Артём Палкин

Страсти и противостояние.
Игры в жизнь.

Одноактовая пьеса по мотивам повести Михаила Булгакова «Собачье сердце»

ноябрь 2023 г.

Действующие лица:

Профессор Преображенский.
Борменталь.
Зина.
Пожилой господин.
Дама.
Лысый господин.
Черный с копной.
Юноша, который женщина
Блондин.
Четвертый слева
Архангел.

Гостиная. Доктор Борменталь и профессор Преображенский сидят за столом. Рядом с ними на полу пёс. Читают. Что-то пишут. Попеременно напевая старинные песенки, которые то и дело сменяются царскими напевами…

ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. (поёт) «От Севильи до Гренады… Р-раздаются серенады, раздаётся стук мечей!». Ты зачем, бродяга, доктора укусил? А? Зачем стекло разбил? А? Ну, ладно, опомнился и лежи, болван.
БОРМЕНТАЛЬ. Как это вам удалось, Филипп Филиппович, подманить такого нервного пса?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Лаской-с. Единственным способом, который возможен в обращении с живым существом. Террором ничего поделать нельзя с животным, на какой бы ступени развития оно ни стояло. Это я утверждал, утверждаю и буду утверждать. Они напрасно думают, что террор им поможет. Нет-с, нет-с, не поможет, какой бы он ни был: белый, красный и даже коричневый! Террор совершенно парализует нервную систему. Зина! Я купил этому прохвосту краковской колбасы на один рубль сорок копеек. Потрудитесь накормить его, когда его перестанет тошнить.
ЗИНА. Краковской! Господи, да ему обрезков нужно было купить на двугривенный в мясной. Краковскую колбасу я сама лучше съем.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Только попробуй. Я тебе съем! Это отрава не для человеческого желудка. Взрослая девушка, а как ребёнок тащишь в рот всякую гадость. Не сметь! Предупреждаю: ни я, ни доктор Борменталь не будем с тобой возиться, когда у тебя живот схватит… Эти сволочи какие только гадости нынче туда не пихают, подумать страшно. Припомню в добрые времена от мяса в колбасе голова кружилась, а сегодня лавки забивают такой отравой – подходить страшно… Охотный ряд и тот отбивать стал качеством снеди. С приходом большевиков все будто с ума по сходили: домоуправления, контрреволюции, пайки, ордера, уплотнения… (берется за ручку, нервно пишет) Кому только эти «ужасы» в голову прийти могли… Взять бы метлу поганую – да….

Входит Зина

БОРМЕНТАЛЬ. Филипп Филиппыч! Вы бы потише, опасно…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Да чего ж тут опасного, Иван Арнольдыч? Опасно было допускать большевиков к власти. А теперь, когда колёса этой ужасающей колесницы прошлись по государству – не опасно. Бояться нужно смелости пролетариата, которая в купе с их глупостью уничтожит остатки и без того гибнущей цивилизации…
БОРМЕНТАЛЬ. Зря вы так, Филипп Филиппыч. Может еще и обойдется…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Сильно в этом сомневаюсь. С тех пор как охотный ряд потерял своё лицо, мне уже не верится ни в какое светлое будущее… У меня вот с минуты на минуту приём… Интеллигентные люди, с интеллигентными болезнями! Со старостью. А за стенкой… (подходит к шкафу, едва приблизивши ухо к стенке) …Как только эти певцы завоют, прием придется прекратить. Невозможно работать. У меня, знаете ли, Иван Арнольдыч, в последнее время при звуках пролетарского мычания начинает живот пучить… Отчего? Раньше в опере любая хворь сходила, такие голоса были… А теперь… Вот вам и новый режим. И как с чумой этой голосистой смириться, ума не приложу… Волей-неволей про поганую метлу вспомнишь…
БОРМЕНТАЛЬ. А вы не пробовали ватными шариками уши затыкать, профессор?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Чем, однако, не затыкал… Их отчаянные вопли никакого заслона не признают! Впрочем, довольно. Перед работой о непристойностях негоже. Подайте как мне халат, голубчик.

Борменталь встает с кресла. Подает профессору халат.

ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Вот. Обратите внимание на халат. Как вам его расцветка?
БОРМЕНТАЛЬ. Ничего такого. Халат как халат. Белый.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Нет, голубчик. Не белый. А белоснежный! Именно такими должны быть помыслы, тогда и голос зажурчит, как ручей… Тогда и соседи от вас из домов бегать не станут. Вспомните «Аиду». Сколько лет хожу: не один милостивый государь из зала не ушел… Потому как душа у оперных певцов чистая…

Важно зашагал в смотровую. Следом за ним так же важно засеменил и пёс.

ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. Профессор, можно?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Пожалуйте, пожалуйте…(псу) Лежать. И чтобы цыц! (господину) Ба-ба, да вас узнать нельзя, голубчик. (обращает внимание на неестественный цвет волос господина)
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. Хи-хи! Вы маг и чародей, профессор
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Ну что ж, проходите. Снимайте штаны, голубчик.

Господин подчиняется.

ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. Это неописуемо. Пароль Дьоннер — 25 лет ничего подобного, верите ли, профессор, каждую ночь обнажённые девушки стаями. Я положительно очарован. Вы — кудесник.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Всё-таки смотрите, не злоупотребляйте!
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. Я, дорогой профессор, только в виде опыта.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Ну, и что же? Какие результаты?
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. 25 лет, клянусь богом, профессор, ничего подобного. Последний раз в 1899-м году в Париже на Рю де ла Пэ.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. И все ли свершилось, голубчик?
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. Ни то слово, профессор. Я восхищен! Такое упоение, такая страсть, вот — просто кипит!
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Отрадно слышать. Весьма отрадно… Одевайтесь.

Одевается. Опускает голову.

ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Что с вами, голубчик?
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН Даже не знаю, как сказать… Случилось страшное. Влюбился я. Нежданно, негаданно.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Это ж как вы осмелились в ваши-то годы?
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. Сам ни как в толк не возьму. Жил себе жил, и вдруг – на тебе! Я ведь, в правду сказать, профессор, и на операцию то согласился ради неё, ради той единственной… Случилось это три месяца назад…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Вот как? А отчего ж раньше молчали?
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. Смущение одолевало.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Вот тебе бабушка и Юрьев день… Как говаривала моя нянька.
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. …Случилось это перед первым визитом к вам… Зашел я давеча в ресторанчик, что на охотном ряду. Как это я делаю по обыкновению. Каждую пятницу, ближе к обедне… Сел на привычное своё место возле окна. Окликнул полового, который, к слову сказать, оказался едва нанятым, да заказал всё тот же борщ да порцию голубцов по-украински… (задумчиво подходит к стулу, садится) … Знаете, профессор, сколько лет уже я не едал достойной, уважающему себя человеку, пищи… А ведь кто бы мог подумать? Еще тогда, в девятьсот пятом году, разве кто-то мог предположить, что будущее положение вещей составит столь страшную участь нашим желудкам… (печально улыбается) Припоминаю, еще в ноябре года девятьсот четвертого, совершая путешествие по делам государственным в Сергиевском уезде, случилось мне лицезреть жизнь тамошнюю, крестьянскую… Верите ли профессор, хоть и образование имел наивысшее, и устройство государства мне понятно было от сих до сих… Однако сочувствие переполняло моё сердце к той голытьбе… Ведь воду с лебедой хлебали заместо каш… Хлеба черного месяцами не видели… Как сейчас помню, сказал тогда: «Настанет день и голод люда русского возвернётся нам сторицей»… И вот, спустя каких то пару месяцев, революция… Шли революционные годы, унося куда-то вдаль-прочь, и благородство, и честь, и совесть, и величие, и царскую империю… и осетрину с жульеном по-царски, и телячьи отбивные с соусом «паризьен»… Да так далеко унеслось всё то былое, что нынче и украинскому борщу радуешься, и голубцам непроваренным… (вскакивает со слезами на глазах) Сволочи! Вот сказал бы такое, да не прилично… Вы уж не взыщите, профессор: но коли осетр тебе не по силам, морда ты пролетариатская, так хоть уж голубцы-то довари, не будь скотиной… (успокаивается, садится) Ан нет! Через раз, а не доварят…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Голубчик, ну полно вам о пище… У меня признаться, уже слюна пошла… Я ведь и не обедал еще.
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. Простите, профессор. И, правда, что это я… Пора бы и смириться. Мои гастрономические чувства изрядно полысели за последнее время, как и голова, надо бы попривыкнуть…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Однако, что же произошло после?.. Как вы изволили занять место у окна и распорядиться официанту…
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. Ах, да. Конечно. Вот я распорядился касательно борща и голубцов…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Голубчик, очень прошу вас…
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. Да-да-да, еще раз простите. Таки распорядился я, и стал смиренно ждать выполнения моего заказа. Ранее годами десятью еще, в ресторанчике том живые скрипки играли. Бывало заказ сделаешь и сидишь услаждаешь слух свой: Паганини, Римский-Корсаков, Чайковский.. А нынче, в ожидании, приходится пальцем в столу ковыряться, или мух на окне считать, а потому как разглядывать-то и некого больше: из советских господ — одни рожи, из дам – одно разочарование… Потому сидел я себе разглядывал прохожих в окна, как вдруг замечаю на столе что-то изменилось.. А там, гад какой-то, прямо на позолоченной солонке краской вывел «за революцию!», так и написал, паршивец… И столь это тронуло меня, что желание возникло либо плюнуть в эту солонку, либо взять в руки и швырнуть в нанятого официанта (Мне, признаться, его рожа сразу не понравилась. Новёханькая какая-то. Сильно пролетарская) Едва я солонку взял, да попытался привстать из-за стола, подгибая от боли за государство больную ногу, — тут её и увидел! Совершенно ослепительно она вошла в ресторан и села за соседним столиком… Всю мою злость как рукой сняло… И подошедший официант уже не казался таким «красным», как прежде, и надпись на солонке как будто исчезла… Я не удержался и попросил его принести за соседний столик бутылку шампанского и букет ромашек.. (смеется) К старости я сделался крайне сентиментален… Моя первая жена обожала ромашки… А я их терпеть не мог… Однажды она притащила целый букет к нам в дом… Он так зверски пах, такой смрад исходил от него… Я накричал на неё, сорвался… Через несколько лет она умерла… Моя милая Жанет… Её звали Жанна, а я на французский манер всегда окликал её нежно-нежно Жанет… После её смерти, что-то во мне сломалось… И я начал понимать этот запах, самый прелестный запах в мире – запах свежих ромашек… Вот и тогда, в ресторанчике, я попросил, чтобы моей незнакомке принесли именно этот запах… (снова смеется) Где уж он, паршивец, их отыскал в охотном ряду, ума не приложу… Сколько помню, там никогда не было ромашек… Голландские тюльпаны, гладиолусы, розы, как-то, припоминаю, встретил даже маргаритки… Но ромашки… Не-е-ет, уж слишком ничтожны они для охотного ряда… А он отыскал, и поднёс ей вместе с бутылкой шампанского… Мы познакомились. Уж какое я мог составить впечатление – не знаю, однако прониклись мы друг другом.. И стали бродить часами по Москве, и читали стихи, и говорили, говорили, говорили… Через месяц она взяла меня за руку… и я понял – надо что-то делать! (встает, размахивает руками) Тогда я и решил прийти к вам, профессор… И вот пришёл. И дал согласье на операцию… И вот теперь, когда я кажется, повернул время вспять, помолодел… я узнаю, что она – моя новая душа, карбункул сердца моего, она… замужем! (падает на кресло)
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Ну что, любезный… женщины существа коварные… Вам, человеку трижды женатому, пора бы усвоить этот урок. Нервная система — и это я как врач вам говорю, — нервная система у нас одна. И насильничать её, прямо скажем, я не рекомендую.
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. Я ожил… Я влюбился… Я глазам не верил, сердцу не верил, я не понимал разве можно в моем возрасте еще кого-то полюбить? Но самое изумление возникало от мысли: неужели можно еще полюбить меня? С моей больной ногой и древней, как вся моя жизнь, подагрой… И вот тебе здрасьте! Влюбиться можно, а любить нельзя… (прослезился)
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Рискну предположить, что после этого вас и потянуло во все тяжкие…
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. Да, профессор… Я понимаю, в моем возрасте это негоже… Моветон. Но жаждалось как-то успокоить измученную душу… Да еще новые возможности… Должен же я был проявиться…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Будьте осторожны голубчик: сейчас вы проявились, а завтра у вас что-нибудь может проявиться…
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. Ну как вы могли подумать, профессор! Исключительно выборочно.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Тогда одобряю (подходит к пациенту) Но, в силу трагедии вашей измученной души, могу выразить некоторую обеспокоенность недостаточным осмотром… Позвольте-ка еще разок взглянуть?
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. Пожалуйста… (снимает штаны)
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ (продолжая осмотр) Привычка застилать безответную любовь большим количество женщин известна с давних времен… Но в вашем возрасте – это уже насмешка над самим собой…
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. Так ведь ноет, профессор… Сердце-то ноет…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Попробуйте влюбиться еще разок.
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. В кого?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. А это неважно. Лишь бы человек был хороший… В смысле, женщина… (окончательно закончив осмотр) Радуйтесь, голубчик, что теперь вы просыпаетесь от солнечного света, а не от позывов… Что может быль лучше?! А любовь, она придет. Она всегда приходит. И до операции, и после… Главное держать наготове шампанское и букет ромашек, верно?
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. Верно, профессор. Как же вам, однако, еще и душу врачевать удается…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Добрым словом и добрым делом – только так! Ну, что ж, прелестно, всё в полном порядке. Я даже не ожидал, сказать по правде, такого результата. Одевайтесь, голубчик! (Берёт ручку, что-то пишет)

ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Как сон, голубчик?
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. Благодарствую, сплю как младенец. Правда, засыпая, все о ней думаю…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. А вы о ней не думайте. Думайте об уходящей подагре, о Жанет думайте… О недоваренных голубцах, коли на то пошло… Только не о ней. (в который раз обращает внимание на волосы) А почему вы позеленели?
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. Проклятая жидкость! Вы не можете себе представить, профессор, что эти бездельники подсунули мне вместо краски. Вы только поглядите, Им морду нужно бить! Что же мне теперь делать, профессор?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Хм, обрейтесь наголо.
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. Профессор, да ведь они опять седые вырастут. Кроме того, мне на службу носа нельзя будет показать, я и так уже третий день не езжу. Эх, профессор, если бы вы открыли способ, чтобы и волосы омолаживать!
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Не сразу, не сразу, мой дорогой. Вот, кстати, можете и о бездельниках подумать. Я, бывает, тоже перед сном себя балую критикой… (возвращается к столу. Садится. Пишет.) Две недели можете не показываться, но всё-таки прошу вас: будьте осторожны.
ПОЖИЛОЙ ГОСПОДИН. Профессор, будьте совершенно спокойны.

Уходит. Из двери появляется Борменталь. Протягивает Преображенскому листок.

БОРМЕНТАЛЬ. Годы показаны неправильно. Вероятно, 54-55. Тоны сердца глуховаты.

Отдает листок профессору. Уходит. В кабинет входит Дама.

ДАМА. Здравствуйте, профессор.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Доброго дня, сударыня. Присаживайтесь (заглядывает в листок) Сколько вам лет?
ДАМА. Я, профессор, клянусь, если бы вы знали, какая у меня драма!
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Лет вам сколько, сударыня?
ДАМА. Честное слово… Ну, сорок пять…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Сударыня, меня ждут. Не задерживайте, пожалуйста. Вы же не одна!
ДАМА. Я вам одному, как светилу науки. Но клянусь — это такой ужас…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Сколько вам лет?!
ДАМА. Пятьдесят один!
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Снимайте штаны, сударыня.

Дама проходит за белоснежную перегородку. Начинает раздеваться.

ДАМА. Клянусь, профессор, этот Мориц… Я вам признаюсь, как на духу…Клянусь богом! Я знаю — это моя последняя страсть. Ведь это такой негодяй! О, профессор! Он карточный шулер, это знает вся Москва. Он не может пропустить ни одной гнусной модистки. Ведь он так дьявольски молод.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Как же вас угораздило на этот раз?
ДАМА. Уж больно молод. Так и манил своей молодостью… Не удержалась.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Не слишком ли, часто, сударыня вы изволите не удерживаться?
ДАМА. Грешна, что ж поделать… Годы уходят безвозвратно, а так хочется еще быть молодой, страстью жить…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Одним словом, возвратить всё назад…
ДАМА. Я тогда сперва гуляла по набережной. А потом спустилась до Чистых прудов. Каталась на лодке, любовалась небом, лебедями… и плакала. Плакала и каталась. Так было жалко себя… Когда-то была молодой, счастливой… Величественные горизонты манили к себе. Я думала, что счастье ждёт меня за каждым углом… Но всё обернулось иначе. Первый муж, второй, третий, четвертый… Все они бросили меня… И вот я снова одна. Одна и несчастна.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Позвольте, сударыня. Но мне помнится, они вас не бросали… Насколько я припоминаю – они все умерли, разве нет?
ДАМА. Именно. Именно это я и имела ввиду, под словом «бросили»…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. А отчего они умерли, простите, если вызову неловкость данным вопросом…
ДАМА. Ничего-ничего. Я отвечу, это не составит никакого труда (опустила голову) Первый мой муж скончался от любви…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Простите, отчего? Не припомню такой болезни…
ДАМА. Он был антропологом и желал открыть для меня давно исчезнувшую цивилизацию… Он уехал в какую-то неведомую мне страну, принимал самое полное участие в раскопках, там от местного населения и подхватил бубонную чуму и там же благополучно скончался…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. А при чем здесь любовь, сударыня?
ДАМА. Так ведь от любви большой он пустился в ту экспедицию…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. В экспедицию он пустился от желания снискать себе славы. Заразился от несоблюдения правил гигиены, соответственно и умер от собственной глупости. Так что любовная причина в данной трагедии не замечена.
ДАМА. …Но второй, второй-то, клялся сделать меня самой счастливой, отчего и уехал на Американский континент, на Аляску искать для нас золото, где был убит другими добытчиками. Третий изучал змей, хотел открыть какой-нибудь новый вид и назвать его в мою честь…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Полагаю умер, от укуса…
ДАМА. Нет. Подавился куском бородинского за завтраком…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Но четвертый, кажется, был врачом…
ДАМА. Именно так. Он умер от «французской» болезни…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Поразительная неверность! А еще назвал себя ученым!
ДАМА. Ну что вы, что вы… Он был верен мне до последней минуты жизни. Он заболел во время опытов… Когда исследовал саму болезнь.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Зачем же он её исследовал? Лечение давно найдено.
ДАМА. Он хотел помочь людям. Он предполагал, что причиной многих психических заболеваний является именно «фрэнчь».
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Чушь какая.
ДАМА. Вот-вот. А он так хотел назвать своё открытие…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Да-да – в вашу честь!
ДАМА. Как вы догадались, профессор?!
ПЕРОБРАЖЕНСКИЙ. Начнем по порядку: Ваш второй муж хотел лишь разбогатеть, нажиться на чужом золоте, после чего непременно бросил бы вас с детьми на руках (благо господь ниспослал ему достойный уход). Третий ненавидел женщин, но тайно к ним тянулся, оттого и выбрал науку о змеях своим ремеслом, но всё от той же ненависти хотел обозвать какую-нибудь гадюку вашим прелестным именем… Психическое отклонение в скрытой форме, это я как врач вам заявляю. Кроме прочего был жаден…
ДАМА. Как вы узнали профессор?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. От куска хлеба в гортани умирают только торопыги и сквалыги. Но так как любая наука требует размеренности – торопыгой он не был. А, кстати говоря, жадный человек жаден и до любви. Вам повезло, что он подавился… Вам вообще везло на привычку ваших мужей вовремя умирать… Никто из них по-настоящему не любил вас, впрочем, как и вы не любили никого из ваших мужей, верно, голубушка?
ДАМА. Как же вы правы, профессор…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Отсюда и нынешняя страсть. От недолюбливости.
ДАМА. И как же быть?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Попробуйте отыскать настоящего мужчину. Которого сможете и уважать, которым сможете и восхищаться. С которым будет и хорошо, и больно… Ищите такого, вот мой вам совет, голубушка… Тогда и молодость возвернется… Хотя бы в душе.
ДАМА. А как хочется-то её возвернуть… Ведь иной раз глянешь в прошлое, бросишься на кровать, да обрыдаешься… (выдавливает скупую слезу) Ведь бывает?!
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Не могу согласиться. Бог уберег меня от подобных терзаний…
ДАМА. А у меня бывает… В прежние времена, профессор, мимо меня не один кавалер пройти не мог. Едва на улице заметят, так и хвостом, так и хвостом до самого дома… Один краше другого. А я дурёха, всех по боку… Горда была, глупа…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. (перебивая) Так-с… В целом, ситуация удовлетворительная.
ДАМА. А теперь вот сама готова на людей бросаться.

Преображенский возвращается к столу.

ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. К сожалению, все мы не ценим имеемое. За что в будущем платим, порою, наивысшую цену. Молодость, сударыня, ценность проходящая. Вот и пользовались бы ею. А так – ни себе, ни людям…
ДАМА. Что ж это профессор, вы считаете, что я должна была в те годы…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Не считаю. Но, с другой стороны, сейчас бы и слёз было бы меньше. А может и не было бы вовсе…
ДАМА. Теперь-то уж ничего не вернуть?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. И да, и нет… Я вам, сударыня, вставляю яичники обезьяны,
ДАМА. Ах, профессор, неужели обезьяны?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Да.
ДАМА. Когда же операция?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Угм… В понедельник. Ляжете в клинику с утра. Мой ассистент приготовит вас
ДАМА. Ах, я не хочу в клинику. Нельзя ли у вас, профессор?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Видите ли, у себя я делаю операции лишь в крайних случаях. Это будет стоить очень дорого — 50 червонцев.
ДАМА. Я согласна, профессор!
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Как пожелаете. За сим, посылаю вам терпения. И будьте впредь более разборчивы.
ДАМА. Спасибо, профессор! До свидания.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. До скорой встречи, сударыня.

Дама выходит. Следом за ней из дверей появляется лысый господин.

ЛЫСЫЙ ГОСПОДИН. Добрый день!
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Добрый, добрый, голубчик, проходите. Как вы себя чувствуете?
ЛЫСЫЙ ГОСПОДИН. Скверно, профессор.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Отчего же? Что-то беспокоит? После операции?
ЛЫСЫЙ ГОСПОДИН. Нет-нет, что вы. После операции все хорошо, я чрезвычайно доволен.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Спустите штаны.

Лысый господин подчиняется.

ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. И правда, все прелестно. Вполне, вполне.
ЛЫСЫЙ ГОСПОДИН. Я так и сказал, профессор.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Так что вас беспокоит в таком случае?
ЛЫСЫЙ ГОСПОДИН. Я влюбился…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. (вскакивает) Да что ты будешь делать! Все будто белены объелись! Одевайтесь! (падает в кресло) Сговорились вы не иначе! Вы-то, в кого могли? Вы же всю свою жизнь были одиноки, голубчик!
ЛЫСЫЙ ГОСПОДИН. В девочку.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. В девушку?!..
ЛЫСЫЙ ГОСПОДИН. Ну да, в некотором смысле, в девушку. Но больше – в девочку. Но честное, честное слово я и понятия не имел о её возрасте. Ну, выглядела она натурально по-взрослому. Молодая, красивая, коренастая мадмуазель. Мы долго прохаживались, а потом я её поцеловал… И спросил сколько ей лет… Я слишком известен в Москве, профессор. Что же мне делать?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Господа, нельзя же так. Нужно сдерживать себя. Сколько ей лет?
ЧЛЫСЫЙ ГОСПОДИН. Четырнадцать, профессор… Вы понимаете, огласка погубит меня. На днях я должен получить заграничную командировку.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Да ведь я же не юрист, голубчик.… Ну, подождите два года и женитесь на ней.
ЛЫСЫЙ ГОСПОДИН. Женат я, профессор.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Ах, господа, господа! Даже и не знаю. Право, с поцелуя разве что станется? Забудьте об этом и живете себе спокойно.
ЛЫСЫЙ ГОСПОДИН. Но ведь я влюбился. Влюбился окончательно и бесповоротно…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. И ума не приложу, чем помочь вам… Ну, удочерите её, на крайний случай… Любовь ведь она разной бывает.
ЛЫСЫЙ ГОСПОДИН. Профессор!
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Тогда придется забыть. Иначе нельзя. А теперь ступайте, у меня дел много.

Лысый господин удаляется. Преображенский возвращается за стол и что-то пишет.
В коридоре слышен шум. Незнакомые голоса. Профессор выходит в коридор. На пороге четверо.

ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Мы к вам, профессор, вот по какому делу…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Вы, господа, напрасно ходите без калош в такую погоду. Во-первых, вы простудитесь, а, во-вторых, вы наследили мне на коврах, а все ковры у меня персидские.
ЮНОША. Во-первых, мы не господа.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Во-первых, вы мужчина или женщина?
МУЖЧИНА С КОПНОЙ. Какая разница, товарищ?
ЮНОША. Я — женщина,
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. В таком случае, вы можете оставаться в кепке, а вас, милостивый государь, прошу снять ваш головной убор.
БЛОНДИН. Я вам не милостивый государь
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Мы пришли к вам
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Прежде всего — кто это мы?
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Мы — новое домоуправление нашего дома. Я — Швондер, она — Вяземская, он — товарищ Пеструхин и Шаровкин. И вот мы…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ Это вас вселили в квартиру Фёдора Павловича Саблина?
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Нас.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Боже, пропал калабуховский дом!
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Что вы, профессор, смеётесь?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Какое там смеюсь?! Я в полном отчаянии, что же теперь будет с паровым отоплением?
ЮНОША. Вы издеваетесь, профессор Преображенский?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. По какому делу вы пришли ко мне? Говорите как можно скорее, я сейчас иду обедать.
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Мы, управление дома, пришли к вам после общего собрания жильцов нашего дома, на котором стоял вопрос об уплотнении квартир дома…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Кто на ком стоял? Потрудитесь излагать ваши мысли яснее.
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Вопрос стоял об уплотнении.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Довольно! Я понял! Вам известно, что постановлением 12 сего августа моя квартира освобождена от каких бы то ни было уплотнений и переселений?
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Известно, но общее собрание, рассмотрев ваш вопрос, пришло к заключению, что, в общем и целом, вы занимаете чрезмерную площадь. Совершенно чрезмерную. Вы один живёте в семи комнатах.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Я один живу и работаю в семи комнатах и желал бы иметь восьмую. Она мне необходима под библиотеку.

ЧЕТВЕРО ОНЕМЕЛИ.

ЮНОША. Восьмую! Э-хе-хе, однако, это здорово.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. У меня приёмная — заметьте — она же библиотека, столовая, мой кабинет — 3. Смотровая — 4. Операционная — 5. Моя спальня — 6 и комната прислуги — 7. В общем, не хватает… Да, впрочем, это неважно. Моя квартира свободна, и разговору конец. Могу я идти обедать?
ЧЕТВЕРТЫЙ. Извиняюсь…
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Извиняюсь, вот именно по поводу столовой и смотровой мы и пришли поговорить. Общее собрание просит вас добровольно, в порядке трудовой дисциплины, отказаться от столовой. Столовых нет ни у кого в Москве.
ЮНОША. Даже у Айседоры Дункан!
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. И от смотровой также, смотровую прекрасно можно соединить с кабинетом.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Угу, а где же я должен принимать пищу?
ВСЕ ЧЕТВЕРО. В спальне
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. В спальне принимать пищу, в смотровой читать, в приёмной одеваться, оперировать в комнате прислуги, а в столовой осматривать. Очень возможно, что Айседора Дункан так и делает. Может быть, она в кабинете обедает, а кроликов режет в ванной. Может быть. Но я не Айседора Дункан! Я буду обедать в столовой, а оперировать в операционной! Передайте это общему собранию и покорнейше вас прошу вернуться к вашим делам, а мне предоставить возможность принять пищу там, где её принимают все нормальные люди, то есть в столовой, а не в передней и не в детской.
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Тогда, профессор, ввиду вашего упорного противодействия, мы подадим на вас жалобу в высшие инстанции.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Ага. Так? Одну минуточку попрошу вас подождать.

Идет к телефону. Берет трубку. Набирает номер.

Пожалуйста… Да… Благодарю вас. Петра Александровича попросите, пожалуйста. Профессор Преображенский. Пётр Александрович? Очень рад, что вас застал. Благодарю вас, здоров. Пётр Александрович, ваша операция отменяется. Что? Совсем отменяется. Равно, как и все остальные операции… Вот почему: я прекращаю работу в Москве и вообще в России… Сейчас ко мне вошли четверо, из них одна женщина, переодетая мужчиной, и двое вооружённых револьверами, и терроризировали меня в квартире с целью отнять часть её.
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Позвольте, профессор….
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Извините…. У меня нет возможности повторить всё, что они говорили. Я не охотник до бессмыслиц. Достаточно сказать, что они предложили мне отказаться от моей смотровой, другими словами, поставили меня в необходимость оперировать вас там, где я до сих пор резал кроликов. В таких условиях я не только не могу, но и не имею права работать. Поэтому я прекращаю деятельность, закрываю квартиру и уезжаю в Сочи. Ключи могу передать Швондеру. Пусть он оперирует…Что же делать… Мне самому очень неприятно… Как? О, нет, Пётр Александрович! О нет. Больше я так не согласен. Терпение моё лопнуло. Это уже второй случай с августа месяца. Как? Гм… Как угодно. Хотя бы. Но только одно условие: кем угодно, когда угодно, что угодно, но, чтобы это была такая бумажка, при наличии которой ни Швондер, ни кто-либо другой не мог бы даже подойти к двери моей квартиры. Окончательная бумажка. Фактическая. Настоящая! Броня. Чтобы моё имя даже не упоминалось. Я требую, чтобы мои интересы представляли самые высокие инстанции. Конечно. Я для них умер. Да, да. Пожалуйста. Кем? Ага… Ну, это другое дело. Ага… Хорошо. Сейчас передаю трубку. (оборачивается к Швондеру) Будьте любезны, сейчас с вами будут говорить.
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Позвольте, профессор… Попрошу вас не употреблять таких выражений.

Некоторое время молча смотрит на трубку, что чернеет в руках Преображенского. Подходит, берет, прикладывает к уху.

ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ Я слушаю. Да… Председатель домкома… Мы же действовали по правилам… Так у профессора и так совершенно исключительное положение… Мы знаем об его работах… Целых пять комнат хотели оставить ему… Ну, хорошо… Раз так… Хорошо…

Совершенно красный, он повесил трубку и повернулся.

Трое, открыв рты, смотрят на оплёванного Швондера.

ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Это какой-то позор!
ЮНОША. Если бы сейчас была дискуссия, я бы доказала Петру Александровичу…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Виноват, вы не сию минуту хотите открыть эту дискуссию? — вежливо спросил Филипп Филиппович.
ЮНОША. Я понимаю вашу иронию, профессор, мы сейчас уйдём… Только я, как заведующий культотделом дома…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. За-ве-дующая.
ЮНОША… Хочу предложить вам взять несколько журналов в пользу детей Германии. По полтиннику штука.

Спешно достает из-за пазухи охапку разноцветных журналов. Профессор безучастно глядит на журналы.

ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Нет, не возьму.
ЮНОША. Почему же вы отказываетесь?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Не хочу.
ЮНОША. Вы не сочувствуете детям Германии?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Сочувствую.
ЮНОША. Жалеете по полтиннику?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ Нет.
ЮНОША. Так почему же?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Не хочу.

Воцарилось общее молчание.

ЮНОША. Знаете ли, профессор, если бы вы не были европейским светилом, и за вас не заступались бы самым возмутительным образом лица, которых, я уверена, мы ещё разъясним, вас следовало бы арестовать.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ А за что?
ЮНОША. Вы ненавистник пролетариата!
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Да, я не люблю пролетариата…

Профессор делает пару шагов и жмет на кнопку на стене. Звучит звонок. Затем громыхание. Свет тухнет. После мерцает. Затем опять тухнет. Гремит гром. Опять мерцание. Звук падающего стола, разбивающейся посуды… Свет включается. В окне стоит молодой человек.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Здравствуйте, товарищи (кланяется в сторону непрошенных гостей) Приветствую, господа (кланяется профессору).
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Что здесь происходит? Вы кто такой?
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Я здесь по вызову. Ведь меня вызывали?

Общее молчание.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. …Но ведь кто-то нажал на эту кнопку.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Да. Но это кнопка вызова моей домработницы Зины.
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Понимаю ваше замешательство. Но не вы ли сами требовали вмешательство самой высокой инстанции?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Это правда. Требовал. Так вы и есть?…
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Всё верно. Я и есть.
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Кто вы есть? Что за инстанцию представляете? И что это за инстанция, которая запускает своих представителей через окно?
ЮНОША (нервно подвизгивая) Да!
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Я представлю наивысшую власть из всех возможных.
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Вы из Горисполкома?
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Повыше берите…
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. ЦК?
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Еще выше…
БЛОНДИН. Куда уж выше?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. А что, по-вашему, милейший, кроме ЦК и другой власти нет?
ЮНОША. Профессор, вы это… аккуратней. За такие высказывания и к стенке встать можно.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. А вы меня, сударыня, — или кто вы там есть, — не пугайте. Не я же являюсь представителем, и не я первый в этой комнате провозгласил власть выше, чем власть советов…
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Выше власти не существует.
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Я не был бы в этом так уверен…
ЮНОША. Да они оба над нами издеваются.
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Никто над вами не издевается

Молодой человек спрыгивает с подоконника. Обходит упавший стол. Падает в кресло.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Меня пригласили. Я явился. Явился, чтобы разобраться с курьезом, который одолевает профессора Преображенского и вас.
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Никакого курьеза нет. Мы пришли требовать от уважаемого профессора исполнение решения, которое принято по закону.
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. По какому закону?
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. По закону… По закону-у… Это не имеет значения. По закону и точка! Мы – домоуправление, знаете ли!
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Вижу и знаю. А по моему закону, ваше присутствие здесь не уместно!
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Это, по какому это вашему закону?
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. По закону всевышнего.
ВСЕ ПРИСУТСТВУЮЩИЕ В КОМНАТЕ. Кого?!!!
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Всевышнего. Создателя. Бога. Если вам еще не забылись эти понятия.
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Чушь какая!
БЛОНДИН. Нелепица!
ЧЕТВЕРТЫЙ. Безобразие!
ЮНОША. Да кто вы такой, наконец?!
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Ах да, я не представился. Архангел.
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Чего? Какой еще архангел.
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Тот самый. Гавриил.

Молодой человек делает взмах рукой, гремит гром, сверкают молнии, и в полутьме мы видим, как статная фигура молодого человека поднимается на несколько сантиметров над полом. Повисев полминуты, фигура так же медленно опускается вниз.

БЛОНДИН. О господи!
ЮНОША. (блондину) Да как вы смеете, товарищ!
БЛОНДИН. (пораженно) Кажется, я уверовал…
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Еще чего! Уверуете, когда партия позволит.
БЛОНДИН. Но вы же сами видели…
ЮНОША. Обман зрения – и только!
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Но позвольте… Я ничего не понимаю (оборачивается на соратников) Это какая-то дурацкая шутка?
ЮНОША. Вы издеваетесь, профессор?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Простите, но я этого человека, — или как его там, — вижу, как и вы, впервые (обращается к архангелу) Так вы говорите вы от НЕГО?
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Именно так.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. По вопросу моего уплотнения, я правильно понимаю?
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Так точно. Мне поручено передать вам следующее: впредь вашу квартиру не потревожит ни одна живая душа. А если подобное все-таки случится, если хотя бы одна живая душа посмеет вас потревожить, то она в сию же минуту станет мертвой…
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Позвольте… Не в нашу ли сторону эти угрозы?
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Вы поразительно догадливы.
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ (архангелу) Должен заявить, что профессор видимо совсем не понимает важности вопроса…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Ну, что вы, голубчик, понимаю, еще как понимаю.
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Однако, вас почему-то совсем не беспокоят трудности, с которыми сталкивается простой советский трудовой народ. Вы начисто лишены этого, как его… Слово такое буржуйское… Во! Вы начисто лишены гуманизма!
БЛОНДИН (удивленно) Чего, чего…
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ (не теряя напора) …Вы можете не любить пролетариат, но человека в человеке вы любить обязаны!
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Я вам ничем не обязан. Но коли уж вы заговорили о любви… Я вот сильно люблю и уважаю своих пациентов, а вы мне предлагаете операционную уплотнить… И где же я от большой любви их оперировать должен? Впрочем, о кроликах я уже упоминал…
ЮНОША. А вот у Ивана Сергеича из 15 квартиры жена рожает, вы как к этому относитесь?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Позвольте, неужели вы считаете меня причастным к этому? Я к родам жены Иван Сергеича никоим образом не отношусь. И был бы вам признателен, если бы это и впредь никак меня ни касалось.
ЮНОША. Но у Ивана Сергеича это уже третий ребенок! А они как ютились в одной комнатушке, так и ютятся. Окажите им помощь – уплотнитесь.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Не считаю это необходимым.
БЛОНДИН. Или вот Степан Моисеич… Известный скрипач. Лауреат Ленинской премии. А репетировать приходится в проходной. Чем постоянно смущает жителей подъезда. Потому как в обеих его комнатах ютятся три дочери и два сознательных коммуниста, которых Степан Моисеич любезно принял у себя! Почему бы вам не отдать ему столовую?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Раздавать свою жилплощадь кому ни попадя – это личное дело Степана Моесеича. Да и играть мазурку в проходной во много раз сподручней, чем резать живых людей, пачкая кровью стены…
ЮНОША. Да вы просто мясник, профессор.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Я хирург, уважаемая. И решать чужие проблемы за мой счет я вам не позволю.

Вдруг четвертый слева зашевелился.

ЧЕТВЕРТЫЙ. Дайте-ка я выговорюсь…
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Да помолчите вы, не до вас.
ЧЕТВЕРТЫЙ. Но позвольте, я тоже имею своё мнение и хочу его высказать…
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Ваше мнение я выскажу за вас. Вы вообще в домоуправление случайно попали.
ЧЕТВЕРТЫЙ. Да что вы себе позволяете…
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Успокойтесь, товарищ. Еще с вами разбирательств не хватало. Вас поставили слева от делегации – слева и стойте! По возможности, молча… Ишь, чего вздумали. Так ведь каждая вошь высказаться захочет.
ЧЕТВЕРТЫЙ. Простите, но советская власть даёт возможность высказаться каждому…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Вы, видимо, слишком по-своему понимаете советскую власть, голубчик. Так что, и впрямь, постарайтесь не встревать. Мы тут с товарищами и так поделить советскую власть не можем, им она утверждает одно, а мне лепечет о другом…
ЮНОША. Знаете профессор, вы говорите-говорите, да не заговаривайтесь. За такое можно и по морде схлопотать…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Можете. Решать любою проблему насилием – ваша политика. Только что на это скажет архангел?
АРХАНГЕЛ. (уверенно) Не одобряю.
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. (делая вид, что не слышит) Ну вот, мы еще архангелов не спрашивали. К слову сказать, архангелов – не существует!
АРХАНГЕЛ. Как же не существует, если я есть.
ЮНОША. Значит, вас нет.
АРХАНГЕЛ. Как же нет, коли я перед вами стою. Вот. Наяву. Вырос во весь рост. Разве только крылья не распустил.
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Отчего же не распустил?
АРХАНГЕЛ. Пугать вас не хочется. Выбежите табором от страха, а мне потом перед высшим начальством ответ держать за вашу трусость.
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. По-вашему, в управдоме трусы сидят?
АРХАНГЕЛ. Во-первых, не сидят, а стоят, а во-вторых, если вы будете и по-прежнему так настойчивы, вполне можете сесть…
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. (зардевшись) Да как вы… Да что вы … Да я на вас жаловаться буду… В инстанции. В органы…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Ну-с, с органами я как-нибудь разберусь, это всё-таки моя профессия.
АРХАНГЕЛ. Послушайте, граждане, у меня самые высокие полномочия. Посему спрошу напрямик: вы жить хотите?
ВСЕ ЧЕТВЕРО. Что?!!
АРХАНГЕЛ. Я спрашиваю, хотите ли вы жить… нормальной жизнью, дышать полной грудью, наедаться на полный желудок и прочее? Потому, как у меня возникает стойкое ощущение, будто вам этого всего не надо? А коли не надо, мне ведь, что сигарку выкурить вас жизни лишить?
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Но позвольте, кто дал вам право…
АРХАНГЕЛ. (тыкает пальцем в потолок) Он. Сам. Лично. Так и сказал: «а кто в сопротивление войдет, того, как контрреволюцию давить». Летать я умею – сами видели. Стало быть, и молнии метать для меня не проблема. Хотите поглядеть?

Все четверо переглянулись. Архангел вздымает руки вверх, собираясь вытворить что-то неописуемое.

ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Мы уйдем, только имейте ввиду – мы будем жаловаться!
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Это мы уже слышали.
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. …Будем жаловаться…
АРХАНГЕЛ. Да кому?! Кому жаловаться? Выше меня только Он, дальше пустота…
ЧЕРНЫЙ С КОПНОЙ. Не знаю кому. Но мы это дело так не оставим, слово советского гражданина.
АРХАНГЕЛ И ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. (хором) Верим.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. (вдогонку) И дверь входную плотнее прикройте, будьте любезны. После вас всегда жутко дует…

Четверо уходят окончательно. Измученный профессор падает на кресло рядом с архангелом.

ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Ушли.
АРХАНГЕЛ. Да, кажется, и на этот раз удалось.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. (жмет на звонок) Зина! Принеси-ка водочки архангелу.
АРХАНГЕЛ. Только немножко, а то мне на работу скоро…
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. (смеется) Одно ни как в толк не возьму… Ну, положим, молнии, клубни дыма и кромешная тьма, мне понятны. Но как вам удается фокус с левитацией?!
АРХАНГЕЛ. (улыбается) Тут всё дело в специальном механизме. Гений советской мысли. Мне это устройство один умелец с авиационного заводу сделал… Показать?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Не нужно. Пусть это диво останется для меня загадкой – так любопытней.
АРХАНГЕЛ. Как прикажете, профессор.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. А ведь уже, почитай, третья делегация. Как меняется руководство управдома – так сразу ко мне бегут.
АРХАНГЕЛ. И уверяю вас, профессор, они не последние.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Вот на этот случай у меня вы и припасены, Степан Андреич (смеется)
АРХАНГЕЛ. Однако, в ближайшее время не смогу вам быть полезен. Послезавтра мы с театром уезжаем в Ростовскую область, на гастроли. Буду отсутствовать около месяца.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Ничего страшного. Мне думается, в ближайшие недели меня никто не потревожит. Во всяком случае, до очередной смены состава управдома.

Входит Зина. Ставит перед архангелом поднос с огурцом и водкой. Уходит. Профессор встает. Подходит к столу. Открывает ящик. Достает денежные ассигнации.

ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. А пока извольте получить – 20 червонцев.
АРХАНГЕЛ. Ну что вы, профессор, не чересчур ли это?
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Нет-нет. Самое то. Без вас меня давно бы уплотнили до одной смотровой.
АРХАНГЕЛ. Сердечно благодарен. Очень кстати (наливает водки, выпивает залпом, закусывает огурцом) Сами ведь знаете, нашему брату ох, как не просто сейчас живется.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. А вашему брату во все времена нелегко приходилось, разве не так, голубчик?
АРХАНГЕЛ. Что верно, то верно. Однако, не прощаюсь. Всего доброго, профессор.
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Будьте здоровы, голубчик.

Архангел удаляется. Преображенский подходит к псу, который все это время сидел неподвижно.

ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ. Эх, проказник. Выдержал ведь. Всего пару раз тявкнул… Молодец, хвалю. Зина! Подавай обед, самое время!

Конец

Палкин Артем Олегович
Пермский край, г. Чайковский, ул. Гагарина 32, кв. 53
Тел. 89223547867
ВК: https://vk.com/artem_nebul
Email: artem_palkin@mail.ru