстой. О чём вы говорите?
Лисин. Секрет жизни — в смерти. Иногда не важно, как ты жил, главное — ради чего ты умер. В этот момент смолкают все, кто за тобой присматривал — и ангелы, и демоны… Они ждут твоего решения. Все их усилия — твоё рождение, твоё взросление, обучение, радости, печали, любовь, ненависть, болезни, страхи — всё только ради этого момента… Всего один момент… Вся твоя жизнь — ради этого… Экзамен… Именно ради этого и приходят в жестокий мир… Парадокс. Противоречие… К чему была эта бойня? Почему продолжается эта война?
Толстой. Я думал о подобном: и на Кавказе, и здесь.
Лисин. И как успехи?
Толстой. Думаю.
Лисин. Эти ваши раздумья, Лев Николаевич, надобно в художественные образы да на бумагу океаном смыслов. И назвать соответственно, например, «Война в миру». Не смею вас более задерживать. Да и мне пора. Воин Суворова ждёт. Пойду догонять… И всё же… Граф, как это понимать? Год! Почти целый год — кровь, страдания, лишения… И всё зря?! Просто отдали?
Толстой. Думаю, не зря, Иван Викторович.
Лисин. Помилуйте! Мы проиграли! Сокрушительно!
Толстой. Они тоже понесли ужасающие потери. У них больше не будет соблазна продолжать. Ни сил, ни желания. Они увидели то, чего не ожидали. Силу духа русского народа.
Лисин. Сколько можно им наш дух демонстрировать? А они всё не понимают и не понимают, всё нападают и нападают. Из века в век… Пора ставить точку. Пора и мне совершить свой подвиг… Решил стать последним защитником Севастополя! (Приоткрывает котомку, демонстрирует её содержимое.) Мой реквизит для выступления.
Толстой. Что это вы удумали? Что в бутылях?
Лисин. Нитроглицерин! Взорву их! Сегодня французы будут давать свои водевили на костях наших героев!
Толстой. Вы с ума сошли! Иван Викторович, остановитесь! Это бессмысленное самоубийство! Вы погубите и себя, и невинных людей!

Появляются Жанет, Вера и Фелицата Петровна, которая тащит телегу, нагруженную скарбом.

Фелицата. Вот ты где! А мы обыскались. В Бахчисарай пора. Нас там в госпитале ждут. Аванс за семь выступлений.
Лисин. Девочки мои! Птенчики мои! Прощайте! О, как жесток мир! Я ухожу, чтобы…
Фелицата. Никак не уймётся.
Жанет. Опять французов взрывать?
Вера. Сколько можно!
Лисин. Прощайте, граф! Передайте потомкам…

Фелицата подходит к Лисину, бьёт его кулаком по макушке, при этом аккуратно придерживает котомку. Лисин охает и мешком оседает на землю. Фелицата снимает с его плеча сумку, передаёт Жанет.

Фелицата. Спрячь в телегу. Всё-таки денег стоит… Граф, не сочти за труд, помоги погрузить. Неудобно одной. Ты за руки, я за ноги. На раз-два.

Ошарашенный Толстой кивает. Забрасывают бесчувственное тело Лисина на телегу.

Фелицата. Девочки, прощайтесь с графом.
Вера. Прощайте, граф. Было приятно познакомиться.
Жанет. Не обижайтесь. Я всё равно вас очень-очень люблю. Прощайте.
Фелицата. Ну, будь весел, граф. Пойдём мы.

Фелицата, взявшись за оглобли, катит телегу. Девушки семенят за ней. Маленький театр уходит.

Толстой. И вам того же!

Поворачивается и уходит в противоположную сторону.

Занавес.
Москва, ноябрь 2025 года