Пьеса основана на реальных событиях, произошедших на СВО,
и в городе «N», которого война не коснулась.
Имена, фамилии изменены, совпадения случайны.

«Война, как точка отсчета иного, осознанного взгляда на ценность человеческой жизни»

Надежда Самородина г. Новосибирск, 2025

Солнце светит всем одинаково.

Драма.

Персонажи:
Ирина Дмитриевна Неугодова. Нейрохирург. 35-40 лет.
Геннадий Андреевич Неугодов. (Позывной — Крокодил). Нейрохирург, супруг Ирины. 35-40 лет.
Юрий Павлович Горячев. Нейрохирург. Пластический хирург. Друг Неугодовых, однокурсник. 35-40 лет.
Наташа Горячева. Супруга Юрия. 35-40 лет, выглядит моложе, ухоженная, стильная.
Таня Ивашова. Медсестра. 20 -25лет.
Ксения. (Позывной — Медуза). Медсестра из Донецка.
Петрович. (Позывной — Петрович). Реаниматолог.
Дарья, мама Ирины.
Дмитрий Степанович, отец Ирины.
Баба Надя. Бабушка Ирины.
Любовь Борисовна, мама Геннадия.
Маруся. Раненная девочка.
Ваня. Сын Неугодовых. 3-5 лет
Ольга Викторовна. Пациентка клиники пластической хирургии. Постоянная.
Легионер. Военнопленный.
Военный, Саша.
Борис. (Позывной – Жгут). Хирург.
Сергей. (Позывной – Ливер). Хирург.
Массовка: медсестры, санитары, друзья, родственники.

Действие 1.

Время действия: середина мая, 2022-го года. Полдень.
Место действия: городская клиническая больница, отделение нейрохирургии.
Ординаторская. Четыре стола, на одном столе раскрытый ноутбук. Новенькие стулья приставлены к каждому столу. Диван, старый холодильник, рядом кулер. У стены еще один, совсем старый стол, на котором: микроволновка, чайник, кружки разнокалиберные, чай в пакетиках, кофе растворимый. На полу банка трехлитровая, старая ваза для цветов. В стороне, перед окном, раздвинутая ширма. Она просвечивает на просвете окна. За ширмой стул, на нем ветровка Геннадия Неугодова.
В ординаторскую входят: Геннадий Неугодов и его мама, Любовь Борисовна.
Достала из сумочки носовой платок, тщательно вытирает руки.

Л.Б. – Сынок, Ира, несомненно, хорошая жена, если ты ее выбрал, но ведь вы живете уже столько лет, а где ваши дети? Она же больна, видимо, она не сможет родить.
Геннадий. (Проходит за ширму). – Мама, не начинай, Ира вполне здорова. (Достает бумажник из пиджака, висящего на спинке стула.)
Л.Б. – Откуда ты знаешь, она врач, она может и договориться, что анализы хорошие… Геннадий!? Ты, что, деньги держишь прямо здесь?
Геннадий. – Что? А? Просто забыл.
Л.Б. – Разве так можно? А, вдруг, кто-нибудь чужой зайдет? …Так ты мне не ответил?
Геннадий. – Ира никогда не обманывает, да и зачем?
Л.Б. – Чтобы тебя, дурачок, удержать. Женщины такие бывают хитрые. Нет, тебе надо было жениться на другой. На, более, молодой. Чтобы детей могла родить. Ире уже сколько?
Геннадий. – Тебе столько хватит? (Дает ей деньги.)
Л.Б. – Пока хватит. (Прячет деньги в сумочку и снова вытирает руки.) Сынок, присмотрись. Вот девушка, медсестра, Таня, кажется. Ведь хорошая девушка, вежливая. Всегда проводит, чаю предложит или что-нибудь. А эта — твоя. Все на бегу, все на бегу. Вей-ветерок!
Геннадий. – Мама, мы в клинике работаем. В нейрохирургии. Ира, отличный хирург. У нее здесь нет времени на реверансы с тобой.
Л.Б. – Ой, у нее и дома их нет. (Убирает платок в сумочку.)
Геннадий. – Мама!
Л.Б. – Бумажник забрал?
Геннадий. – Вот, забрал.
Л.Б. – Не оставляй здесь, мало ли… Нет, не так я представляла себе твою семью. Ира тебе не пара. Вот, совсем не пара. Простовата она для нас. Ты же из старинной династии врачей. Николай Глассон был твоим прапрадедом! А он, между прочим, был первым, старшим, тогда это так называлось, первым, старшим врачом Симбирской губернской земской больницы! И он дружил с семьей самого Ульянова – Ленина Владимира Ильича. Это потом уже потомки его по всей России разъехались. И, даже во Франции живут, тоже хирурги. И ты бы мог в Париже оперировать, и почему — против? Не понимаю я тебя.
Геннадий. – Мама, я это слышу с пеленок.
Л.Б. – Хорошее о своей семье можно слушать постоянно. Нет, я бы на твоем месте, обратила бы внимание на Таню.
Геннадий. — Так Таня — медсестра, она еще проще. Она тоже не впишется в твою династию.
Л.Б. – Зато молодая, ее еще можно воспитать.
Геннадий. – А воспитывать будешь ты?
Л.Б. – А, хоть бы и я. Тебя же воспитала.
Геннадий. – Мам, мне пора. У меня операция.
Л.Б. – Что, опять не будет времени навестить мать?
Геннадий. – В воскресенье обязательно заеду. Что тебе купить?
Л.Б. – Я подумаю. Может, чего-нибудь вкусненького? А, и я тут собралась на курорт, в санаторий, ноги отекают.
Геннадий. – Очень хорошо. В смысле, что в санаторий собралась. Ты мне потом скажи, я все оплачу. Мам, мне действительно, пора. Давай я тебя немного провожу…
Л.Б. – Не обязательно, можешь и не провожать.
Геннадий. – И не надо обижаться.
Л.Б. – Я тебе что, девочка? В моем возрасте уже не обижаются, но, оскорбляются.
Геннадий. – Ну, прости.
Л.Б. – То-то же… Пойдем уже…

Выводит маму из ординаторской. Звуки операционных аппаратов.

Юрий. (В дверях ординаторской). – Спасибо, (читает на бейджике) Таня, дальше я сам. Я еще помню, как здесь все устроено. Даже, и кофе, и чай где знаю, спасибо, что проводили. Неугодову скажите, что Горячев пришел, он в курсе.

Проходит в ординаторскую, в руках у него букет цветов и пакет.

Юрий. (Коротко осмотрелся). – Ничего не поменялось.

Поднял с пола вазу, поставил ее на стол Ирины, вставил цветы, налил из кулера воду в кружку, налил в вазу. Достал из пакета коньяк, поставил рядом с цветами, рядом положил шоколадку. Заглянул в холодильник.

Юрий. – Да-а, будто вчера отсюда ушел. (Слышит голос Ирины, прячется за ширму.)
Ирина. (В дверях). – Таня, поставь больному, этому… ай, забыла, фамилия, не выговоришь… Короче, ты поняла, дедуле из 28-ой, его сегодня привезли… В общем, посмотри в истории болезни, я там все распечатала. И запиши его на КТ. А! И еще, вызови флеболога, пусть запишет на УЗИ, вены посмотрит… Как бы тромбы не полетели… Ты чего рассеянная такая?
Таня. – Все нормально.
Ирина. – Пожалуйста, повнимательнее… (Входит в ординаторскую. Не находит Горячева. Выглядывает снова в двери.) Таня, а где он? Тут нет никого.
Таня. – Там был. Я его лично проводила.
Ирина. – Странно… (Увидела за ширмой Горячева.) Все, иди Танюша.

Подходит к букету, расправила цветы. Пошла к столику, включила чайник, бросила пакет чая в кружку. Чайник зашумел. Взяла шоколад, села за компьютер. Сзади потихоньку подошел Горячев, резко схватил ее за плечи. Ирина не испугалась.

Ирина. – Горячев, ты забыл? Ширма просвечивает.
Юрий. – Бли-и-ин, забыл! Увы! Сюрприз не получился.
Ирина. – Не получился.
Юрий. – А я ведь старался. Я всегда старался, всегда хотел…
Ирина. – Да-а? Чего?
Юрий. – Произвести на тебя впечатление.
Ирина. – Так ты и производил.
Юрий. – А замуж то за Неугодова вышла…
Ирина. – Юра, ты чего?
Юрий. – Банально. Зависть.
Ирина. – Я, Юра, против мезальянсов.
Юрий. – Бред.
Ирина. – Ты, сынок профессора, главврача шикарной клиники пластической хирургии, красавец! Когда я копейки считала на бутерброд, ты по клубам с такими же, как ты, рассекал. Представь меня рядом тогда? Тебе самому то не смешно? Да и как я, деревенская девчонка, могла с твоими красавицами сравниться?
Юрий. – А-а! Все-таки замечала меня?!
Ирина. – Трудно было не заметить.
Юрий. – А может я тогда специально так себя вел, чтобы ты внимание обратила? А ты взяла и Генку выбрала. (С грузинским акцентом.) Обидно, знаете ли! (Ирина смеется.) Нет, ты чего смеешься? Я ведь серьезно. Нет, действительно, почему? На него же без слез не взглянуть было…
Ирина. – Ты, правда, хочешь знать?
Юрий. (Серьезно). – Хочу.
Ирина. – Боюсь, загрустишь.
Юрий. – Куда уж больше!
Ирина. – Ну, держись, сынок профессорский…
Юрий. – Колись, отличница…
Ирина. — Помнишь, мы тогда в клинике, уже на пятом курсе, а Гене, ему одному, представляешь, уже оперировать разрешили.
Юрий. – Ну да, он же уже тогда в светилы светил!
Ирина. – Причем здесь это?
Юрий. – Ладно, продолжай, интересно же, чем он тебя поразил? Тощий, хлипкий, занудный…
Ирина. – Дурак ты, Юрка. Причем здесь это. Ты руки его видел?
Юрий. – С чего бы мне на руки его смотреть?
Ирина. — Вот. А я увидела. Ладно, тут и руки даже не причем. Отточенность его работы, вот, что поразило. Вот смотри, удаление аппендикса – простейшая операция, несложная для любого хирурга, даже начинающего. А Гена, он, словно виртуоз… И шов получился маленьким, и аккуратным, и вся операция длилась считанные минуты… Ни лишнего движения, ни неуверенного нажима скальпеля, ни разу не замешкался, не замер в раздумье. Я тогда, как завороженная смотрела на его руки. Да у него не руки, а точные механизмы какие то, безошибочные. Знаешь, и до сих пор… Чего смеешься? И потом, Гена, прекрасный муж. Верный и заботливый. …Да-да, именно такой.
Юрий. – Очень поэтично…
Ирина. – Да иди ты…
Юрий. – Нет, а что? Ты, часом, стихи не пишешь?
Ирина. – Что, задело? А, вот не будешь больше…
Юрий. — Ладно, не обижайся. А где сам то маэстро твой?
Ирина. – Я выходила из операционной, он уже заканчивал. Почти. Хочешь посмотреть? У нас там для студентов окно сделали.
Юрий. – Только, если ты этого хочешь?
Ирина. – Не хочешь, не надо…
Юрий. – Иринка, ты чего? Ладно, пойдем, посмотрим на твоего виртуоза. Нет, как можно было влюбиться в такого ботàна? Всё, молчу-молчу. В конце концов, он в мои мозги скоро полезет.
Ирина. – Знаешь, вот не смешно… Гена, прекрасный нейрохирург. Ведь и ты к нему пришел.
Юрий. — Эх, Ирка, Ирка, упустил я тебя… Нет, конечно, как я могу соперничать с такими руками? У меня же не такие… (Крутит руками, шевелит пальцами.) А ответь, зачем вы с ним на войнушку собрались?
Ирина. – Вот, всё тебе интересно?
Юрий. – Не помню, чтобы Генка патриотизмом страдал.
Ирина. — Пусть Гена сам тебе скажет, это его идея, а я, как верная жена, за мужем. (Уходят.)
Юрий. (На ходу). – Впечатляет. Вот бы декабризм, да снова в тренд! А? А то свадьбу сыграли, а дальше, каждый сам по себе. Не жизнь, а эсэмизм какой-то. В смысле, все отношения по эсэмэскам… Нет, у вас то с Геной все как у людей, все как положено! Все вместе, все рядышком, да?
Ирина. – Горячев, ты достал, как был балабошка, так и остался!
Юрий. – Нет, я разве не прав? Сама же говорила… (Уходят.)

Всё та же ординаторская. Энергично входит Геннадий Неугодов со снимками в руке. На ходу говорит по мобильному. Следом входит, Таня, медсестра.

Геннадий. — Я не могу задерживаться, понимаете? …П-п-послушайте меня, я обязан прибыть в госпиталь через неделю. У меня контракт. …И у Ирины контракт. Поймите, мы теперь военные врачи. Мы не принадлежим своим «хотелкам». …Вы думаете, что вы предлагаете!? Вас не менее недели надо готовить к операции! И еще не известно, достаточно ли будет этой недели? Нет, вы не представляете, это не прыщик вырезать, это по-зво-ноч-ник. А после операции? Я обязан, как хирург, как лечащий врач, находиться рядом, а я уеду. И что? Кто ответственность будет нести? …Я с огромным уважением отношусь к вашему супругу, но я рисковать вашим здоровьем не имею права. Простите. До свидания. Привет, супругу. (Бросает мобильный на стол.)
Таня. — Геннадий Андреевич, там больному из 8 палаты совсем плохо. Плачет, просит укол поставить, больно ему. Говорит, горит у него всё внутри, что даже и не поймет, в каком месте. И соседи его жалуются, что мол стонет, кричит…
Геннадий. — Так поставь.
Таня. — На него уже лимит закончился.
Геннадий. — А родственники? Ты говорила им?
Таня. — Говорила.
Геннадий. — И?
Таня. — Они давно не приходили.
Геннадий. — Понятно. Возьми из лимита Лобецкой.
Таня. — А потом?
Геннадий. — Я разберусь. Отметок пока никаких не делай… Иди ко мне.

Таня быстро подскакивает, виснет у него на шее.

Таня. – Я так соскучилась, когда мы уже снова встретимся.
Геннадий. – Так вот же, неделя еще не прошла… У ты какая, Таня, Танечка, Танюша… Думаю, завтра встретимся… (Целуются. Гена увлекает ее за ширму. Садится на стул, усаживает на колени.)
Таня. – Не боишься? Вдруг твоя войдет?
Геннадий. – И, что ты будешь делать?
Таня. – Я так люблю тебя, так люблю!
Геннадий. – Ну-ну, так я и поверил?
Таня. – А я докажу тебе.
Геннадий. – Интересно, что же ты взамен хочешь? А?

Входят Ирина и Юрий Горячев. Ирина смотрит на возню за ширмой, остолбенела.

Таня. – А вот увидишь, я покажу, как люблю… (Целуются. Смеются.) Я так скучаю по тебе… Гена, ну зачем ты уезжаешь? А я как же? Как я без тебя?

Горячев быстро, прижав палец к губам своим, обхватив Ирину, силой уводит за дверь.

Юрий. – Тихо Ира, тихо… Ты ничего не видела, слышишь, ничего не видела.
Ирина. – Как же? А там? Там Гена. Он, он… Он там с кем?! А? Пока я где-то, он…? … А, он там… Там же Таня? Он там с ней… Боже, стыдно то как… Позор то какой…
Юрий. (Обнимает Ирину). – Тихо, тихо… Ничего не случилось, слышишь, ничего не было.
Ирина. (Отталкивает Горячева). – Как же не было, когда вот же, на моих глазах, мой Гена? А я? Я же верила, я ему, как себе верила, я даже ни на секундочку, ни разу в нем не усомнилась, как же так? За что он так со мной? А? И тебе нахвалила жизнь нашу с ним, а он вон, как… Господи, стыдно то как… Тут… Вот здесь, за моей спиной… Гос-по-ди-и… Какая я дура! Я ведь дура, да? Со мной, вот так вот можно, да?
Юрий. – Давай уйдем отсюда. Вдруг, выйдут… Не надо, чтобы теперь они тебя увидели, поверь мне, лучше не надо… (Отводит в сторону.)
Ирина. – Юра, а ты тоже так можешь? Да? Ты ведь тоже такой же? А? С ножиком в кармане? Чтобы р-раз, и сразу в сердце, да?
Юрий. – Я-то тут при чем?
Ирина. – Вы все тут не при чем. (Согнулась.) Господи, что ж больно то так, аж в животе все свело, черт, (задыхается) не подходи. Стой там, я сказала… Сейчас пройдет… Сейчас, сейчас… Не бойся, сцен не будет. Не дождется… Никто ничего не дождется, (снимает халат, смяла в руках) еще не родился тот мужик, из-за которого я с ума двинусь, (всовывает комок из халата в руки Юрию) вот, держи… Короче, вы теперь тут сами, ладно, без меня… Сами теперь, сами… (Убегает.)
Юрий. – Вот черт… Ох-хо-хо, вот тебе и ботан… Дебил ты, Неугодов, ох и дебил… Вот же я влип… (Отбросил халат. Открывает дверь, входит в ординаторскую.)

В ординаторской Геннадий уже сидит за компьютером, впечатывает назначения. Рядом скромно стоит, Таня. Все выглядит так, будто две минуты назад ничего и не происходило.

Юрий. – Фантастика! Как у вас тут все по-домашнему… Мило, в общем. Там, Ира, кстати, ушла, у нее что-то случилось что ли, я не понял. Думаю, сама тебе сообщит…
Геннадий. – Горячев, присядь, я сейчас закончу. (Стукнул по клавиатуре.) Вот так. Отлично. Ох-хо-хо… Таня, смотри, я все назначения впечатал. В твоем компе все отразится. Пожалуйста, будь внимательнее. Там, кое-каких препаратов нет, так ты к старшей сходи, я распоряжение дам. Пусть не жадничает.
Таня. – Да она всегда так, будто это ее личное.
Геннадий. — А вот за этим, за этим всем к начмеду. Заявка? Вот она… Я ей отправлю, а ты сходи, или нет, пусть старшая идет. Она умеет просить, то что нужно. Ну, всё, иди Танюша, работай.
Таня. – Так мне, как быть?
Геннадий. – Я тебе сообщу. Иди… (Настойчиво.) Таня!
Таня. – Ухожу, ухожу… (Юрию.) До свидания.
Юрий. – Я не прощаюсь. Вам еще придется за мной присматривать…
Таня. – Значит, присмотрим.

Вильнув бедром и фыркнув, Таня вышла.

Юрий. (Проводил взглядом Таню). – Ух, огонь! Твоя?
Геннадий. – В смысле?
Юрий. – Без смыслов. Зачем тебе это? У тебя же Ирка. Что может быть лучше?
Геннадий. – Знаю.
Юрий. – Тогда, зачем?
Геннадий. – Так заметно?!
Юрий. – По тебе – нет. Неугодов, ты, как был тихий камень, таким и кажешься. А вот по девочке этой? У ней же все (делает знак, обводя лицо) на мордочке. Да и во всём… Она же плывет вся… И, что они в тебе находят?!
Геннадий. (Усмехнулся). – Это ненадолго. Она в старшие хочет.
Юрий. – Какой ты жестокий, гражданин доктор. И, циничный.
Геннадий. – Брось. Тебе ли говорить?
Юрий. – Не боишься, если Ирина узнает?
Геннадий. (Резко). – Ты сейчас про что?
Юрий. – Я? Ладно, живи, как знаешь.
Геннадий. – Не понял?
Юрий. – Проехали. …Я про твое решение ехать на СВО. К тебе же здесь очередь на операцию, люди по полгода ждут.
Геннадий. – А там? Там, что? Не люди? Может, спасу кого?
Юрий. – А здесь?
Геннадий. – Здесь? Здесь всё скучно. Сыть, муть. Все так капризно, так сыто и весело, будто ничего не происходит… Так мило, аж противно. Я думаю, тем ребятам, которые там, я нужнее, вернее не я, кому я нужен по большому счету, мои умения. Я тут рассматривал фотографии мальчишек, которых уже нет. И, что-то мне так защемило. И еще музыка какая-то звучала, красивая, проникающая какая-то… И я, как осознание чего-то, понял, что их ведь нет. Буквально вчера – были, а сегодня уже нет. Навсегда – нет. Так явно. И, что они уже никогда не услышат, и эту проникающую музыку, и не погуляют по набережной с девчонками… Мороженого не поедят… А мы, мы тут живем, хорошо так живем, деньги с Иркой копим, клинику свою хотим. Такая вот мечта. У нас есть мечты, а у них больше нет. А ведь они тоже мечтали о чем-то… Их нет, нет, чтобы мы с Иркой мечту свою что ли воплотили? Ничего так себе, цена?! Как-то всё это безнравственно, что ли… Да-да, именно, безнравственно… Короче, не хочу и не стану объяснять. Понимай, как знаешь.
Юрий. – Ладно, маэстро, прости. Честно, не хотел обидеть.
Геннадий. – Какие обиды? Детский сад… Давай лучше о тебе.
Юрий. – А, что обо мне? Моё досье у тебя. Читал?
Геннадий. – Чтиво, так себе…
Юрий. — Финала то нет.
Геннадий. — Горячев, ты взрослый мужик, сам нейрохирургом был, ты чего думал?
Юрий. – А ты, что думаешь?
Геннадий. (Достает снимки). – Я вижу, пока, первичную стадию глиомы. Кстати, Ира согласна со мной. А она, как диагност, впереди планеты всей… Распространений нет… Доступ есть. Я удалю опухоль, делать будем стереотаксическим методом. Смотри, опухоль не большая… При других показателях, она бы уже подкосила тебя изрядно, а так… Что сейчас то говорить? Гистология все скажет. Вещи с собой? Надеюсь, остальное не надо объяснять, типа, не есть, не пить много…
Юрий. — Вещи супруга принесет. (Входит Наталья, жена Юрия.) А! Вот и она. Вот, Наташа, Гена говорит, а он у нас светило в нейрохирургии, что ничего серьезного. Так, прыщ на голове. Сегодня вырежут, а через недельку домой. Да ведь, Ген?
Геннадий. (Подыгрывает). — Ну да, операция легкая, поверхностная, правда побрить немного придется, красоту подпортить. Переживешь же?
Юрий. – Думаю, переживу.
Наташа. — Ну вот. А мы перепугались. Он в обмороки падает, а мы не знаем, что и думать? Мне надо в Швецию лететь, там же у нас филиал нашей клиники… Санкции эти. Нет, нас там пока не закрыли, но мало ли что. И здесь? И Юра заболел. Кто оперировать будет? Где я пластического хирурга найду? А у нас очередь… Нет, это же хорошо, что ничего серьезного. Полежишь денька три, и домой. Да ведь? Или прямо неделю надо?
Геннадий. — Ну, как пойдет, не знаю, это же все-таки голова, возможно и дольше реабилитация.
Наташа. — Юра! У нас в плане, знаешь, сколько операций!?
Юрий. — Завтра к тебе в клинику придет Натан Ефимович. (Геннадию.) Натанчика помнишь?
Геннадий. – Еще бы! Кто не знает Натанчика, великий пластический хирург! Дамы его обожают.
Юрий. – Слышала! Вот он и возьмет всех твоих красавиц.
Наташа. — А он хороший?
Юрий. — Он очень хороший. Он специализацию в Калифорнии проходил. Считай, что клиника станет, почти, голливудской. Так всем и говори, мол, хирург саму Деми Мур оперировал, и Одри Хепберн, тоже.
Геннадий. – Одри, вообще то, умерла давно.
Юрий. – Эти девочки (показывает пальцами кавычки) не знают об этом? А вот имя у них на слуху.
Наташа. — Ну, если в самой Калифорнии и, если саму Деми Мур, тогда ладно, пусть приходит. Только ведь у нас график плотный. Он, молодой? Выдержит?
Юрий. — И молодой, и красивый. Шикарный. Ты таких ведь любишь?
Наташа. — Юра, я ведь просила, мы ведь договорились?!
Юрий. (Удивленно, наигранно). – О чем, дорогая? …Ладно. (Геннадию.) Пойдемте доктор.
Наташа. (Нетерпеливо). – Юра, мне с тобой поговорить надо. У меня уже завтра самолет. Ты не обидишься? … И, это… Я хочу в Швеции задержаться, мне надо и себя в порядок привести.
Юрий. – Можешь там и остаться. Я не обижусь.
Наташа. – А клиника?
Юрий. – Я разберусь. Доктор, я хочу в свою палату.
Геннадий. — Пойдем, я, кстати, тебе палату vip организовал.
Наташа. – Вот. Вот это очень хорошо…
Юрий. (Геннадию). – Да, что ты!? Вот, спасибо! А на ключ от всех я смогу там закрыться?
Наташа. – А клиника в Швеции?
Юрий. – Думаю, ты там с Дитрихом… Справитесь, короче.
Геннадий. (На выходе, с пониманием). – Vip палата у нас, № 6, символично, правда ведь?
Юрий. – Я уже хочу туда. Ведите меня, доктор…
Геннадий. — Да, и там можно закрыться… Сейчас Таня нам все покажет. (Уходят.)
Наташа. — А я? Меня то! (Вспомнила про пакет в своей руке.) Юра, вещи то, вещи возьми… (Выбегает следом.)

Вечер того же дня. Дом родителей Ирины. Дарья, мама Иры, читает поваренную книгу, что-то помешивает в кастрюле. В соседней комнате слышно, что включен телевизор. Транслируется информационная программа «60 минут». Узнаваем голос тележурналистки, Ольги Скабеевой, комментирующей происходящее на СВО. Тихо входит Ирина. Дарья пугается от неожиданности, роняет книгу.

Дарья. – Тьфу, Ирка, напугала зараза. Чего крадешься то, …как, не знаю, кто? (Подняла книгу.)
Ирина. – Привет, мам…
Дарья. – Чего не предупредила-то? Или случилось чего? (Закрыла кастрюлю.) Вот, оладушки. Папка наш попросил. Да чего встала то столбом? Говори.
Ирина. – Случилось…

Ирина прошла, бросила на стол сумку, села.

Дарья. – Господи, да что у вас там может случиться? Живете, работаете, уважение от всех получаете… А? Чего там?
Ирина. – Гена.
Дарья. – Что? Неужели? Заболел. Вечно так с докторами, других лечат, а сами потом кувырк, и померли. А ты? Чего бледная такая? Давай, хоть чаю с дороги, ужин после. Ты сама за рулем? (Ира утвердительно кивает. Дарья разливает чай в бокалы.) Ох, сама. Ты ж водишь то, не умеешь ведь… А, что резко так, хоть бы позвонила… Сегодня, что? Четверг. Ну, говори уж, что с Геной? Сейчас столько вирусов летает, а в больничке их и подавно… Так вы ж врачи сами, как упустили? Ты то, куда смотрела? Главное, чтобы не рак.
Ирина. – Мам, всё банальнее, у него другая болезнь. Молодая и красивая.
Дарья. – Чего!? Ишь ты! Здоров, значит! Сильно, однако, здоров…Тихий-тихий, а всё туда же… А ты, куда глядела? Как допустила такое? За космы бы ее! Оттаскала, как следует! Фигурально, конечно. А то ишь, куда вздумала, в семью чужую лезть?
Ирина. – Да не умею я за космы, мам… Ты бы смогла?
Дарья. – Смогла, не смогла, не знаю… Сейчас бы смогла. Ты чай то пей, доча. Давай, и я с тобой… (Нарочито отвлеклась на книгу.) А я тут хочу отцу нашему, чего-нибудь вкусного приготовить, вот, изучаю.
Ирина. – Нашла?
Дарья. – Ай, у нас и продуктов таких нет, непонятно много. Книга то старинная. Картошечки нажарю с грибами, вот и все радости. (Смеется, стукнула по книге.) Знаешь, как называли? Скоблянка, по-русски! Ай, да поскоблить жареную картошку со сковороды всегда вкусно. Да ведь? Ты в детстве очень любила… Ладно, что я? Говори, кто такая то? Знаешь? Разлучница, кто?
Ирина. – Танька Ивашова.
Дарья. – Это, что ли тетки, Марфы, внучка?! …Вот зараза. Вот, и мать у ней гулящая была. Таньку, непонятно до сих пор, от кого родила. Родила, матери бросила, и поминай, как звали. Нет, это ж надо? Ты ее и в больницу вашу устроила после колледжа, и общежитие ей выхлопотали, а она решила и мужа у тебя отнять? Вот, ушлая! Я Марфе то расскажу, та ей быстро в мозг залезет. Не вправит, так палкой вобьет. У той разговор короткий. И что, серьезно у них?
Ирина. – Не знаю. Я только сегодня узнала. Увидела их. Случайно. И сразу, и уехала. Не могу… Мам, что делать то? Господи, стыдно-то как!
Дарья. – Ты чего, доча, чего? Тебе-то чего стыдиться? Дожили! Мужики гуляют, а жене стыдно! Это у них зенки от стыда ослепнуть должны, а тебе-то чего стыдиться?! Ты, что ли украла чего, или загуляла?!
Ирина. – Ты так думаешь?
Дарья. – Да конечно! (Обнимает дочку.) Ох, милая ты моя, что ж ты у меня такая неразумная выросла? В головы чужие смотришь, а в своей не можешь по полкам все расставить. Ну-ка, глянь на меня? Вот, глазоньки твои умные, ясные, …разберешься. …Постой, а ты, часом, не беременна?
Ирина. – Да вроде нет…
Дарья. – Ну-ка, ну-ка… (Рассматривает дочь со всех сторон.) Да нет, я никогда не ошибаюсь. 26 лет в акушерстве, ни разу не обманулась… Ирка! Ты, доча, беременна. Точно-точно. Это ж сколько лет ждали? Дождались! Это ж счастье какое! Так! Надо тест на беременность купить.
Ирина. – А у вас есть в аптеке?
Дарья. – Ой, если мы в деревне, то и тестов нам не надо? Есть, конечно. Ты надолго?
Ирина. – Я отгулы взяла, короче, до понедельника с вами побуду.
Дарья. – А Гена знает, где ты?
Ирина. – Я ему написала.
Дарья. – Что написала?
Ирина. – Что к вам поехала, попрощаться.
Дарья. – Так он не знает, что ты знаешь?
Ирина. – Нет.
Дарья. – А может и хорошо, что не знает. Оно и само все утрясется. Он, как узнает, что ребенок будет, так и штаны свои застегнет на все замочки. Ох, Ирка, они, мужики, они все такие. Глаз да глаз за ними… Да-а-а. Ой, а чего это ты вдруг сказала, попрощаться? Это, чего ты там надумала? Попрощаться она приехала! Зачем это, попрощаться?
Ирина. – Мы не хотели говорить, ну уж коли так случилось… В общем, мы с Геной контракт заключили. На СВО мы… Там хирурги очень нужны.
Дарья. (Присела). – Вы с ума что ли сдурели? (Кричит.) Дима! Отец! А ну-ка сюда-ка скорей! (Вбегает Дмитрий Степанович.) Ты послушай, послушай Дмитрий Степанович, что твоя дочь с мужем удумали!?
Дмитрий. – Тьфу, черт, напугала… Доча, здравствуй милая, а где Гена?
Дарья. – Ты скажи, скажи папке, куда это вы с Геной контракт заключили?
Дмитрий. – А то я не знаю, куда нынче контракты заключают! …Молодцы! Вот, молодцы. А я все думаю, чего это вы в городе, в благодати вашей сидите, когда там от вас пользы то больше будет. Там, судя по информации, очень жарко. Парни наши гибнут. Они ж не подготовлены совсем. И командиры пороха не нюхали. В началах войн всегда так, пока воевать научатся… Беда. Сам в чеченскую попал. Так наши командиры уже с опытом афганским были, потому мы все и живые вышли. А в Афгане, рассказывали, ужас, что поначалу было.
Дарья. – Так и они в начало едут. Там по медицине в первую очередь, говорят. Пишут же в интернете, что за убитого врача им там, чуть ли не ордена дают. Не пущу. Тем более, ты беременная. Гена, пусть, твой «хоть на к черту на рога», а тебе там делать нечего. Тебе ребенка носить. (Дмитрию.) И ты, тоже мне, отец называешься!? Нет, чтобы отговорить, а ты, чуть ли не благословляешь! Поди лучше с глаз моих… (Села. Заплакала.)
Дмитрий. – Нет, а что я такого сказал?
Ирина. – Мам, ты чего, мам, мы же не в красную зону, даже не в желтую…
Дарья. – А ты почем знаешь, какого цвета зона ваша будет? Вы же контракт. Военнообязанные. А там, куда прикажут… Или я не права? Отец, ты хоть скажи… Чего молчишь? …Вот посидите тут и подумайте. Пойду я в аптеку схожу. (Берет сумку, собирается на выход.)
Дмитрий. – Это да. Что-то вы погорячились. (Дарье.) А в аптеку зачем?
Дарья. – Надо. (Уходит.)
Дмитрий. – Ну, надо, так надо… (Ирине.) А ты и впрямь беременна? Дочь, я тебя спрашиваю?
Ирина. – Это мама так решила, а я ничего еще не знаю.
Дмитрий. – Мама никогда не ошибается. Все об этом знают. Радость то какая! Ты, давай, внука нам, пацан нужен. Хотя, мы и девочке рады будем. Ты, вон у нас какая! Мать, знаешь, как гордится тобой! Вот, не знаешь. А я-то вижу. А Гена, Гена то чего не приехал? Или так занят? Ох, он и рад то поди, что отцом станет? Я, помню, от радости всю зарплату пропил. Не, не один, конечно, на работе всех угощал. Всё депо гуляло.
Ирина. – Он завтра Юру Горячева оперирует. Помнишь его? Ну, мы же сюда почти всем курсом приезжали, помнишь? У него еще автомобиль такой, большой, американский. Ты даже поездил на нем…
Дмитрий. – А, Юрку?! Как же? Забудешь его? Ох и дерзкий парень был, ох и дерзкий, все на тебя пялился.
Ирина. – Да ну, так вот и пялился?
Дмитрий. – Он то думал не видит никто, а я все замечал. Да-а, красавец, но дерзкий. А, что с ним?
Ирина. – Опухоль в голове. (Видит, что отец заволновался.) Но! Еще непонятно, может просто, может и не рак… Веселится пока. Я его перед отъездом видела.
Дмитрий. – Да поди подрался с кем, ему и прилетело. С него станется. Или не то?
Ирина. – Вот Гена и узнает завтра.
Дмитрий. — Это хорошо, что он не унывает, может и пронесет. Так Гена, значит, еще и не знает, что отцом будет?
Ирина. – Пап, вот чего ты, а? Еще ничего не ясно, это мамины фантазии… Короче, пойду я до бабы Нади дойду.
Дмитрий. – Так и я с тобой.
Ирина. – А тебе зачем?
Дмитрий. – Травки возьму. Да не для себя, Зорьке нашей заварю. Она, как отелилась, так нелады у неё. Ветеринар и уколы ставил, а не помогает. А травки бабули нашей всегда помогают.
Ирина. – Надо же, как народная медицина выросла.
Дмитрий. – А вот зря иронию включила, раньше у нас ветеринара только по телевизору и видели, так всех травами и лечили… Жалко Зорьку, еще ж не старая.
Ирина. – Ладно, пойдем, по дороге расскажешь, чего с коровой нашей…

За столом сидит баба Надя, перебирает травы. Собрала большой пучок, отложила в сторону. Не слышно, сзади, входят Ира с отцом.

Баба Надя. (Не оборачиваясь). – Ирка, ты что ли?
Ирина. – Я, бабуля, я это.
Баба Надя. – Отец твой пусть траву берет, вот, я уже приготовила. И уходит пусть. Слышь, Дмитрий Степанович?
Дмитрий. – И, откуда знаешь? Я ведь не говорил.
Баба Надя. – Вся деревня знает, что Зорька твоя болеет.
Дмитрий. – Да? А я подумал, что ты это… Типа, ведь, ясновидящая…
Баба Надя. – Иди уже, а то плохо корове твоей. У зоотехника угля возьми, в пойло насыплешь. Вот, эту траву ей заваришь, а на закате в воду налей и напои. И с утра дай. Она спать будет, так не пугайтесь. Три дня будете поить, понял? Отравилась корова твоя. Сеном купленным. Что там в сене, чем опылили траву, не знаю, только не покупай больше. Совсем обленились, нет бы самим косить. Вот и получил. Всё, иди.
Дмитрий. – Да, как же так? Многие же покупали, и ничего.
Баба Надя. – Да может, когда поля опыляли, по краю и на покос попало. А, может, и специально. Может, конкуренты.
Дмитрий. – Вот тебе и рыночная экономика. Раньше такого не было.
Баба Надя. – Что хотели, то и получили.
Дмитрий. – Я, что ли хотел? Я, что ли хотел, чтобы у меня, или у соседей скот погибал? Или, это я всякую дрянь на поля завез, чтобы урожай ядами спасать надо было?
Баба Надя. – Не ты, конечно. Лично, не ты. Только, и ты должен знать, что земли твои, наши, изводить будут. Найдутся завистники. Или дураки. Во все века они были. И никуда не делись, как видишь.
Дмитрий. – Золотая у меня теща! Вот, все знает. …И, что делать?
Баба Надя. – Не молчать, и не прощать. Продавцу сена скажи. Пусть тоже на ус мотает.
Дмитрий. (На выходе.) – Спасибо тебе, вот, что бы мы без тебя делали?
Баба Надя. – А то бы и делали, что делаете, иди уже. А ты, внучка, присядь-ка, напротив.

Ира присаживается напротив бабушки.

Ирина. – Как ты, бабуль, сама-то не болеешь?
Баба Надя. – Что, муж твой полюбовницу завел?
Ирина. – Завел. А откуда ты знаешь?
Баба Надя. – Живу давно. (Смеется.) Да мать твоя по дороге в аптеку ко мне забегала.
Ирина. – Вот, вечно ты смеёшься над нами… (Смеется.) А мы верим…
Баба Надя. – Наивные, потому что, вот и верите во всякое. А в жизни все гораздо проще и понятней. Есть зло, есть добро. Есть твое, есть чужое. Солнце то, оно светит всем одинаково, а тени отбрасываются у всех разные. Учись разбираться.
Ирина. – А муж мой? Он мой или чужой?
Баба Надя. – Получается, не твой человек, если под твоим боком другую завел. …Надо ж, а тихий такой весь, весь такой, правильный. А оно вон, как проявилось. Тихие, они самые подлые бывают, от них чего угодно можно ждать. Они, как тени. То ли дело, когда нараспашку всё, те и хитрить, особо, не мастера. А твой, вон, что. А может просто перекос случился, запутался. Опять же на войну собрался. Может для того и собрался, чтобы там выпрямиться.
Ирина. – Да не тихий он. Просто учился много, всего ведь сам добился. Он, знаешь, какой хирург! К нему очередь на полгода… Да и с мамой его не забалуешь.
Баба Надя. – Не оправдывай его. Замри на время. Помолчи. Послушай, меня. Я жизнь долгую прожила. Много чего повидала. Даже, когда электричество провели, застала. (Засмеялась неожиданно.) При керосинках до 61-го года жили, представляешь? В городах уже телевизоры были, а мы при керосинках! Смех! Хотя, чего уж, времени тогда после войны всего-ничего прошло, никто и не сетовал …А Генка твой, дурак, такую жену, как ты, он не найдет боле. Это он рядом с тобой добился всего. Останется — пустое место. Солнце его сожгло, возгордился.
Ирина. – В смысле?
Баба Надя. – А без смысла. А вот двоих деток оставит. Ты, когда родишь, сына сюда привези. Парень нашу кровь возьмет. Мы его тут в церкви нашей и окрестим. Я его в травах научу разбираться. Я-то ведь еще долго жить буду, надо ж знания отдавать, нельзя с собой знания уносить. Надо все отдавать, даже, если не берут сейчас, так потом пригодятся. Ты это запомни… А с мужем помирись. Нельзя на войне своим врагами быть. Ты прости его. Ослаб он. Пожалей его. А дальше судьба сама все расставит. Все, иди Иринка, не бойся ничего, все у тебя хорошо будет. Наша порода крепкая. И не забудь сына, Ваньку, привези сюда. Поняла?
Ирина. – Хорошо, бабуль, привезу. А откуда ты знаешь, что я сына хочу Ваней назвать?
Баба Надя. – Откуда, откуда? От верблюда. Сама болтаешь много, а мне рассказывают. Ступай. Матери скажи, пусть зайдет, как Зорька поправится.
Ирина. (Обнимает бабушку). – Пока, бабуль. Я звонить буду… Ой, а второй ребенок?
Баба Надя. – А я, что, сказала, что два будет?
Ирина. – Ну да.
Баба Надя. – Оговорилась видать…
Ирина. – Может, близнецы?
Баба Надя. – Сказала же, оговорилась. Ступай.
Ирина. – Ох, что-то ты не договариваешь?
Баба Надя. – Иди, говорю. Устала я.
Ирина. – Спасибо тебе, бабуль.
Баба Надя. – Ступай уже…
Ирина. – Я позвоню, как все будет… (Уходит.)
Баба Надя. – Звони, звони… Звонить она будет… Куда звонить-то? Звонари…

Затемнение. Летняя ночь. Тишину нарушает только стрекот светлячков.
Сквозь ночные звуки слышны, почти, спящие голоса родителей Ирины.

Дмитрий. – Мать! …Дарья!
Дарья. – Чего тебе?
Дмитрий. – А чего это Ирка спать на веранду легла?
Дарья. – Так тепло уже. Свежим воздухом захотела…
Дмитрий. – А ты ее накормила?
Дарья. – Совсем уже… Сама поела. Спи, давай…
Дмитрий. – А комары ее не покусают?
Дарья. – Я еще вчера рамы с сетками вставила…
Дмитрий. – Да?! Когда успела? …А, утром то холодно же будет, замерзнет ведь…
Дарья. – Не маленькая, укроется, там у ней одеяло пуховое…я…положила…
Дмитрий. – Эх, жалко, что Зорька болеет, а то бы молочка парного попила…все ж беременна… Или, нет?
Дарья. – Или, да. Вот, что пристал, завтра у тетки Ульяны возьму. Спи уже…
Дмитрий. – Да сплю я, сплю. … А у них с Геной как?
Дарья. – Нормально у них с Геной…
Дмитрий. — Нет, правильно Генка решил поехать туда, там ведь совсем мальчишки, а так, хоть спасут кого… Да-а, героический у Ирки муж. Не многие решаются…
Дарья. – Ох, не знаю, боюсь я за Ирку…
Дмитрий. – Ты, вон, до последнего в амбулаторию свою бегала, ничего ведь, родила!
Дарья. – Так то, я…
Дмитрий. – Ничего, дочь у нас крепкая, ее «оглоблей не перешибешь», выдержит… А, не выдержит, домой отправят…
Дарья. – Хорошо бы…
Дмитрий. – Ладно, давай спать, тебе ведь завтра с утра в амбулаторию…
Дарья. – Сам разбудил, теперь «давай спать», а, как спать, когда разволновал меня?
Дмитрий. – Ты, давай-ка, придвинься, …вот, теперь спокойнее?
Дарья. — Угу…
Дмитрий. – То-то же… Ох-хо-хо… Да сплю я, сплю, толкается еще…

Зона СВО. Май 2022 год. Полевой госпиталь.

Сбоку, на авансцене, из ящиков из-под снарядов сооружение, в виде лежака и скамьи одновременно. В глубине сцены, сквозь муть полиэтилена, видны силуэты хирургов за тремя освещенными, операционными столами.
На переднем плане: стулья, стол, на столе ноутбук, чайник, кружки, одноразовая посуда, чай, кофе, печенье, пироги на тарелочке. С одной стороны, диван с подушкой и пледом. С другой стороны, двухъярусная кровать. В глубине коробки с тушенкой, и другими, не портящимися продуктами, блоки с чистой водой в пяти литровках. Большой, но старый холодильник. На кушетке разложены каски, бронежилеты, оружие.

Звуки трех мониторов контроля гемодинамики, электронных капельниц-дозаторов и других специфических звуков в операционной.
На этом фоне бряцанье инструментов, прерываемое репликами хирургов. Редкие, металлические звуки, выбрасываемых в лоток, осколков. Задействовано три операционных стола.
Голоса: Ирины, Геннадия, Мироныча, медсестер, звучат вперемежку, с разными временными интервалами.

Мироныч: Ирина: Геннадий:
электрокоагулятор зажим скальпель
бинокуляр еще зажим нож малый
кровь, кровь давай сушим давление падает
свет, свет принеси давление в норме теряем, адреналин
обрабатываем культю коагулятор вот молодец,
аппарат держи крепче как железный дровосек
шьем нитки будет, не боись
готово, молодец пацан отлично еще побегает
будите его всё
Шум трех каталок, (голоса, стоны) вдалеке, где-то за операционным блоком.

Петрович. — Кого еще привезли?
Ксения. – С красной привезли. Тяжелых трое, кто возьмет? С остальными мы сами, там лёгкие.
Ирина. — Я всё – дерево я… Бланк «лист-назначения» дайте, распишу, потом все распечатаю. Будúте бойца, …эй, солдатик просыпайся! Молодец, глазки открываем… Девочки, дальше без меня. Спасибо всем.
Мироныч. — Я через 10 минут свободен, …где у нас листок сопроводительный с назначением? О, нашел! …Сейчас заполню и смогу еще…
Геннадий. — Мы тоже заканчиваем, сейчас на смену Боря с Сережей – они примут! Там очень тяжелые?
Ксения. — Один очень, черепно-мозговая, у второго – рука висит, это к Миронычу, и парнишка, там все руки, бедра, ноги посечены.
Ирина. – Я – закончила, Гена, тебе помочь?
Геннадий. – Ир, подойди, сопровождение-назначения заполни, пока мы тут «конструктор» ставим… Ксюша, если понадоблюсь, я выйду…
Петрович. – Гена, ты уже сутки на ногах, куда выйдешь?
Геннадий. – Я всё. Всем спасибо. Петрович, буди его…Солдат, просыпайся… Э-эй! Как его?
Петрович. – Позывной, «Бегун».
Геннадий. – Парадокс. Наш Бегун не хочет просыпаться…
Петрович. – Команда, подъем!
Геннадий. – Молодец! Бегун, ты понимаешь, где находишься? …Правильно, в госпитале. Ты сейчас отдыхай. Ногу мы тебе спасли. Бегать будешь.
Петрович. — То-то же, …тихо-тихо, не сейчас же… Ну, что солдат, какие сны смотрел? …Смеётся еще…

Звуки монитора контроля гемодинамики, аппаратов ИВЛ, электронных капельниц-дозаторов и другие специфические звуки.

Сквозь звуки вклиниваются голоса, принадлежащие родственникам, друзьям, оперирующих врачей. А возможно, это уже на усмотрение режиссера, и высвечиваются персонажи.

Девушка. — Ксюха, мы тут с девчонками тебя вспоминали, …слушай, ну ты молодец. Верка говорит, чтобы ты не терялась, мужа там себе нашла…
Дарья. — Доча, ты там особо-то тяжести не поднимай, мужиков зови, пусть они раненных переворачивают. Тебе в твоем положении, сама понимаешь…
Военный. – Ну, тут в Африке, реально жара, кондиционеры летят, менять не успеваем, а больным, каково? Может, к нам приедешь, слышь, Петрович! Тебя тут все до сих пор вспоминают…

Высвечивается Любовь Борисовна.

Л.Б. — Гена, сынок, ты почему так редко звонишь? Неужели не можешь минутку выделить для матери? Я же переживаю, как ты там? Как спишь? Что кушаешь? Надеюсь, Ира готовит тебе овсянку по утрам? Скажи, пусть молоко не добавляет, достаточно и сливочного масла. Твой папа всегда кушал овсянку по утрам. Хоть он и обожал манную кашу, но овсянка полезнее. Особенно, для кишечника, а значит и для иммунитета. Твой дедушка, Петр Ильич Глассон, хорошо разбирался в иммунологии. Если еще не читал его статьи, прочти обязательно. Я тебе выслала их на почту. Посмотри. Сынок, я перестала смотреть новости. У меня давление поднимается от всех ужасов, которые творятся там, где ты. Такие кошмары нечеловеческие. В общем, я глубоко засомневалась в цивилизованности Европы. А, ведь, я так любила там бывать. Особенно, в Париже. А теперь мне даже песни на их языке неприятны, и фильмы их не смотрю. Сыночек, ты береги себя. И Иру береги. Она хорошая, жаль только, что с детками у нее не получается. И вот еще, если уж позвонить невозможно, ты хоть эсэмэски пиши, или картинку пришли, хоть я их и не люблю, зато знать буду, что ты жив… (Л.Б. исчезает.)

В комнату входят хирурги, бодрые после душа. Волосы мокрые, на шеях полотенца. Молча переодеваются в одноразовые операционные костюмы. Раствором хлоргексидина из бутылок протирают руки.

Ливер. – Ну и жара. Я броник надевать не буду.
Жгут. – Да это самоубийство оперировать в бронежилете в такую жару. Да и тихо сегодня. Хоть бы навсегда… Крокодил с Ирой уже сутки на ногах, поторопимся.
Ливер. – Петровича тоже надо подменить.
Жгут. — Да он в перерывах спит. Привык уже. Ты в курсе, что он с Чечни начинал?
Ливер. – Не-не-не, надо и ему отдохнуть. Он тоже сутки не спал. Слушай, я таких спецов на гражданке никогда не встречал. Ты не знаешь, у него позывной, Петрович, или это отчество?
Жгут. – Похоже, его с детства Петровичем звали. (Посмеялись.) Повезло раненным, да и нам с таким реаниматологом ничего не страшно.
Ливер. – Петрович, он и в Африке, Петрович.
Жгут. – Так, говорят, он и в Африке бывал.
Ливер. – Ничего себе…

Через проём в полиэтилене уходят в операционную, раздвинув локтями жесткие, но пластичные листы, подняв руки, чтобы не нарушить стерильность.

В операционной.

Ливер. – Мы на смену. Ира, ты душ просила. Починили душ.
Ирина. – Боюсь, что не дойду. Потом помоюсь. Серёжа, я тут, что смогла, прибрала…
Ливер. – Иди, я тут уже сам… (Раскладывает инструменты.)
Ирина. – Добрый ты, Сережа…
Геннадий. – Зовите санитаров… Петрович, закругляйся…
Петрович. – Боря, приберешь? Девчата с ранеными там.
Жгут. (Раскладывает инструменты). – Тут женщина, из местных, не приходила? У нее, похоже, онкология.
Петрович. – Приходила.
Жгут. – И?
Петрович. – Сегодня придет. Ребята, увозите. (Входят санитары, вывозят больных. Петрович им помогает.)
Мироныч. – Я свободен. Эй, кто освободится, везите мне с рукой, я посмотрю, что там…

Ирина выходит через проем в комнату. У нее нет сил даже раздеться. Она стягивает перчатки, бросает в ящик для мусора. Присаживается за стол, наливает холодный чай, жует печенье. Входит после душа операционная сестра, Ксения. На голове полотенце.

Ксения. – Хорошо-то как! Вода, великая сила. Ирина Дмитриевна, давайте помогу раздеться. (Помогает снять с нее операционную одежду.) Вот, а то и так ведь ляжете. Много было?
Ирина. – Не спрашивай. Ни разу, ни присели.
Ксения. – Тяжелые?
Ирина. – Фосфорных много. Там ожоги. Стелланин закажи, стелланин Пэг. Мальчик маленький, до кости пол руки выжгло, еле спасли. Не знаю, выживет ли? Он от шока болевого в коме до сих пор. Ему стелланин срочно. У нас не осталось, я искала. Хоть бы тюбик.
Ксения. – Я найду. Завтра привезут.
Ирина. – Надо сегодня, сейчас. Чтобы рана не загноилась. А то – сепсис, и не спасти уже. (Встает, идет к дивану со словами.) Или очень, очень, очень долго будет болеть, и больно будет…очень… Господи, зачем? Он такой маленький… (Падает на диван, засыпает.)
Ксения. – Всё, аут! (Снимает полотенце с головы, заглядывает в проем.) Петрович, я на месте. Что взять?
Петрович. – Три набора. Полных.

Ксения заботливо укрывает Ирину пледом, переодевается. Выходят Геннадий с Петровичем. Геннадий едва переставляет ноги. Добрел до стола, держится за него, пытается согнуть колени, чтобы сесть. Ксения подбегает, растирает ему ноги. Петрович идет к холодильнику, чтобы достать НЗ.

Геннадий. – Спасибо, Ксюша. (Сидя снимает с себя операционную одежду, Ксюша помогает.) У тебя коньяк есть?
Ксения. – Вчера закончился.
Геннадий. – Эх ты, Медуза… Петрович, у тебя есть, а то сдохну сейчас? Ноги онемели.
Петрович. – Несу уже. Вот он, родимый. Ксюша, будь добренька, стаканы принеси. Грех, благородный напиток из бумажных.

Достает из пакета коньяк, конфеты россыпью, яблочки. Ксюша принесла стаканы. Петрович наливает по пол стакана.

Ксения. – Все мужики, дальше сами, мне тут расходники набрать надо. (Отходит к коробкам, набирает в пластиковый контейнер расходный материал для операций.)
Геннадий. – Там мальчишка, 2 годика всего… (Деревянной рукой захватывает стакан.)
Ксения. – Знаю, Ирина Дмитриевна все сказала.
Геннадий. – Сволочи. (Пьет.) Век высших технологий, а человек остался первобытным извергом.
Ксения. (Подходит с контейнером). – Вы вчера видели девочек? Подростки. Сестренки. Что они с ними сделали, видели?! Это же ужас! А лица? Живого места нет. Брови вырвали, зубы выбили, у малой рот разрезали… А, там… Все разорвали.
Петрович. – Это – «азовцы». Ира с Миронычем им все сшивали-штопали… Ира потом плакала, не унять было… Крокодил, если бы ты видел, если б видел…
Ксения. – Жаль пластического хирурга у нас нет… Как они теперь жить-то будут? Мать то их сразу убили. Да у нее бы сердце разорвалось, если бы увидела, что с ними сделали? (Уходит за полиэтиленовый занавес.)
Геннадий. – Жаль, что я — хирург, а не солдат с автоматом… Петрович, еще налей.
Петрович. (Наливает Геннадию). – Чтоб все добрые люди выжили, а все сволочи сдохли. (Опрокидывает пол стакана коньяка, закусил яблоком). А я убивал. Была абсолютная необходимость.
Геннадий. – В принципе, за всё, что мы тут видим, я бы тоже убил.
Петрович. – А ты в курсе, что здесь западные трансплантологи пасутся?
Геннадий. – Да ну?!
Петрович. — Они тут такое развернули. Здесь же Клондайк органов для пересадки. Факт, который не смогли срыть. Мы, когда об этом узнали, короче, мы все старались, чтобы наши пацаны к ним не попали. Всех задействовали, чтобы трёхсотых наших быстрее вывозить.
Геннадий. – Петрович, это что? Это правда?
Петрович. – Абсолютная. Сам санитаров видел. В общем, поехали мы за нашими. Погрузили. Слышим крики. Вэсэушные бойцы орут, помогите, мол. Ну, мы в перелесок, смотрим, а их, они раненные, санитары связывают, чтобы погрузить в машину. Не перевязывают, а связывают. Один уже шприц приготовил с наркотой, чтобы вырубить бойца. Я шприц прихватил, как доказательство, и ампулы. В общем, санитары нас увидели, испугались, опешили. Ну, и немая сцена. Украинцы орут, что это трансплантологи, а их на разделку хотят вывезти, умоляют, чтобы мы спасли их. Ну, мы санитаров и постреляли. И я одного. Бойцы украинские потом все в подробностях и рассказали. Короче, по ним свои же из минометов, а следом машину. Чтобы свеженьких. Они, как раз рядом с разделочным госпиталем стояли. Знали про всё. Наши потом «солнцепек» туда отправили. Но, думаю, еще другие остались. Знаешь, я много, где на войнах бывал, но такого цинизма, как здесь, не видел. Представляешь, какой беспредел они могли бы устроить с нашим народом на наших землях?! Это покруче японских лабораторий, да и фашистских.
Геннадий. – Меня сейчас стошнит…
Петрович. – На, выпей еще. (Наливает ему глоток.) Тут еще не такое увидишь и узнаешь… (Плеснул себе, выпил, сменил тему, на повеселее.) А ты, Гена Крокодил, гений у нас! Там, на зеленке, «Бегуну» этому ногу-то отрезали бы, потому как пока бы довезли все почернело бы, а так, будет на своих двоих. Надо же, позывной, «Бегун»! Вот насмешка судьбы, да? Хорошо, что к тебе попал! Я так рад за него, так рад…(Прослезился.) Блин, не могу, прости…
Геннадий. – Будет бегать… Только на каблучке. Нога будет короче, и Илизаров не поможет. А может и вытянут?
Петрович. – Да хоть на шпильке, он и этому рад будет.
Геннадий. – Это всё не я, это всё Мироныч наш, сосудистый. Видал, как он все скурпулезненько. Как хороший минер, проводок к проводку, сосудик к сосудику. В Сибири всегда сосудистые были сильные. То ли воздух там способствует? (Смеется.)
Петрович. – Это да, Мироныч — перфекционист.
Геннадий. – Сосудистые, они все такие. Люблю их. Сам хотел стать. За сосудистых! (Пьет коньяк.)
Петрович. – Какие твои годы? Уедет Мироныч, сам будешь сосуды шить.
Геннадий. – Да ну, Иринка, вон, пусть шьет. У нее «очумелые ручки». И она тоже, пер-фекц –пф-итка, короче, она.
Петрович. — Да куда ты, «нафиг», денешься? Тут все всё умеют. «Ливер» – полосной хирург, а кости, как детский конструктор собирает.
Геннадий. – Жгут с Ливером — они, что, из одного города?
Петрович. – Жгут, в смысле, Боря, он из Иркутского центра травматологии. У него трое детей. Сережа, он Питерский, не женат пока, всё маме с бабушкой названивает. Они одновременно приехали, вот и вместе всегда. Опять же, помогают друг другу.
Геннадий. – А он, где спит? Мироныч, в смысле? Никогда его не вижу.
Петрович. – Он там, в сестринской. У него жена, медсестра.
Геннадий. — Вон оно что, а я и не знал…
Петрович. – Да, когда нам тут что узнавать? Себя бы не забыть.
Геннадий. – А ты откуда? Где твой дом?
Петрович. – Родился в Минске. Родителей нет уже. Институт московский закончил, медицинский первый, Сеченова. А дом? Так получилось, что всю жизнь, где война, катастрофа, там и дом мой.
Геннадий. – А семья? Дети?
Петрович. – Меня в любой момент могут убить, а кому-то горе будет. Нельзя. А вы с Ирой, оба из Новосибирска?
Геннадий. – Я – да, а Ира из области, не далеко от города.
Петрович. – Хорошая она, и хирург — руки золотые. Всё чувствует. Мне иногда кажется, ей глаза завяжи, она на ощупь всё сделает.
Геннадий. — Это, да-а, я ее сразу заприметил… Но, не за умения, душа у нее, знаешь какая… Интересно, я дойду до кровати?
Петрович. – Давай, помогу… (Достает из кармана пузырек с жидкостью.) На вот, натрешь ноги, а то без сосудов останешься.
Геннадий. (Берет пузырек в руку, зажимает в кулак). – Спасибо тебе, Петрович… А коньяк у тебя отменный, где берешь?
Петрович. — Друг делает.
Геннадий. (Одобрительно кивает.) – Хороший у тебя друг… Надо же, как ноги онемели. Оглобли. Так бы батя Иркин сказал…

Петрович помогает ему дойти до кровати и отходит в торец, чтобы подняться на второй ярус.

Геннадий. (Шепотом зовет.) – Ира, Ира. …Спит. …Знаешь, как я ее люблю?! Петрович? …Ушел. Ну, и я тоже… (Падает и мгновенно засыпает, зажав в руке пузырек с лекарством.)

Петрович лезет на второй ярус, накрывается простыней с головой, засыпает. Тихо из операционной выходит Ксения, из холодильника в пластиковый ящик складывает ампулы с препаратами, бутылки с физрастворами, пакеты с кровью. Там же, рядом, из коробки набирает шприцы, капельницы, стерильные упаковки с металлическими конструкциями. Тяжело, но тихо уходит.
Одновременно звучат голоса родственников и друзей.

Однокурсник Геннадия. – Привет, светило. Это — Лаврентий, однокурсник твой, помнишь меня, Дьяков. Узнал твой номер у Любовь Борисовны. Ген, я не сомневался, что ты поедешь туда. А я с семьей переехал. Теперь в Севастополе. В военном госпитале взял дежурства. Слушай, у вас там хирург есть, Крокодилом зовут. Что-то мне подсказывает, что я его знаю. Ты передай этому Гене-крокодилу огромное от всех хирургов, спасибо. После его операций и переделывать ничего не приходится. Он – гений. Бойцам, кого он прооперировал, крупно повезло. Ты, братан, береги себя. Я слышал, что и Ира с тобой. Привет ей.
Бабушка Ливера (Сергея из Петербурга). – Сереженька, солнышко ты наше, если бы ты знал, как мы тут скучаем. Я пирогов напекла, а кушать некому. Мама твоя не хочет. Она вообще ничего не хочет. Плачет по ночам. От меня скрывается, а я — то все вижу, все слышу. Но, я держусь. У тебя же скоро отпуск, так мы дни считаем. Ждем тебя. А девушка, Ксения, чье фото ты нам прислал, нам понравилась. Так ты с ней и приезжай…
Сынок Жгута (Бориса из Иркутска.) – Привет, пап! У нас тут все хорошо, ты не волнуйся. Мы маме помогаем. Особенно я. Так ты же понимаешь, Аня и Мишка еще малые, ничего не умеют. Так я их учу. Аньку пол мыть, Мишку, чтобы за собой все игрушки прибирал. В школе у меня все в порядке. Я, конечно, стараюсь. Правда не всегда получается, особенно по русскому языку. Нам тут сочинение на тему, «Моя Родина», задали. Так я про тебя написал. Про бойцов, которые за нашу Родину воюют, а их ранят. А ты их потом лечишь. И вылечиваешь, а они снова идут и бьют наших врагов. Так мне только четверку поставили. В общем, могли и пятерку поставить, да я ошибок много сделал…
Дмитрий Степанович. – Доча, привет. Ты там, давай, держись. Особо-то не усердствуй, в твоем положении это плохо. Привет тебе от бабушки. Зорька поправилась, молока теперь, некуда девать…

Тишину нарушает только размеренный, приглушенный шум из операционной и, то далекие, то более близкие звуки войны.

Утро. На авансцену выходит Геннадий в медицинском костюме, присаживается на импровизированную скамью. Брючины завернуты выше колена. Читает эСМС от Любови Борисовны.
Л.Б. – Сынок, деньги от тебя пришли. Только зачем так много, мне бы и половины хватило. Тебе они нужнее. Быстрее свою клинику откроешь. Как ты там, мой родной? Мне сегодня сон приснился. Плохой. Будто твой прапрадед, Николай Александрович Глассон, так кричал, так ругался. Будто все люди заболели неизлечимой болезнью, а лекарств нет. И никто не знает, как их вылечить. А он ругается и ведет нас на улицу, а там мертвые люди повсюду. А я даже смотреть боюсь, вдруг и ты там. Так в ужасе и проснулась. Гена, сыночек, я умоляю тебя, поберегись как-то. Там же должны быть укрытия, бомбоубежища. Так ты не геройствуй, прячься. Уж больно сон нехороший. И пиши мне чаще, каждый день пиши. А я пойду в церковь схожу, помолюсь за тебя, за Ирину, за вас, за всех…

Геннадий, что-то пишет в мобильном, отправляет. Из пузырька Петровича наливает жидкость на ладонь, потом на ноги, растирает. Следом выходит Ирина, присаживается рядом.

Ирина. – Помочь?
Геннадий. – Не надо. Сам.
Ирина. – Тихо-то как, вот так бы всегда.

Геннадий опускает брючины, крутит пузырек в руке, не знает, куда поставить. В результате ставит рядом на скамью.

Геннадий. – Ира, Ир… Короче, ты прости меня. Если сможешь?
Ирина. – Слышишь? Это свиристель. Надо же, еще остались.… Будет ли им, куда вернуться? Они же возвращаются, чтобы птенцов вырастить. Вернутся, а тут негде…
Геннадий. – Перестань, а? Я знаю, что ты все знаешь. Я это сразу понял. Как только ты к родителям тогда резко уехала. … Оправдываться не стану. Виноват, значит, виноват. Чего уж. … А, вот ты, ты сможешь простить?
Ирина. – Гена, какое это все уже имеет значение? А? После всего, чего мы тут насмотрелись, эти наши переживания? Всё такое ничтожное, такое все пустое. Мое там горе, в кавычках, нелепая колючка, в сравнении с войной, вломившейся в мир здесь и сейчас. Вот, есть ты, есть – я, живы, слава богу, будет наш ребенок, а все, что было «до», это всё такое мелкое… Пыль это. Главное — наша с тобой любовь, ведь она есть? (Гена утвердительно кивает.) Вот. Есть – мы, и есть наш будущий ребенок. Вот это – главное.
Геннадий. – В смысле, ребенок? Ты, что…?
Ирина. – Да! Я – беременна, уже третий месяц на исходе. А ты и не заметил, эх, ты? Муж, называется, а еще врач…
Геннадий. – Да меня так совесть замучила, что я и ослеп совсем. (Начинает облегченно шутить.) Хотя, заметил, чего й то Ирка моя поправилась? Чего это, думаю? А, оно вон чего! Мы беременны. Ты, чего же молчала? А? Вот, партизанка. Ирка! Господи, я рад то как! Счастье, какое? А ты давно узнала?
Ирина. – Еще до отъезда. Мама моя сразу увидела.
Геннадий. – Твоя мамка, она – да, она опытная акушерка, ее не проведешь. … Так. А зачем ты поехала сюда, тебе же нельзя, как ты могла? Так рисковать, зачем?
Ирина. – Я туда, где ты.
Геннадий. – Сейчас же напишешь рапорт и, вон отсюда. Чтобы уже сегодня вечером улетела. Вертолетом, вместе с ранеными. Поняла? Туда, где я, видите ли? Захотела, поехала, а о ребенке ты подумала? А стрессы? Мы тут такое видим, что умом бы не рехнуться, а малышу каково? Сегодня же вы уезжаете!
Ирина. – Вы?
Геннадий. – Да. Ты, и наш будущий ребенок. А, как ты думаешь? Всё, быстро вещички собирать, рапорт писать…

Выбегает Ксения.

Ксения. – Геннадий Андреевич, там срочно, там командира привезли, нет, принесли. Везти побоялись. Растрясло бы. Осколок у него. Большой осколок. В голове. Или нет, и в шее. Между, короче. Вот здесь, рядом с артерией.
Ирина. – На себе не надо.
Ксения. – Тьфу, тьфу… Короче, они Крокодила требуют, вас, то есть. Там, Петрович, он его уже готовит, вас ждут. Говорят, он, раненный этот, очень большой командир.
Геннадий. – Ира, будешь ассистировать. Ксюша, скажи, мы идем. Оденемся, помоемся и через 10 минут у стола. Он в сознании?
Ксения. – Да! Представляете! Еще и разговаривает… (Махнула рукой.) Я бы в кому каюкнулась после такого, а этот!

Ксения убегает.

Геннадий. – Это будет твоя операция, здесь, в последний раз, поняла?
Ирина. – Гена, я люблю тебя.
Обнимаются. Целуются.
Геннадий. – Спасибо, за все спасибо… Эх, Ирка, ты Ирка, … Если бы ты знала, как я счастлив с тобой.
Ирина. – Пойдемте, товарищ Крокодил, вас ждут…
Геннадий. – Ирка! Вот, куда я без тебя? Вот, ни-ку-да… Так, ты иди, переодевайся, я тут маме письмо отправлю…
Ирина. – Привет ей…

Уходят. Звуки операционной.
Перед полиэтиленовым занавесом стоит, прислушивается к происходящему за ним, военный с автоматом. На двухъярусной кровати отдыхают Ливер и Жгут, укрывшись простынями с головой. Выбегает Ксения, из холодильника достает кровь в пакетах, по пути в операционную ее приостанавливает Военный.

Военный. – Как он?
Ксения. – Он в надежных руках. Геннадий Андреевич у нас — гений.
Военный. – Это, который — Крокодил?
Ксения. – Да. Он лучший. Я пройду?
Военный. – Простите. Вы только спасите его, вся дивизия просит… (Ксения исчезает за занавесом.) А, понял, Гена, он же крокодил. И Чебурашка. Должен быть?!

Вновь встал у проема, прислушивается.
Голоса в операционной.

Геннадий. – Еще пара миллиметров, артерия в хлам. Не донесли бы…
Ирина. – Повезло командиру.
Геннадий. – Так, сейчас я буду вытаскивать эту железяку. Ксюша, дай пластину. Ага. Эх, работаем вслепую… Ничего, скоро привезут рентгеновский, будет лучше… Так. Ира, просовывай внутрь пластину и закрой, прижми ею артерию. Таким образом, мы артерию прикроем, чтобы осколком не порвал, когда буду его вынимать. Так, правильно… Ира, давай одновременно и пластину… Приготовились, вынимаю… Есть. (Звук, брошенного куска железа в лоток.) Красавец. Да-а-а, молодцы все. …Девочки. Теперь чистим, чтобы ни крошечки, ни пылинки… Ксюша, бинокуляры нам… Смотрим осколки. Все до пылиночки…

В этот момент, где-то совсем рядом слышен сильный взрыв. Свет мигает, но не гаснет. Сквозь пелену мигающего света фигура Геннадия навзничь обрушивается на операционный стол. Другие фигуры присаживаются, кто-то кричит от боли, кто-то от страха. Военный врывается в операционную. Ливер и Жгут, моментально, после взрыва, спрыгивают с двухъярусной кровати, в чем есть, бегут в операционную.

Военный. – Все живы? Раненые есть?
Ксения. – Ай, плечо, мне в плечо прилетело. Больно-то как…
Жгут. – Ксюша, сейчас мы посмотрим, …потерпи, …вот, я рядом. Серега, иди сюда, что ты там завяз.
Ливер. – Боря, давай сам, тут такое!
Военный. – Кому еще прилетело?
Ирина. – Сюда. Кто-нибудь, Петрович, посмотри, что с Геной? Гена? Гена, ты живой? Помогите мне его поднять?
Петрович. – Ира, отойди, (военному) товарищ, как вас?
Военный. – Саша.
Петрович. – Саша, помогите мне поднять доктора… Сережа, помоги, осторожнее… Гена? Гена… Твою мать…
Ирина. – Что, что с ним? Петрович? Не молчи. Да что ты молчишь?!

Тяжелое молчание повисло в воздухе, и только звук монитора, говорящий нам, что сердце командира на операционном столе живо.

Петрович. (Хрипло). – Ира… У него осколок в голове. Слишком глубоко. …Ира, его нет.
Ирина. – Как нет? Этого не может быть… Я сейчас, я сама посмотрю… Как же так? Гена, как же так…
Петрович. – Ира, его нет, он умер…
Ирина. – Умер? Как же, зачем?
Петрович. — Ира, держись…

Тишина. Только звук монитора.

Ирина. – Уносите. …Уносите, я сказала.
Петрович. – Ребята, помогите…
Ирина. — Надо здесь закончить… Мне надо закончить… Я должна.
Петрович. – Ира, может, Сережа? Или Мироныч?
Ирина. – Нет. Я сама. Все нормально. Я смогу.
Военный. – Командир наш, как?
Ирина. – Жив ваш командир… Еще долго будет жить. Ксюша?
Ксения. – Я здесь, Ирина Дмитриевна.
Ирина. – Будешь помогать…
Ливер. – Я помогу, Ксюша не сможет…
Ксения. – Простите, Ирина Дмитриевна…
Ирина. – Сильно?
Ливер. — Плечо.
Ксения. – Шарик, наверное, поймала, вы же вытащите?
Ливер. – Я помогу вам, Ирина Дмитриевна… (Надевает бинокуляр.)
Ирина. — Чистим. Петрович, как там давление? Петрович, ты где?
Петрович. – Все у него в порядке. Его Гена собой прикрыл… Саша, помогай… (Петрович и Военный уносят Геннадия.)
Ирина. – Чистим, чтобы ни крошки… (Надевает бинокуляр. Склоняется над операционным столом.)

Слышим два звука одновременно. Непрерывный звук остановившегося сердца и равномерный отсчет живого сердца.

Л.Б. – Сынок, родной ты мой! Твоё известие, что Ира беременна, меня так обрадовало, так взволновало, что я хожу теперь по квартире и улыбаюсь, как глупая. И, почему-то плачу. Но это от счастья, от радости такой. Династия продолжится. Это очень важно для семьи. Для нашей, твоей семьи. Наверное, я должна буду просить у жены твоей прощения. Она, конечно, не поймет, за что, но я обязательно это сделаю. Потом, как-нибудь… а теперь пойду и куплю себе букет цветов. Радость просто необходимо как-то отметить!

Звучит песня Булата Окуджавы «После дождичка, небеса просторны».
Медленно гаснет свет.

Второе действие.

Август 2024 год.

Кабинет Ирины в клинике пластической хирургии, собственницей которой она и является. Ирина говорит по мобильному телефону.

Ирина. – Мам, ну что ты волнуешься из-за каждой царапины? Помажь зеленкой. …Нету? Была, я привозила, посмотри в аптечке. …Нашла? И не сидите дома, погода отличная. …Что надеть? Мам, ты чего сегодня? …Давление? …Ладно, полежи. Не надо никуда ходить. …Тогда идите. Короче, сама решишь. (Слышен шум за дверью.) Все, пока, тут ко мне пациентка… Папе привет, Ваньку поцелуй

Врывается Таня Ивашова, с трудом протискивается с детской коляской. Ксения пытается ее остановить. Ксения старается говорить тихо, приглушенно, ребенок крепко спит.

Ксения. – Ну, куда вы с коляской?
Таня. – Уйдите, говорю, меня уже никто не остановит…
Ирина. – Ксения, оставь. Это моя знакомая.
Ксения. – Так она бы объяснила хоть, а то ломится. Да еще с ребенком.
Ирина. – Действительно, ребенка можно было и в приемной оставить. Мы детей не обижаем.
Таня. – Ну, уж нет. Я хочу, чтобы вы посмотрели. Она, это девочка, имеет к вам прямое отношение.
Ирина. – Какое-какое?
Таня. – Прямое. Это дочь вашего мужа. Геннадий Андреевич — ее родной папаша. Да вот только бросил он нас.
Ирина. (Склонилась над ребенком). – Надо же, как спит крепко. Таня, я тебя очень хорошо помню. Давай-ка, Ксюша увезет коляску в приемное отделение. А мы с тобой поговорим, хорошо? Ты ведь поговорить пришла о чем-то? Я даже догадываюсь, о чем.
Таня. – Пусть будет, как вы хотите. Слышь, Ксюша, ты мне за нее головой отвечаешь, поняла? Она, дочка моя, тоже хозяйка всего этого!
Ирина. – Сколько девочке?
Таня. – Скоро два года.
Ирина. – Метрика с собой?
Таня. – А, как же!
Достает из сумочки документ, кладет на стол. Ирина читает метрику, открывает календарь, считает.
Таня. – Что вы там считаете? Это дочь Гены. Я-то точно знаю. А вы разве не знали, что он меня любит?
Ирина. – Знала.
Таня. – А, если знали, то пусть алименты платит. Нам с Катюшей надо же на что-то жить. Вам-то хорошо, вы, вон, клинику свою открыли, бизнес у вас, я-то знаю, что сколько стоит. Так что делитесь, давайте, а то!
Ирина. – А то, что?
Таня. – А я в суд подам на него. В смысле, на Гену. Пусть платит.
Ирина. – Так не на кого подавать.
Таня. – Как это не на кого?
Ирина. – Таня, а где ты была все это время? Ну, с тех пор, как мы на СВО уехали?
Таня. – Какая разница! Вам-то что за дело? Я хочу с папашей поговорить, а то он трубку не берет!
Ирина. – Он не может.
Таня. – Надо же, какой занятой? Только я отсюда никуда не уйду, пока не поговорю с ним. Понятно.
Ирина. – Понятно. Только, ты никогда уже не сможешь поговорить с ним. Геннадий Андреевич погиб. Еще летом 2022 года. Так что он никак не мог знать, что у него еще и дочь родилась. Да и то, что ты была беременна от него, он не знал.
Таня. – Как погиб? А, как же быть?
Ирина. — То, что дочь твоя, дочь Гены, я верю. По срокам все сходится. Кстати, твоя Катюша, всего на две недели, старше нашего Ванечки.
Таня. – В смысле? Вы тоже родили от Гены?
Ирина. – Гена, вообще то, был моим мужем, так что вполне естественно, что у меня сынок растет.
Таня. – Так он же мне говорил… (Неожиданно осознала.) Так он погиб?
Ирина. – Что он говорил?
Таня. – Что вы забеременеть не способны, он поэтому и со мной связался, чтобы ребеночек у него был. А оно вон, как получилось… И сам погиб… А, как же я? Как дочка моя? Нам же надо как-то жить.
Ирина. – А, где вы до этого жили? Где сейчас живете?
Таня. – Знаете, что, если одна дверь закрылась, то обязательно откроется другая. Гена, между прочим, умотал, даже не попрощался. В общем, чего уж теперь, короче, я с мужчиной сошлась. Он, конечно, не Гена, из простых.
Ирина. – И?
Таня. – Но, дочку любит, как свою, и меня любит. Короче, если отец родной уже не живой, жалко конечно, да только мне и себя с дочкой жалко. О нас-то некому позаботиться. А мы квартиру хотим купить, нам на первый взнос надо, вот я и подумала… Ведь, если по-честному, то и мне с Катюшкой полагается помощь от отца, ведь полагается?
Ирина. – Таня, ты работаешь?
Таня. – В декретном пока сижу. Костя, мой муж работает. Он — слесарь, сантехник в ЖКХа. Зарплата не ахти, но зато калым всегда есть. Так-то не бедствуем, но всё по съемным, а хочется, чтобы своё. Когда своя крыша над головой, жить веселее, ведь правда ведь?
Ирина. – Это да.
Таня. – Может без суда обойдемся? А то там-то расходы тоже не малые.
Ирина. – Не малые. А ты судиться собралась?
Таня. – Если по-доброму не получается, конечно.
Ирина. – По правде, я бы хотела тебе помочь, но… В общем, пока я не могу дать тебе денег.
Таня. – Но вы же получили компенсацию за гибель Гены? Нам надо то, всего два миллиона? Я же не прошу половину.
Входит Горячев.
Юрий. – А чей у нас там ангел в коляске спит?
Таня. – Здрасьте.
Ирина. – Вот, ее и Геночки моего дитя родное. Пришли за помощью, а помогателя нет.
Юрий. – Ба, знакомые всё лица! Это же Таня, медсестричка из клиники. Что, за денежкой пришла?
Таня. – И что?
Юрий. — И много надо?
Ирина. – Два миллиона просят.
Юрий. (Присвистнул). – Всего то?!
Таня. – Я вижу, по-хорошему я ничего не получу. Что ж, встретимся в суде.
Юрий. – Ишь, как руки выворачивает.
Таня. – С вас не убудет, у вас вон, клиника какая! Вы с пары клиенток можете такие деньги взять. Это же мелочи для вас. А для нас — крыша над головой (почти плачет.).
Ирина. – Таня, у тебя неправильные подсчеты. Мы, месяц, как открылись. Капитал еще не наработан, да и расходы немаленькие. Потерпи год, хотя бы?
Таня. – Да не будем мы терпеть. А через год у вас еще какие проблемы появятся, знаю я таких. Либо теперь, либо будем судиться?
Ирина. – Таня, ты пойми, ты суд проиграешь.
Таня. – Это мы еще посмотрим?!
Юрий. – Вот, что девочка, оставь-ка свои координаты, наш адвокат с тобой свяжется.
Таня. – Адвокат? А почему адвокат?
Юрий. – Так ты же судиться собираешься, вот и будешь теперь разговаривать с адвокатом.
Таня. – А с вами?
Юрий. – Ни со мной, ни с Ириной Дмитриевной, ты больше говорить не будешь. Поняла? Оставляй свой номер мобильного. Вот, здесь пиши.
Таня. – Хорошо. (Пишет на листочке свой номер мобильного.) Вот. Звоните. Только не думайте, я тоже адвоката найму.
Юрий. – Флаг в руки. Встретимся в суде. Ну? Мы вас больше не задерживаем. (Вежливым жестом указывает Тане на дверь).
Таня. – Знаете, что! Вы меня не запугаете своими адвокатами. И, между прочим, если бы Геннадий Андреевич был жив, он бы своей дочери не отказал. Но его нет, а вы, бессовестные.

Она выходит, тем не менее, дверь прикрывает аккуратно.

Юрий. – Да. История. Кто бы знал. А это точно ребенок Гены? Надо бы генетический анализ сделать.
Ирина. – По срокам, его.
Юрий. – Так может она еще с кем-нибудь встречалась?
Ирина. – Может быть.
Юрий. – Ты ей веришь?
Ирина. – Я уже не знаю, кому верить? Я Гене верила. А он, оказывается, мне не верил, не верил, что я могу родить.
Юрий. – Жизнь.
Ирина. – А с другой стороны, она ведь имеет право на компенсацию. Думаю, Гена бы ее не оставил.
Юрий. – И мы не оставим. Чуть-чуть позже. И, через адвоката. Иначе, она так и будет семью твою терроризировать. Ты, Ира, жалостливая и совестливая, такие, как эта девица, отлично этим пользуются. А теперь не получится.
Ирина. – Да ведь девочка, ребенок, не виновата.
Юрий. – Вот девочке и будешь помогать, а не мамаше ее. Поняла? И знай, что теперь к тебе будут постоянно приходить, плакать, просить. Ей деньги на что?
Ирина. – На первый взнос, на квартиру.
Юрий. – Вот, та часть квартиры, на которую ей будут деньги даны, будет принадлежать дочери Гены. По документам. Ясно? Наш адвокат всё оформит.
Ирина. – Да нет у меня теперь денег. А со счета Ванечки я снять не могу.
Юрий. – Я дам. Я же богатый.
Ирина. – Горячев! Ты уже столько сделал для нас!
Юрий. – Ты не радуйся сильно то, я не настолько богатый. Это так, на черный день лежат…
Ирина. – Горячев, я же отдам.
Юрий. – Звучит, как угроза.
Ирина. – Иди ты в баню.
Юрий. – Да я вроде чистый. У нас, кстати, через час операция. Ринопластика, называется. Ты как, готова? (Ирина вздыхает.) Что такое? Боишься?
Ирина. – Да нет, не то.
Юрий. – Ну конечно, сейчас бы балду чью-нибудь вскрыть, в позвоночнике покопаться…
Ирина. – Не моё всё это, не мое… Как в зазеркалье.
Юрий. – Ира, ведь вы же с Геной хотели, мечтали о своей клинике, разве не так?
Ирина. – Гена хотел. Хотел стать не только успешным, но и богатым. Как ты, как твой отец. А я, я все-таки другая, видимо. Там, в военном госпитале, я чувствовала свою необходимость. Я нужна была сейчас, срочно… Там часто было все на грани. От моего умения и решительности зависела чья-то жизнь. И эту жизнь кто-то, где-то любил, и ждал, и надеялся, что она не оборвется. Зря, зря я открыла эту клинику. Не моё это. Все эти красотки, губы, глазки и прочие прелести… А я вспоминаю, …перед глазами, две девочки истерзанные. Лица разрезанные. Покалеченные здоровыми мужиками в военной форме со знаками ЗИГ. Знаешь, такие черные две молнии…
Юрий. – Знаю. А где эти девочки, может их к нам? Мы бы постарались им помочь. Безвозмездно, естественно.
Ирина. – Точно! Можно попробовать их найти, записи же остались. Я карты заполняла.
Юрий. – Так найди. Пусть к нам едут. Я лично займусь.
Ирина. – Горячев, какая я все-таки неумная. Точно же, ведь можно и здесь, и в моей клинике все это делать. Я Петровича попрошу, он найдет.
Юрий. – Ну вот, а ты говоришь, зачем, к чему? Мой отец, его клиника, да и я, мы же не только для красоток существуем. Сколько обожжённых, пострадавших в катастрофах, авариях… Думаю, Генка, как раз об этом больше думал. А красотки, они хорошо платят. И на эти деньги мы помогаем тем, кто не в состоянии заплатить. К примеру, за выломанный нос, да так, что дышать нельзя. Вот такая наша маленькая хитрость. Наташа, бывшая моя, научит тебя, как все это проводить по документам. Она деловая, только кажется такой гламурной глупышкой. И, в принципе, добрая. Просто, мы с ней разные. Она теперь Дитриха любит… Короче, ищи этих девочек и к нам. И через час в операционной. (Уходит.)

Ирина включает мобильный, смотрит видео с Геной, Петровичем.
Входит Любовь Борисовна, мама Геннадия. Она слегка в трауре. Заметно волнуется.

Л.Б. – Ира, к тебе можно? (Ира поспешно отключается.) Господи, какой народ злой стал, какой злой. Ничего не скажи, на все «в штыки»! Сейчас еду в метро, вагон битком, хоть бы кто место уступил!
Ирина. – Здравствуйте, Любовь Борисовна. Вы по делу, или просто?
Л.Б. – Я ей жалуюсь, а она? Говорю же, злой народ… Я присяду? Спасибо. Как внук? Как Ванечка?
Ирина. – У нас все хорошо. Он в деревне.
Л.Б. – Ты его сильно не балуй, я вот Геночку не баловала, он и человеком вырос…(заплакала)…
Ирина. – Вот, выпейте водички…
Л.Б. (Отталкивает протянутый стакан с водой). – Спасибо, Ира. Не надо. Если бы Гена был жив? Если бы он был жив? Господь забирает лучших!
Ирина. – Любовь Борисовна, мне скоро на операцию, вы уж простите, что вы хотели? Если Ванечку навестить, так в любое время. Я маму предупрежу. Или со мной, чтобы в автобусе не трястись.
Л.Б. – А ты в курсе, что Гена ежемесячно переводил мне энную сумму на карточку?
Ирина. – Нет. Он мне не говорил.
Л.Б. – Ты даже не знала. А он был очень заботливый сын. …И, как мне теперь прикажешь жить? На что? Одни лекарства мои стоят целое состояние.
Ирина. – Ну, допустим, не состояние, я видела, что вы пьете.
Л.Б. – Какая разница! Я бы и лучшие пила, если бы мой сын не поехал на эту, никому не нужную, войну. Интересно, кто его надоумил? Гена никогда не отличался смелостью. Он даже ни разу в жизни ни с кем не подрался.
Ирина. – Давайте я вам буду покупать ваши лекарства. Вы мне список напишите.
Л.Б. – И ты теперь хочешь от меня отделаться?! А тебе не кажется, что я имею право, как мать, как наследница, в конце концов, хоть на малую часть от доходов этой клиники? Ведь ты же купила ее и на сбережения моего сына, и на деньги от его …гибели.
Ирина. – Так вот вы о чем? Хорошо, я объясню. Деньги от государства после гибели Гены я положила в банк. На имя Вани. Полагаю, это справедливо. Могу предоставить справку из банка.
Л.Б. – Я верю, конечно, но хотелось бы увидеть.
Ирина. – Я вам предоставлю. А в клинику вложены, в основном, мои заработанные деньги, мои сбережения, плюс наградные от президента, за спасение командира. И сам генерал мне сделал щедрый дар на счет. У Гены на счету было всего лишь 400 тысяч. Рублей. Они и достались мне в наследство. Это остатки от его зарплаты по контракту. Что, удивлены? Вот и я удивилась. Поэтому, чтобы докупить сюда оборудование, еще и кредит взяла, который и выплачиваю.
Л.Б. – Так, а где деньги? Я же знаю, вы копили на свою клинику.
Ирина. – Я не знаю.
Л.Б. – А, как мне жить? Я же все-таки привыкла жить нормально. Я же не зря всю свою жизнь в сына вкладывала? Получается, все зря? У меня всё отняли…
Ирина. – Как вы можете?! Как вы можете такое говорить? Гена был талантливейший хирург, виртуоз в своем деле! А скольких он на войне спас! Вы даже представить не можете, какой там был конвейер раненых, отчаявшихся, искалеченных… Мы сутками из операционной не выходили, там и спали, в комнатке рядом. Чтобы по первому зову… А, вы говорите, зря?! И хочу сказать, Гена не был трусом. Трус не стал бы хирургом. А то, что он в детстве не подрался, то молодец, умел словом убедить никчемность насилия. Такие, как он, это редкость. Я вряд ли в своей жизни еще встречу, хоть кого-нибудь, похожего на него… Хорошо, хоть Ванечка теперь есть. Он очень похож на Гену. Могли бы и навещать почаще, а не раз в год, на день рождения.
Л.Б. – Зачем ты так? Я ничего плохого не имела ввиду… Я совсем, совсем потерялась. Говорю, не ведаю что… Сама не знаю, как теперь жить?
Ирина. – Любовь Борисовна, я вам сейчас много не могу помогать, давайте все-таки по возможности. Мы только начали, да и с долгами хочется быстрее рассчитаться. А потом я вас не оставлю, не переживайте, все-таки, вы же бабушка нашего Ванечки… (Свекровь снова заплакала.) Ну, не надо плакать, делов-то, подумаешь, деньги? Заработаем еще, я заработаю.
Л.Б. – Ты, прости меня, прости. Я ж не знала всего, совсем не знала… Я думала, ведь Геночка так много работал, думала после него много осталось, а оказалось…
Ирина. – Я тоже удивилась. А в банках все в тайне держат, куда деньги со счета ушли.
Л.Б. – Ты мне напиши в каком банке, я через свои связи, все-таки попробую узнать. Нет, я же понимаю, это его были деньги, он имел право ими распоряжаться по своему усмотрению. Почему же он о семье не подумал?
Ирина. – Номер счета, реквизиты, я вам отправлю. А пока, вот, возьмите. (Достает из бумажника наличные протягивает свекрови).
Л.Б. – Не надо, не надо…
Ирина. – Берите. Считайте, что это Гена вам снова дает, …помогает.
Л.Б. – Ну хорошо, мне ведь только на лекарства, спасибо… У меня же пенсия, едва-едва… А ведь всю жизнь работала. Думала, сын в старости поможет, а оно видишь, как… Не надо было увольняться. Надо было работать и работать. Это Гена настоял, чтобы я ушла с работы. Там, в администрации, в управлении здравоохранения было очень трудно. Особенно, когда оптимизация началась. Такая глупость несусветная. Люди не компетентные там служат, да и не служить они туда идут. Не служить. Нет, в советские времена тоже были хищения, но не в таких масштабах…
Ирина. (Смотрит на часы). – Я в курсе… Любовь Борисовна, вы только не расстраивайтесь, возможно, у вас есть еще и внучка.
Л.Б. – Какая внучка, откуда?
Ирина. – А откуда дети берутся? Ее зовут, Катюша. Возможно, ее мамаша придет к вам. Вот. Ну, чтобы познакомить вас с ней. Ко мне уже приходила.
Л.Б. – Какая внучка? Какая мамаша?! Не надо мне никого, кроме Ванечки. И, откуда еще кто-то?!
Ирина. – Дело в том, Любовь Борисовна, что Гена мне изменял. Вот. И вы должны об этом знать. А, теперь, (Смотрит на часы.) ого, меня уже в операционной ждут, идемте, мне кабинет закрыть надо. И порадуйтесь, у вас внуки растут, династия Глассонов не оборвалась, вы же этого хотели.
Л.Б. – Конечно, конечно, я радуюсь… Я хочу Ванечку навестить, можно?
Ирина. – В любое время. Поторопимся, Любовь Борисовна, меня уже в операционной ждут. (Выходят.)
Л.Б. – Ирина, я не хочу никакой внучки, я признаю только Ванечку. И, что там за особа, с кем это Гена еще и… ой, я слова не подберу…

Звуки монитора контроля гемодинамики, аппаратов ИВЛ, электронных капельниц-дозаторов и другие специфические звуки в операционной.

Утро следующего дня в клинике Ирины.
Ксения прибирается в кабинете. Поливает цветы. Входит, Ирина.

Ксения. – Здравствуйте, Ирина Дмитриевна.
Ирина. – Ксюша, ты опять за свое. Здравствуй.
Ксения. – Мне трудно, что ли?
Ирина. – А уборщице я за что плачу?
Ксения. – Ирина Дмитриевна, я сказать хочу… В общем, я уезжаю от вас. Возвращаюсь я.
Ирина. – А плечо?
Ксения. – Что плечо? Мне все здесь вылечили. Я в Донецк. Вы не обидитесь?
Ирина. – С чего бы?
Ксения. – Скажете, мол вылечила ее, приютила, а она и сбегает, неблагодарная. Я хочу снова в госпиталь. Тут мне как-то не по себе. А там Петрович, Серега с Борей, Мироныч. Сергей пишет, чтобы я приезжала, у него ко мне какой-то вопрос. Какой, интересно?
Ирина. – А ты не понимаешь?
Ксения. – Да ну. Ерунда это, где Он, а где Я? Он из хорошей Питерской семьи, а я без рода, без племени, детдомовка. Нет, это невозможно… Я думаю, они говорят, что рук не хватает. Новые, конечно, приезжают, но пока научатся. В общем, я уже и билет на сегодня, в ночь, купила. Не обидитесь?
Ирина. – Я тоже хочу.
Ксения. – Так поехали! Знаете, как все обрадуются! Вы же такой классный хирург. Да вас там все на руках носить будут…

В кабинет врывается клиентка, Ольга. Одета в платье с глубоким декольте. Загорелая. Лицо Ольги в неровных розово-красных пятнах.

Ольга. – Это что? (Жест рукой вокруг своего лица.)
Ирина. – Здравствуйте, Ольга Викторовна.
Ольга. – А не здравствуйте! (Показывает на лицо.) Это что? Что это, я спрашиваю? Я за процедуру заплатила бешеные деньги, а вы меня просто изуродовали!? Я пришла к вам по рекомендации уважаемой клиники, они мне сказали, что вы лучшая, а я что получила? Мне теперь с этим, как жить прикажете?! У меня вечера, приемы, гости из уважаемых домов?! Что молчите? Я уничтожу, и вас, и вашу клинику!
Ирина. – Позвольте, Ольга Викторовна. Когда вы выписались, с вашим лицом было все в порядке. Вы сами были весьма довольны. У нас сохранились и записи, и даже видео. (Внимательно рассматривает лицо.) Похоже на аллергию. Может, вы съели что-то? Вы пользовались косметикой?
Ольга. – У меня никогда не было аллергии. Я не ем, что попало. У меня, вообще, личный повар, диетолог!
Ирина. — Давайте сдадим анализы, посмотрим, думаю, можно все исправить.
Ольга. – Исправить! Как вы можете все исправить за один день? У моего мужа завтра юбилей! Придут знаменитости, важные персоны, вам от одних их фамилий станет плохо. А я, как я их выйду встречать с таким лицом? Понаоткрывают клиник сомнительных! Откуда только деньги у таких берутся? Интересно, кто ваш папочка, что дал вам денег на бизнес?
Ирина. – Вообще-то я сама заработала!
Ольга. – Кто? Вы? Была бы хоть внешность, ни кожи, ни рожи, ни фигуры.
Ксения. – Ирина Дмитриевна, я не могу… Слушай, ты, курица гелевая, как ты смеешь оскорблять заслуженного врача, нейрохирурга?! Она свои деньги на войне заработала. Когда ее муж погиб за операционным столом, она смогла спасти командира дивизии, несмотря на то, что муж лежал уже без дыхания…
Ольга. – Ой, не надо мне тут сказок, на войне она заработала!? Чем, каким местом? На коленках перед генералами? Знаем мы таких докторш! Это ж скольких командиров надо обслужить, чтобы с такой внешностью на клинику заработать?!
Ирина. – Вон, вон отсюда, деньги за процедуру вам в бухгалтерии вернут!
Ольга. – Вот, с этого и надо было начинать! Да! И еще за причиненный вред! Вам, вот это, (указывает на лицо) в копеечку выльется…

Входит Горячев.

Юрий. – Ольга Викторовна, дорогая вы наша! Ай-ай-ай, вы опять прекрасно выглядите! Какой чудесный загар! Это, где это вы опять были, солнышко радовали!?
Ольга. (Игриво). – На Мальдивах. Если бы вы знали, как трудно теперь куда-то поехать? Эти санкции, это когда-нибудь закончится? Столько неудобств. А в Монако, просто нереально. Не в Ниццу же ехать?!
Юрий. – Это, да. Я вас очень понимаю. Это теперь просто ужасно! А, что у нас такое с нашим личиком?
Ольга. – Это вот, после процедуры…
Юрий. – А, что за процедура у нас была?
Ирина. – Глубокая чистка лица… Вот карта, вот выписка, вот рекомендации и противопоказания.
Юрий. – Ага? А, что у нас в противопоказаниях? (Ольга занервничала.)
Ирина. – Ближайшие полгода запрещено загорать.
Ольга. – Юрий Павлович, ну это же невозможно полгода не бывать там, где я привыкла? Там же все наши! Все мои друзья, подруги… Мне же здесь не с кем даже поговорить?!
Юрий. – Что ж, за удовольствия надо платить.
Ольга. – Да я готова! У моего супруга через три дня юбилей.
Ксения. – Ага, так уже через три дня?
Ольга. — Да. Через три. И, что? Соберутся гости, а я в таком виде? Вы можете что-то сделать? Ну, чтобы успокоить кожу? А мой визажист, он все замажет, загримирует… А? Ну, спасите, умоляю! Нет, я, конечно, могу устроить сюрприз, приказать, чтобы все дамы пришли в парандже, как дресс-код, знаете, это еще пока модно. Но, боюсь, одной мадам это не понравится. Она так любит щеголять своей внешностью! Ей уже глубоко за пятьдесят, а она всем говорит, что ей тридцать. Но, мы то с вами знаем?!
Юрий. – Конечно, я понимаю, пойдемте в процедурный кабинет, я вас спасу. И ваш праздник, заодно…
Ольга. – Постойте! Вот эта женщина меня оскорбила.
Ксения. – Я только сказала, что я о вас, и о таких, как вы, думаю.
Ольга. – Разве она может после этого работать в приличной клинике? Она даже не раскаивается!
Ксения. – Ты, что? Бог, чтобы перед тобой каяться?
Юрий. – Оля, перестаньте, вам нельзя нервничать, идемте, а с работницей нашей мы потом строго поговорим.
Ольга. – Да, что с ней разговаривать, гнать ее поганой метлой, самой поганой…
(Берет Юрия под руку, демонстративно уводит.) Уйдемте от этой злой тетки в процедурную, а то еще ударит меня. От такого быдла можно все ожидать.

Уходят. Юрий за спиной делает успокаивающие знаки для Ирины и Ксении.

Ксения. – Нет, вы это видели? Они тут все, через одну, ведут себя, как царицы небесные. Небожители. Как вы тут останетесь? Не представляю. …Нет, а Юрий Павлович то! Хорош! Как он ее! В один миг раскусил. Надо же, такая богатая, и такая жадная… За то, что сама виновата, хотела еще и денег с вас содрать! Вот уж, поистине, наглость — великая сила. …Ирина Дмитриевна? Вы, что? Еще из-за коровы этой плакать? Да идет она лесом! Дура!
Ирина. – Это я — дура, Ксюша, я. Ведь понимала, что не моё это. Ведь понимала. Это же в память о Гене, а мне этого всего не надо. Эта, Ольга Викторовна, она ведь не одна такая, их много. Я не справлюсь.

Входит Горячев.

Юрий. – Что, нагнала на вас жути эта дамочка?
Ксения. – Не то слово. Оскорбляла Ирину Дмитриевну так, что даже я дар речи потеряла.
Юрий. – Не обращайте внимания. Они многие так, оплатят, ну, или за них заплатят, а рекомендации им «по-барабану». Потом сами накосячат, и приходят права качать, и деньги вымогать. Таких сразу подлавливать надо. Иначе, клиника разорится. Мой папа таких сразу вычислял. Отказывал под любым предлогом. Вот они и бегают по новым клиникам, где их еще не знают.
Ирина. – Юра, спасибо тебе.
Ксения. – Ну, я пойду. Вещи надо собрать. А то эта меня увидит, скандал закатит. Не хотелось бы на прощание.
Юрий. – Да она скоро уйдет, уверен, больше не придет сюда…
Ксения. – Уезжаю я, Юрий Павлович, в Донецк. В госпиталь возвращаюсь. Там хорошо. В смысле, не то хотела сказать, горюшка там не перегоревать, только там все по-настоящему. Так, что прощайте.
Ирина. – Поезжай, Ксюша. Я тоже скоро приеду. Так Петровичу и скажи.
Ксения. – Ну, тогда, до свидания. Юрий Павлович, и вы, будьте здоровы. Хороший вы человек.
(Обнимаются.) Ну, долгие проводы, лишние слезы. Пока. (Убегает, вытирает слёзы.)
Юрий. (Вслед). – Пока, Ксюша, пока… Жаль, хороший человек уехал.
Ирина. – Юра, я тоже хочу уехать.
Юрий. – Да я уже понял.
Ирина. – Ванька все-равно постоянно у мамы. Думаю, они и рады будут, что внук с ними… Не знаю теперь, на кого клинику оставить?
Юрий. – На меня не рассчитывай.
Ирина. – Почему? Вон, как ты лихо с ними.
Юрий. – Я с тобой. А то пропадешь там без присмотра.
Ирина. – Юра, там очень много боли и работы. Там, бывало, мы сутками за операционным столом, руки — ноги деревенеют.
Юрий. – Мне мой друг из Африки, из племени Мумба-Юмба, мазь подарил. Мазь, на основе мочи льва и крови орангутанга. От всего помогает.
Ирина. – Ну, кровь орангутанга еще можно добыть, а вот, как они мочу льва собирают, ты не спросил?
Юрий. – Об этом то я и не додумался узнать.
Ирина. – При встрече с ними обязательно поинтересуйся. Еще неизвестно, что там за лев был.
Юрий. – Пожалуй, я пока не буду этой мазью пользоваться. Так, как, возьмешь с собой? Я себе и позывной придумал: «Пластик». Там же нужны пластические хирурги? К тому же у меня есть лицензия и нейрохирурга.
Ирина. – Легко. С таким боекомплектом, ты будешь нарасхват.
Юрий. – Ира?
Ирина. – Что?
Юрий. – Поговори со мной.
Ирина. – Мы и так ни разу не молчим.
Юрий. – Не то. Поговори.
Ирина. – Слушаю.
Юрий. – Есть выражение: «Если долго смотреть в бездну, она начнет смотреть в тебя.». Вот, ты, как его понимаешь?
Ирина. — Ну, нельзя заниматься одним делом долго и пристально. Оно начнет сопротивляться.
Юрий. – Это, да. Но! Вначале пойдет искажение сознания. Тебе будет казаться, что ты все контролируешь, но на самом деле, взгляд на каждодневные дела замыливается, острота восприятия уходит, и ты начинаешь ошибаться. Поэтому, от любой бездны, чем выше ты поднялся, тем она глубже, надо отходить… Чтобы она тебя не поглотила. Вот, почему я и хочу с тобой туда. Чтобы бездна ничтожности здесь не проглотила меня. Я теперь понял, почему Генка уехал на СВО. Он не захотел утонуть в этой каждодневной бездне.
Ирина. – Моя бабушка говорит проще, «живет, будто бессмертный, да так, что и краёв не видит».
Юрий. – Ёмко. Эту поговорку, да врагам нашим в уши.
Ирина. – Бабушка говорит, сгинут они все. Ты поэтому от управления клиники ушел?
Юрий. — Наташа хорошо справляется. Вместе со своим шведом. Дитрих сюда переехал, ему в России больше нравится. Наташа, она не заморачивается лирикой, философией, и потому имеет на все практичный и земной взгляд. Любит деньги. Что, для бизнесмена немаловажно. Мы ей и твою клинику поручим. Пусть управляет. Она честная. У нее все копеечка к копеечке.
Ирина. – Надо же, а с виду…
Юрий. – Это ее прикрытие. Для нашей клиники она и должна быть такой. Кстати, я же узнал, куда Гена потратил свои накопления. С отцом тут разговорились, он и сказал. Да ты, наверное, и сама догадалась?
Ирина. – В общем, да.
Юрий. – Они вместе, батя тоже вложился, короче они тогда, через фонд какой-то, закупили для госпиталя портативные аппараты УЗИ, гемостатик, рентген, освещение, эхокардиограф, ИВЛы, анализаторы крови и, еще там по мелочи, расходники. Сейчас, в принципе, все уже от государства, а в начале, там тягомотина такая была.
Ирина. – Ты знаешь, я так и думала. Мы, тогда, можно сказать, вслепую оперировали. Если бы госпиталь был оборудован, изначально? …Молодец, Генка. Крокодил, позывной у него был. Жаль, сына не увидел, а он так ждал, так ждал… (Плачет, уткнулась Юрию в грудь.)
Юрий. – Очень, очень жаль… Ну ничего, жизнь ведь продолжилась… Ванька тоже станет хирургом, будет, как Генка… А я, я буду рядом…

Звуки бьющихся сердец.

Зона СВО. Госпиталь.

Маруся сидит в операционной. Держится за раненную руку. Входят, Ирина и медсестра, Ксения.

Ирина. – Это, кто у нас тут такой раненный, и не плачет.
Ксения. – Я ей обезболивающее поставила.
Ирина. – Температура.
Ксения. — 37,9. Осколочное.
Ирина. – Снимок покажи. (Ксения подает снимок.) Так, что там у нас? Ну, это все поправимо. Сейчас, дядя Юра, а он очень хороший доктор, тебя вылечит. Он сейчас оперирует, а через часок освободится и вытащит из твоей руки эту ненужную тебе железку. А то, как ты на самолете летать будешь? Пойдешь через раму, а у тебя все зазвенит. И не пропустят. Будут у тебя искать, что это у тебя звенит, вроде все вытащила… (Маруся смеется.) Ты одна или с мамой?
Маруся. – Я с бабушкой.
Ксения. – Они из Суджи.
Ирина. – Ты, пока, иди к бабушке… (Входит Петрович.)
Петрович. – Ира, там пленного привезли. Рука, нога, короче посмотришь, хоть и смотреть уже нечего? Прибалт, вроде, там непонятно…
Ирина. – Нет, а чего мне то?
Петрович. – Все заняты.
Ирина. – Ладно, пусть везут.
Петрович. – Так мы уже привезли. Эй, парни, ввозите! (Ввозят на каталке иностранца с синей повязкой на левом рукаве. Правая рука перевязана, правая нога перетянута. Он в сознании, стонет.) А ну тихо, ребенка напугаешь.

Маруся смотрит на раненного с ненавистью.

Петрович. – Вы бы увели девочку.
Ксения. (Пытается взять Марусю за руку). – Пойдем, милая, не надо тебе на него смотреть.
Маруся. – Бабушка говорит, что солнце светит всем одинаково, и добру, и злу!
Ирина. – Моя бабушка тоже так говорит.
Маруся. – Не должно оно им светить, это неправильно!
Ксения. – Пойдем, Маруся, не смотри на него.
Маруся. – Сволочь. Ненавижу тебя. Чтоб ты сдох. (Плюет в сторону легионера.)
Ксения. – Он свое получил, пойдем. Маруся, пойдем, пойдем, там бабушка волнуется…
Маруся. – Они маму мою убили, братика, пусть и он сдохнет… (Ксения уводит Марусю, она вырывается, кричит.) Никогда, слышите, никогда ему солнце светить не будет, пусть в темноте сдохнет! Сдохни, тварь, сдохни! (Убегает.)
Петрович. (Раненному). – Слыхал? Это, что же вы там творили, если у ребенка злобы на тебя столько, а? (Ставит каталку возле операционного стола. Перегружает раненного с каталки на стол.)
Ирина. – Петрович, он какой национальности?
Петрович. – Да он и русский понимает. Видно же.
Ирина. – Его надо раздеть…
Легионер. – Нет. Не надо…Не трогайте меня… (Отмахивается здоровой рукой и ногой.)
Петрович. – Я же говорил. Всё они понимают.
Ирина. – А, как я тебя осмотрю? Сам ты не можешь раздеться.
Легионер. – Конвенция.
Ирина. – Чего?
Петрович. – Конвенция? Нет уж, давай посмотрим, конвенция же, мы обязаны… (Резко снимает повязку с ноги. Раненный кричит от боли. Вырубается от болевого шока.) Так-то лучше. У нас болевой шок. Так, и что тут с ногой? Где у нас ножницы? Нет, тут только ножом… штаны от крови затвердели… Фу-у, тут капец, главное, чтобы нога сама не отвалилась… Фу-у, тут все уже почернело… (Петрович разрезает штанину, открывает ногу.) Что и требовалось… Тут некроз. Ампутация 100 процентов.

Ирина, снимает повязку с руки.

Ирина. – Тут тоже шансов мало. У него, похоже, сепсис уже. Вряд ли выживет? Давай разденем его. (Снимают рубаху, разрезают.) И, надо сфотографировать. Все анализы, все зафиксировать. А то еще нас обвинят… (Разглядывает грудь раненного.) Чего это у него? А? Петрович, чего это? Петрович?
Петрович. – Вот это монисто! Сколько же тут золота? Глянь, тут и кольца, и обручальные нанизаны, и крестики, серьги, еще вот цепочки золотые маленькие с крестиками. Детские, что ли? Дай-ка мобилу, это надо сфотографировать. (Ира достает из халата мобильный, дает Петровичу.) Посмотри в кармане нагрудном, может документы какие есть?

Ирина обыскивает карманы, достает водительское удостоверение и пакетик с золотыми украшениями.

Ирина. – Вот, нашла, что это? Смотри, тут еще пакет… Тоже золотые, не новые… Новые были бы с ценниками, да ведь?
Петрович. – Ты, что, не поняла? Это же с людей все снято…
Ирина. – Да поняла я все…
Петрович. — Водительское удостоверение… Так, он сам из Франции, тут Генуя. А имя у него… Айвар Крастс-с, блин, язык сломаешь. Да он, латыш он, однако. Латыш! Потому и русский знает. Сволочь. Давай ка мы его во всей красе и сфотографируем. На грудь ему его удостоверение положим… Так, чтобы, и наколки, и зиги, и свастику… Вот так, чтобы все увидели, зачем они сюда приехали. Так, а теперь все это золото, и разложим на его теле. (Расправляет цепочки на шее, раскладывает на его груди.)
Ирина. – Тут и детские, смотри, это гвоздики, девочкам маленьким ушки прокалывают и такие вставляют… И цепочки с крестиками… Он, что же, и деток убивал?
Петрович. (Сквозь зубы). – Положи все ему на грудь, высыпай все, пусть все увидят… Всё, я сфотографировал. (Сгребает все с груди в кулак, бьет раненного в морду. Легионер приходит в себя.) Очухался, Айвар Крастс. Так тебя зовут!?
Легионер. – Я, легионер из Франции. Я подданный Франции. Вы не имеете права меня бить, я сам в плен сдался… Конвенция… (Петрович показывает ему золотые «монисто».) Не убивайте, у меня жена две дочки…
Петрович. (Подносит к его лицу связку цепочек с кольцами и крестиками). – Ты — француз? Ладно, они тоже, где-то здесь будут лежать. А ты — латыш. Небось в Питер ездил, с девчонками нашими гулял… А, это? Это ты жене и дочкам вез? Да? Это ты здесь наубивал наших жен и дочек, чтобы своих озолотить? Отвечай, мразь, сука! Говори, иначе здесь сейчас и грохну, и не посмотрю, что операционная, и Гиппократ меня простит, понял, ты ублюдок! Отвечай!
Легионер. – Ненавижу. Всех вас ненавижу. Жалею об одном, мало убивал. Надо было больше…
Петрович начинает его душить, запихивать ему золото в рот. Ира оттаскивает его. Вбегает Ксения, помогает ей.

Ирина. – Петрович, Петрович, не надо, а то лицензии лишат, не стоит эта дрянь твоей профессии, не пачкайся. Давай наркоз ему, пока не очухался… Ксюша, кровь. Будешь ассистировать.

Ксения ставит капельницу, кровь. Петрович шприцем вводит лекарство в капельницу.

Ирина. (Пленному.) — Ну, что? Конвенция, говоришь? А, когда госпитали бомбили? А мужа моего, талантливейшего хирурга убивали? Вот, он, может быть и спас бы тебя. Он многих с того света вытащил. А теперь некому тебя спасать. Я, конечно, попробую, а уж бог пусть решит, жить тебе, или не стоит.
Петрович. – Все, вырубился. Думаешь, выживет?
Ирина. – С таким сепсисом? А, если и выживет, то жизнь ему – небо с овчинку… Ни руки, ни ноги. Вон, господь уже за нас постарался, нам только отрезать осталось.
Ксения. — Еще пожалеет, что жив остался, если останется. Там сейчас бабушка Маруси рассказала, как мама ее погибла. Они вначале деда убили, он защищать полез, мальчонке голову скрутили, тот плакал, а маму ее изнасиловали и застрелили в затылок.
Петрович. – А девочка? Это, что? На ее глазах?
Ксения. – Марусю бабушка в погребе спрятала. Та не видела ничего.
Петрович. – Не надо, не надо их оставлять… Все, все Ирина Дмитриевна, я спокоен… (Собирает золото.) Все это, как вещь-доки отправим. Жив останется, пусть судят за его преступления. Пусть весь мир этот их проклятый судят.
Ксения. — А, ведь, это только единичный случай, а сколько их еще? (Затемнение.)
Петрович. – Сколько войн прошел, такое впервые вижу.

Подключение к аппаратуре в операционной. Слышен звук монитора пациента. Звуки частоты сокращения сердца.

Ирина. – Поехали… Капельница, кровь…
Петрович. – Есть.
Ирина. — Наркоз…
Петрович. – Есть, наркоз. 9,8,7,5,4,3,2,1, спит сука, как дитя…
Ирина. — Давление?
Петрович. – 100 на 55
Ирина. – Будем спасать?
Петрович. – Как получится…
Ирина. (Звуки операционной). – Скальпель… Зажим… Еще зажим… Коагулянт…Нож малый… Суши… Зажим… Суши… Суши… Пилу… Ксюша? Пилу. Да не эту, другую… Ну, ты зверь, Петрович. Смотри, сустав – труха… Берем выше…
Петрович. – В древние времена взял бы топор и капец убийце и вору, а мы тут еще и спасаем их…
Входит Горячев.
Юрий. – Я освободился. Помощь нужна?
Ирина. – Давай, берись за ногу.
Юрий. – Ух, ты, красава какая…
Петрович. – А может мы ему обе?
Ирина. – Петрович нынче зверь. Как Маруся?
Юрий. – У Маруси все будет хорошо. Ксюша, готова?
Ксения. – Да, я готова.
Юрий. — Нож малый…

Звуки режущего инструмента.
Звуки операционной нарастают и резко утихают.
Выходит, Баба Надя, за ручку ведет маленького Ваню. В руках у них кустики трав.

Баба Надя. – Что-то загуляли мы с тобой, Ваня, солнце то уже вон, как высоко. Светит и светит, всем одинаково светит. И хорошему, и плохому
Ваня. – Плохому не надо.
Баба Надя. – Не надо бы, конечно, да все в мире так устроено. Вот смотри, мы с тобой травы собрали. Вот душица, зверобой, мать и мачеха, они при простуде хороши. А вот, подорожник, его на ранку приложишь, она и заживет. Это, хорошие травы. А есть и ядовитые, я тебе их потом все покажу. Так и в мире, есть хорошее, есть – плохое. А твоя задача, научиться разбираться.
Ваня. – Зачем?
Баба Надя. – Чтобы не пойти по пути, где плохое. Где люди не честные, злые, завистливые и жадные. Понял?
Ваня. – Понял.
Баба Надя. – А если не понял, потом поймешь. Ох, заболтались мы, давай-ка поторопимся. Скоро мама твоя с папой Юрой приедут, братика, Матвейку привезут. Ты рад, что теперь брат у тебя есть?
Ваня. – Конечно, мне теперь хоть с кем поиграть будет… Только, он же пока маленький?
Баба Надя. – Ничего, он быстро вырастет.
Ваня. – А ты, когда была маленькая?
Баба Надя. – Давно. Я уже и помню плохо… Посмотри, кто это к нам идет навстречу?!
Ваня. – Мама!!!!

Звучит песня. «Город Золотой…» в исполнении детского коллектива «Непоседы».

Конец.