Алексей Бухаровский
ТОВАРИЩ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ
(Пьеса о земле и о людях)
Действующие лица:
Дядя Петя – 85 лет
Катя – 21 год
Действие первое
Картина первая
На открытой террасе в инвалидном кресле сидит пожилой седовласый мужчина в потёртом, засаленном пиджаке — Дядя Петя. Его мятую рубаху украшает выцветший галстук на резиночке. В руках — толстая пачка бумаг, мятые письма с официальными штампами, конверты, пожелтевшие от времени. Очки на носу у мужчины уже давно не справляются с утраченной от возраста остротой зрения. Да и падали они не раз: обе дужки тщательно перемотаны синей изолентой. Слава Богу, что хоть такие есть.
Дядя Петя (бормочет себе под нос). Да где же оно. Было же. Да вчерась-только в руках держал заключение этого эксперта. Я ещё слова его про подпись карандашом обвёл. Он там писал, что подпись вызывает сомнение. Неочевидно, что она моёй рукой произведена.
Сзади к мужчине робко подходит девушка, долго не решается заговорить. Переминается с ноги на ногу.
Катя. Здравствуйте. Здравствуйте!
Мужчина удивлённо поворачивается на её голос.
Дядя Петя. И вам не хворать! А вы к кому пожаловали?
Катя. Я новая сиделка. Катя.
Дядя Петя. Куда катят?
Катя (громче). Я говорю, я — Катя! Катя меня зовут!
Дядя Петя. Чё орать-то? Я слышу, чай не глухой. Представляться, говорю, надо по имени отчеству для начала. А то — Катя!
Катя (смущённо). Екатерина Тимофеевна. Подойникова.
Дядя Петя. Во! Другое дело. Подойникова. Фамилия-то какая красивая. Редкая.
Катя. Обычная.
Дядя Петя. Сама ты обычная. Это ж от слова подойник. Подойник. Коровка, молочко. Сразу теплом веет. А ты корову-то, поди, не видала вживую?
Катя. Видала. У меня мама и бабушка до сих пор в деревне живут.
Дядя Петя (радостно). Так ты деревенская что ль?
Катя. Выходит, деревенская.
Дядя Петя. Так чего молчишь? Иди сюды, рассмотрю хоть тебя!
Катя робко подходит ближе.
Дядя Петя. Ладная. Гладкая. Не-то, что городские: набор костей. Ну, по такому случаю можешь меня просто звать Дядя Петя, без всяких формальностей, навроде Пётр Степаныч. А я тебя-тоже по-свойски звать буду: Катюха. Не возражашь?
Катя (радостно). Нет! Катюха! Прямо как дома.
Дядя Петя. А меня, честно говоря, по отечеству-только директор старческого дома и зовёт. Остальные-то все Дядей Петей кличут, а кто и вовсе Председателем.
Катя. Председатель?
Дядя Петя. Я и есть председатель, собственной персоной. Председатель колхоза «Красные Зори». Слыхала про такой?
Катя. Нет.
Дядя Петя. А когда-то все знали. Гремело имечко-то наше, не то, что по району, по всему Советскому Союзу гремело. Трое у меня доярок с орденами Ленина было. Трое! Так-то вот! А уж с Красным Знаменем — вовсе двенадцать человек.
Катя. Со знаменем?
Дядя Петя. Орден такой. Трудового Красного Знамени. Ещё Знак Почёта. Тоже орден такой был. Хорошие всё люди им награждались. Я каждого сам рекомендовал. Каждого. Хотя чё их рекомендовать-то было. Достаточно лишь на руки их взглянуть. Трудовые руки. Без манькюра этого вашего. Уработанные руки-то были. Помню баушку одну я награждал. Марья Петровна. Старенькая совсем, слепая была. Слепая, а коров доила. Коровушки ей сами вымя-то подставляли. Во как. Живность к ей тянулась. Так вот я ей орденок-то Красного Знамени цепляю на пиджак, а она плачет, рукой его трёт. Говорит: Вот и я дожила до красного знамения. До знамения! Во как ценилися тогда награды! А люди какие были, что ты…
Катя. Давайте я вас в комнату отвезу? Я завтрак вам принесла.
Дядя Петя. Чаво? А! Завтрак уже. Я тут опять с бумагами этими закружился. Письмо одно нужное найти не могу.
Катя видит, что под креслом лежит листок бумаги. Наклоняется, поднимает его, протягивает Дяде Пете.
Катя. Не это?
Дядя Петя. Оно! Оно самое, Катюха! Я-то уж расстроился, а ты во как быстро его мне сыскала. Молотчага, Катюха! Этак, глядишь, у нас дело-то пойдёт!
Катя увозит Дядю Петю в комнату.
Картина вторая
Дядя Петя сидит за столом, пьёт чай. Катя стоит рядом.
Дядя Петя. Чё ты стоишь-то, как неродная? Садись. В ногах правды нет.
Катя робко садится напротив.
Дядя Петя. В ногах правды нет. Смешно, однако. Правды-то её нынче нигде нет. Ни в ногах, ни в других частях туловища. Даже газеты «Правда» не осталось. Хорошая газета была. Листов много. Ежели доклад с партсъезда печатали, так вообще толстенна. Мужики на самокрутки из сельсовета разбирали подчистую.
Катя. А что у вас с ногами?
Дядя Петя. С ногами-то? Да вот. Слабину дал. Как-то в зале суда мне судья, мордатый такой, в чёрной накидке, прочёл вердикт свой. Постановление. Я аж сел. Сел и боле встать не смог. Не готов я был, Катюха, к такому вранью несусветному. Не готов. Расслабился, и вот результат — обезножил.
Катя. Может, исправится ещё всё?
Дядя Петя. Да хрен там у них чё исправится! Продались все! В судах этих! Кто боле заплатит, тот и прав! Или ты про ноги?
Катя. Я про ноги.
Дядя Петя. Ноги. Ноги, как ноги. Только не ходют.
Катя. А врачи что говорят?
Дядя Петя. Врачи? Что они понимают, врачи эти? Специалистов щас нетуть! И врачи все недоучки, и адвокаты, чтоб им пусто было.
Катя (опустив глаза). Я тоже.
Дядя Петя. Что тоже?
Катя. Я тоже недоучка. Со второго курса юрфака ушла.
Дядя Петя. Юр? Чего там фака?
Катя. На юриста я училась. Хотела на зоотехника, а мама настояла, чтобы на юриста училась. Говорит, нехрен по колено в навозе, да каждый день.
Дядя Петя. Погодь. Погодь, погодь, погодь… Так ты это… Ты чё, адвокатша что ли?
Катя. Я же говорю, что не доучилась. Ушла. Вот так же как вы, по судам на практике походила, послушала и бросила. Ненавижу, когда врут. Когда всё не по справедливости, а за деньги.
Дядя Петя. Катюха! Катюха, дорогой ты мой человек. Так мне ж тебя сам Бог послал. Ты знаешь, чего… Ты это … Погодь. Я чемодан сейчас достану.
Катя (вскочив). Вы сидите, я сама достану. Где он у вас?
Дядя Петя. Да вот в шкафу.
Катя, открыв шкаф, вытаскивает из его чрева огромный старинный чемодан.
Катя. Тяжелющий.
Дядя Петя. Так в нём, Катюха, вся боль моя!
Катя. Мне главврач сказал, что вы в судах всё здоровье и потеряли.
Дядя Петя. Ты больно-то им не верь. Они про меня всякого понарасскажут, но тут всё в точку. Всю неврологию свою подорвал!
Катя. А с чего всё началось-то?
Дядя Петя. С чего? А это я тебе расскажу. Я над тем очень много думок думал. И вот к чему пришёл. Ране всё началось! С пристройки ещё!
Катя. С перестройки, наверное?
Дядя Петя. В том-то и суть. Ни хрена Горбач не хотел перестраивать! Пристроиться он хотел! Америке в жопу он пристроиться хотел и за ней идтить и пердёж её нюхать!
Катя. Я изучала. Там, вроде, нормально всё задумывалось. Перестройка. Гласность. Ускорение.
Дядя Петя. Ускорение? Куда он нам ускориться предлагал? К развалу? Так всё так и вышло! Понятно, что в коммунизм они нас не привели. Решили дать возможность людям самаим, трудом своим, жисть улучшить. Так давно пора это было сделать. Объявили хозрасчёт. Вот это дело! Сами люди, без указки сверху, определять стали, что производить, когда сеять, когда жать! Закрутилось всё! Надежда в людях появилась!
Катя. А потом?
Дядя Петя. Потом суп с котом! Пустили всё по одному месту. За власть бороться на съездах своих стали. Вроде как, по-новому жить захотели, а замашки-то старые. Одна борьба с пьянством что стоила! Виноградник-то зачем вырубать? Отправляй ты его на сок. Вино на экспорт. Так нет… Под корень. У нас всё в России под корень! В песне даже пели… Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем… Разрушили! Только хрен что построили затем!
Катя. У мамки все деньги на книжке обесценились. Она на новый дом копила, а потом на телевизор только хватило.
Дядя Петя. Ага. Чтобы по телевизору про хорошую жизнь посмотреть! А хочешь знать, как всё могло бы быть, ежели по уму?
Катя. Как?
Дядя Петя. Как в Китае! Они не оружием! Они трудом своим весь мир завоевали!
Катя. Это точно.
Дядя Петя. Давай. Расстёгивай чемодан-то!
Катя открывает чемодан. Он доверху набит разнообразными бумагами из судов и различных инстанций.
Катя. Ух ты! Это сколько же лет вы судились?
Дядя Петя. Ежели с самого изначала? Да больше четверти века, почитай! Поначалу-то они нас на вшивость поманеньку проверяли.
Катя. Как это?
Дядя Петя. А по-всякому. Вы нам продукцию свою дайте, а мы вам потом заплатим. А мы им кукишок под носок. Бухгалтер-то у меня прожжённый был, Григорий Всевлодович, царствие небесное. На мякине его не проведёшь, не гляди что однорукий, он руку-то на фронте потерял, но в город не съехал, так до конца жизни в деревне и прожил. Нашёл человек своё место в строю. Выучился на бухгалтера и верой и правдой родному колхозу служил. Они все его боялись! Насквозь их видел!
Катя. Кого?
Дядя Петя. Как кого? Чертей! Развешь это люди? Черти! Натурально, черти! Пробовали они к нам подступиться. То тут укусят, то там! А мы им по рогам, по рогам! Как ифляция эта пошла…
Катя. Инфляция.
Дядя Петя. Ага, она самая. Деньги обесцениваться стали. Мы в городе нашли, кому на бартер продукцию свою сбывать. Вишь, у нас-то со съестным всё в порядке было. Молоко, масло, сметана, творог. Мясо, како хочешь. Картошка. Свекла. Капуста. Карпов разводили. Пекарня своя. А в городах-то в магазинах шаром покати. И зарплату людям не платили. Как пылесосом все деньги с народу высосали. Кто, значит, на заводе кастрюли делал, тот кастрюлями зарплату получал. Кто сапоги точал, значит, сапогами. А жрать-то ни кастрюли, ни сапоги не выходит! Вот! Мы себе в магазин такой ассортамент на этот бартер обеспечили, как в городском супмаркете.
Катя. В супермаркете.
Дядя Петя. Ага, в нём! Все довольны были. Не дело, конечно, натуральным обменом жить, но, вот те крест, самые лучшие времена у нас были. Солярку я возил без счёту! При советской власти такого не было даже! Мы молоко, а они солярку нам! Мило дело! Но недолго это всё длилось.
Катя. Опять черти?
Дядя Петя. Они. Падлы рогатые. С ваучерами-то я сразу всё просёк. Собрал всех своих на собрание в сельсовете и говорю: Вы меня знаете? Знаем! — кричат мои колхознички. А доверяете мне? Доверяем! — кричат. Я говорю: тогда вот сюда подпись ставите, что ваучер получили, а сюда — что колхозу его передали! И что ты думаешь?
Катя. Что?
Дядя Петя. Все! Все, как один, в родной колхоз свои ваучеры внесли! Черти-то хотели кусочек урвать, а мы их снова по рогам! Только свои в колхозе и были, ни одного пришлого. А остальные рты-то пораззявили. Инвиститоры! Уря!
Катя. Инвесторы.
Дядя Петя. Ага! Они самые! Дали им долю малую, и привет: через месяц сами без штанов остались, и без денег, и без земли! Во как!
Катя. Подписывали, поди, не читая документы?
Дядя Петя. Не без этого. Непуганные же все. Были колхозы, и не стало их! А то и сами председатели в мухлёж этот пускались. За деньги переписывали всё имущество, а сами с денюжкой — ширк! И ищи-свищи!
Катя. И сейчас такого полно.
Дядя Петя. Мы-то твёрдо на своём стояли! Как пальцы в кулаке, поприжались друг к дружке, не разлепить! Я те боле скажу, в соседних колхозах стали паи земельные раздавать. Так мы их все скупили. Было у нас десять тысяч гектаров своих, и мы ещё двадцать тысяч выкупили! Во как!
Катя. А куда всё делось?
Дядя Петя. А вот сюда. В чемодан.
Катя. Не поняла?
Дядя Петя. Я и сам не понял.
Картина третья
Вечер. В комнате Дяди Вани горит торшер. Катя сидит за столом, разбирая бумаги. Председатель в кресле-каталке тихо поёт.
Ой. Тяжела ты, моя долюшка,
С чем явился я на свет?
Прикручинялась головушка,
Тяжкий труд, а толку нет.
Катя. Что за песня такая жалостливая?
Дядя Петя. Да Бог его знает. Батя мой пел её, когда в тракторе ковырялся. Может, сам сочинил, может, перенял у кого. Я мальцом всё подле него крутился. Ключи подавал.
Катя. Слова правильные в песни этой.
Дядя Петя. Про тяжёлую долю?
Катя. Про тяжкий труд без толку.
Дядя Петя. Так хуже нет, когда человек работает и не видит плодов труда своего.
Катя. Так с чего всё-таки начались эти тяжбы за землю?
Дядя Петя. С риедаров.
Катя. С рейдеров?
Дядя Петя. Ага. С них, поганцев. Поначалу-то всё по мелочи было. Мы засеем, а они, бах, и мусор нам на поле вывалят.
Катя. А вы что?
Дядя Петя. А мы что. Руками собираем всё. Дежурства устраиваем. Ночи не спим.
Катя. Поймали?
Дядя Петя. Поймали.
Катя. В полицию сдали?
Дядя Петя. Тогда ещё милиция была. Участковые полномочные-то из наших были, из деревенских. Они сами их и выследили. Арестовали. Всё честь по чести. В район свезли. А там их тут же выпустили.
Катя. Как?
Дядя Петя. Известно как. За деньги.
Председатель снова поёт.
Нету в мире справедливости,
Кто народ-то защитит?
Только Божий суд, он милостив
Всех накажет и простит.
Катя. Так в прокуратуру надо было жаловаться.
Дядя Петя. Так жалились мы, жалились. А прокураторы эти милиционеров нашенских под статью. Превышение служебных полномочий. Якобы, они тех гадов били. А они их пальцем не тронули. За большие деньги замяли мы тот скандал через адвокатов, и обошлось всё только одним увольнением наших хлопчиков с милиции.
Катя. А дальше что?
Дядя Петя. А дальше заместо них прислали тех, кто с бандюками был заодно.
Катя. Ужас какой.
Дядя Петя. Да то не ужас был. Ужас впереди нам предстоял. Они ведь, как рыбы хищные. Быват, окунёк, а быват, и щука. Те, что нам пакостили и деньги с нас вымогали, то окуньками оказались. Щука-то опосля зубы показала. Можно законом человека защитить, а можно и в гроб вогнать. Вот мы это всё на себе и испробовали. Пошли письма во все инстанции. Кляузы разные.
Катя. Анонимки?
Дядя Петя. Зачем. Анонимки-то не рассматривают. А напиши ты Иванов Иван Иваныч. Улица Пушкина, дом Колотушкина. И всё. То уже не анонимка, а обращение граждан. И не волнует никого, что не существует на свете такого гражданина. Приезжают. Начинают разбираться. Работать не дают.
Катя. А что писали?
Дядя Петя. Разное. Например, что у нас сметана тухлая, и все ею травятся. Мы говорим: вот бумаги, анализ делала лабратория.
Катя. Лаборатория.
Дядя Петя. Ага. И она тоже делала. Всё в порядке у нас. А проверяющие усмехаются только. Разберёмся, говорят. Всю работу нам остановят! Продукцию изымут! Все документы затребуют! Месяца три мурыжат. Напишут после: не подтвердилось. А на следующий день по новой. Дошло до того, что магазины перестали у нас продукты брать. Хлопот, говорят, много с вами работать. Нам проверки не нужны.
Катя. А чего они добивались? Рейдеры-то?
Дядя Петя. Землю купить хотели. Дай гектар, дай два, три дай. Я просто на чужом примере понимал, что этим дело не обойдётся. Видал, как чужие хозяйства разоряли. Купят гектар и свалку на нём организуют. Хочешь, чтобы прекратили, плати. Рейкет!
Катя. Рэкет.
Дядя Петя. Ага. Он. Ну, когда совсем поприжало нас, мы наняли юристов. Дорогие они, но дельные. Нажаловались как следует, и сразу и СЭС и все остальные надзоры хвост поджали. Им там по шапке-то дали. Мы уж в ладоши давай хлопать, да рановасто. Рейдера, черти эти, тогда жечь нас стали.
Катя. Как это?
Дядя Петя. Натурально. Огнём. Овёс только поспел к уборке. Сухой. Само-то! А они его бензином со всех сторон поля и запалили. А потом и дома начали поджигать. Амбары. Технику. Ванька сгорел заживо, када трактор свой тушил. Хороший парень был. Настоящий тракторист, от Бога. Вот люди-то и напужались. Слабину дали.
Катя. А милиция-то что?
Дядя Петя. Так они и жгли! На них-то кто подумает. Брат старший Ваньки, Фёдор, в Афгане служил. Покликал своих. Приехали ребятки, быстро всё разузнали. Больше этих ментов никто не видал. Отмстил Фёдор за брата.
Катя. А рейдеры что?
Дядя Петя. А что они? Они дальше начали гадить. Афганцы-то тем разом ещё сказывали, не отстанут они от вас.
Катя. Ещё бы. От города всего в двадцати километрах хозяйство. Лакомый кусок.
Дядя Петя. Понятное дело! Двадцать вёрст. Это сейчас на машине с ветерком. А я-то ещё те времена застал, когда молоко в город на телеге возили.
Катя. Прямо на лошади?
Дядя Петя. А то! После утренней дойки фляги погрузим и поехали. Лошадка цок-цок идёт, везёт молочко. Сгрузим его в детский сад и обратно. Это уж к вечеру вертаемся. Я-то ещё пацанёнком был, а кобылкой правил Дед Емельян. Ох и любил он свою работу. В городе-то пиво продавали!
Дядя Петя озорно и искренне смеётся.
Дядя Петя. Вот как сгрузимся, едем, пустой возвратной тарой бренчим. К пивной завсегда поворачивали. Лошадь Зорька уж знала. Дед Емельян приосанится и туда — нырь. Выйдет через четверть часа. Весёлый! Песни поёт! Частушки!
Девки мощные у нас!
Трактора сильнее!
Как в охотушку войдут,
Убегай скорее!
Уташат на сеновал,
До смерти залюбят!
Чтобы шибко не орал,
Четвертинку купят!
Катя смеётся до слёз.
Дядя Петя. Мне завсегда воблу выносил, а кобылке кусок хлеба, солью посыпанный. Вот она его сжуёт, и поехали. Дед-то уснёт, а я правлю. Как к деревне подъезжаем, он, как по будильнику, вскакиват и вожжи у меня из рук — цоп. Мимо председателя проезжат, кепочку завсегда приснимет. Озорной он был, с хитрецой дед.
Катя. А афганцы за вас вступились?
Дядя Петя. Парни они хорошие были, только войной душу им покалечило. Вроде за правое дело, да уж больно лютые. А после и вовсе меж них самих смута пошла. Делёж начался. Но совет они хороший дали. Огласка, говорят, нужна. Ага! Мы смекнули, как и что, вызвали телевидение. Приехали крестопанденты.
Катя. Корреспонденты.
Дядя Петя. Ага. Они. Сняли репортаж про всё наше житиё-бытиё, и в телевизоре нас показали.
Катя. Помогло?
Дядя Петя. Помогло. Выдохнули мы. Думали: вот она жизнь начинается. С заграницы коров привезли породистых, чтобы, значит, стадо своё улучшить. Высокие надои, всё для Родины, как в прежние времена. На полгода хватило телевизора того. А потом приходят пристава и говорят: освободите территорию. Как да что?! Недоумение сплошное. А они бумаги под нос, мол, продали вы сами всё. Печати подписи, всё имеется. Какие-то протоколы общих собраний и прочее. Одним разом всё забрали.
Катя. Но подлог же должен был вскрыться?
Дядя Петя. Так ежели хотеть его вскрывать, а ежели наоборот, то вот так всё и получается! Наняли мы по-новой адвокатов, денег на них спустили уйму. Суды, да пересуды, апелляции, кассации, будь они неладны. Но другое меня подкосило. Они, видишь, одновременно и людей стали с панталыку сбивать, да грамотно подкатили. Говорят, мол, хотите в город переехать? Вот вам квартира, меняемся на ваш дом. Кто духом послабже, поддались. А дале -как дырка на носке. Потяни за ниточку-то, и поползёт всё. Нитка тянется. Дыра ширше, больше. За одним — второй, третий. Улицами в город уходили. Ночами съезжали. Совестно им было. Одно хоть хорошо: не поддались на деньги и уговоры, не подписали против меня бумаги.
Катя. А вы-то тут при чём? Вы же, наоборот, один за весь колхоз…
Дядя Петя. Так к тому времени на меня уже пять уголовных дел повесили. Криминировали в уголовку.
Катя. Что же вам инкриминировали? Какие основания?
Дядя Петя. Ага! Основания-то нашлись. Всё собрали. То, что я насильно ваучеры у колхозников отобрал. Что наделы земли не выдал. Зарплату натурой, а не деньгами платил. Незаконно коров импортных ввёз. Всё собрали. Всё.
Катя. Ничего не понимаю. Зачем им нужно было вас лично в чём-то обвинять? Вы же колхоз в закрытое акционерное общество преобразовали. Всё по закону.
Дядя Петя. По закону, да. По закону, который в любую сторону можно вертеть, как хочешь! Судов-то ещё напридумывали уйму. Один этот арбинтрал чё стоит.
Катя. Арбитраж.
Дядя Петя. Ага, Он самый. Да они специально всё в кучу смешали, чтобы не разобрать было. Ты, вона, читай. Там все до единой бумажки. Всё там.
Катя. Да я читаю. Волосы дыбом становятся.
Дядя Петя. Это да. Изрядно они кровушки с судами этими попили моей. Ну, лет пять мы ещё прободались с имя… А потом, когда нас идейных-то в колхозе сотня всего и осталась…
Председатель тяжело вздыхает, держится за сердце.
Катя. Вам плохо? Сердце? Может, врача? Я сейчас!
Дядя Петя. Оставь! Нет у меня сердца! Бессердечный я!
Катя. Зачем вы так?
Дядя Петя. Так и есть. Если бы у меня там не камень, а сердце было, оно бы в лоскуты разорвалось бы в тот день. Приехало пять автобусов омоновцев. В масках все. Одни глаза таращатся. За их спинами пристава. Выволокли всех из хат, на землю положили и постановление прочли. Снести! Снести нас! Уничтожить!
Катя. Да как же?
Дядя Петя. Экскаваторами!
Председатель, сжав зубы, рыдает.
Дядя Петя. Лежу я, значит. Руки в наручниках за спиной. Как барашка на заклании к земле меня припёрли. Лежу и наблюдаю, как по сирени моей бульдозер едет. Как изба, покосившись, на бок повалилась. Не дай Бог такое пережить. И кто это творил-то? А? Не враги! Свои же! Свои. Дале — боле. Коров этих бедных, всё стадо, погнали горемычных в соседнее село. Там полуразвалившаяся ферма была. Крыши нет. Стены одни. Они ковыляют, недоенные, мычат, плачут. Тысячу голов элитного стада сначала неделю голодом морили, потом на бойню отправили.
Катя, вскочив, кричит сквозь слёзы.
Катя. Суки! Суки продажные! Твари! Да разве так можно?!
Дядя Петя. Можно, деточка, можно. Я тоже думал — нельзя, а оказалось — можно.
Катя молча садится на стул. Она плачет, не в силах остановиться.
Дядя Петя. А я не смирился. Я в газеты, на телевидение, к начальникам всех рангов, повсюду ходил. А из судов и вовсе не вылазил. Впустую всё. Мне там объяснили, что большие люди за этим стоят. Влиятельные больно. При деньгах. Говорили шёпотом, что сам я виноват. Мол, предлагали же купить, и за хорошие деньги, а я упёрся. Вот и получил по морде. Так-то вот!
Катя. Так жаловаться надо было! В вышестоящий суд!
Дядя Петя. Да всё я испробовал. В самый верхний суд написал.
Катя. В Верховный?
Дядя Петя. Ага! В него. Но нет вот ни ответа, ни привета.
Катя. А номер, номер обращения есть?
Дядя Петя. Там всё. Ты смотри, Катя. Я все бумажки собирал. И нужные, и нет. Всё там. Всё там. Всё.
Картина четвертая
Председатель, сидя в инвалидном кресле, смотрит в окно. Тихо поёт песню.
Ой, ты кручина, ты горькая.
Да взяла ты меня, да обняла.
Да мою буйну голову
Посолила, седой волос стал.
Да седой волос, в руках силы нет,
В руках силы нету, в мире правдушки.
В комнату вбегает Катя. Она держит в руках листок бумаги.
Катя. Пётр Степанович. Дядя Петя. Я на сайте Верховного суда только что проверила. На следующей неделе заседание по вашему обращению.
Дядя Петя. Когда?
Катя. В понедельник!
Председатель суетится. Катается взад и вперёд по комнате, будто что-то потерял.
Дядя Петя. Да что же ты стоишь-то, Катька?! Собираться же надо!
Катя. Куда?
Дядя Петя. На кудыкину гору! В суд ехать! Я там всё скажу! Всю правду им изложу, пусть слушают!
Катя. Да вам же нельзя. У вас анализы плохие. Диализ у вас ещё в понедельник.
Дядя Петя. Да какой к херам диализ-шмыализ! Тут всё решается! Вся жизнь, все борения! Ты знаешь, сколько я бумажки собирал, чтобы эти сроки пропущенные доказать, чтобы дали мне право в верхний суд обратиться?!
Катя. Стойте!
Председатель останавливается от крика Кати. Останавливается и впивается в неё глазами.
Катя. Дядя Петя. Вы мне доверяете?
Дядя Петя. Тебе — да. Им — нет!
Катя. Да постойте же вы. Выслушайте. Это действительно очень, очень важный суд. Они не могут слушать всю вашу историю. Там коллегия.
Дядя Петя. Калекия? Так и я калека, что с того?!
Катя. Коллегия. Это несколько судий будут рассматривать ваше обращение. Там нужно говорить юридическим, очень лаконичным языком.
Председатель смущённо опускает голову.
Дядя Петя. Мне прежние адвокаты говорили, что я своим криком только порчу всё. Меня, Кать, из суда разов пять удаляли. Даже один раз штраф приписали.
Катя. Вот видите.
Дядя Петя. Вижу! Что твари все продажные!
Катя. А я?!
Дядя Петя. Ты — нет.
Катя. Тогда вы выпишите на меня доверенность, и я буду вашим представителем в суде. Я узнавала. Так можно. У вас же родственников не осталось, а вы инвалид.
Дядя Петя. Один я.
Катя. Можно и не присутствовать, но я знаю, что вам будет спокойнее, если я поеду в суд.
Дядя Петя. Катька, Катенька. Езжай. Я тебя заклинаю. Скажи ты им! Объясни судьям этим, что произошло-то! Может, есть на свете правда? Может, затерялась она где-то? Но есть… Поезжай, Катюха. Поезжай. Скажи им. Всё скажи.
Картина пятая
Председатель сидит в инвалидном кресле напротив окна. Бодро поёт песню.
Дядя Петя. Мы шли под грохот канонады,
Мы смерти смотрели в лицо,
Вперед продвигались отряды
Спартаковцев, смелых бойцов!
Председатель разговаривает вслух сам с собой.
Дядя Петя. Вот за что ты Боженька на меня так? Где я промашку дал? А? Скажи? То, что я пионером был? Галстук красный носил? Так мы все в галстуках ходили. И у каждого на груди крестик был. Прям под галстуком. Разве же я когда-нибудь сомневался в тебе? Ведь нет. Когда в институт сельскохозяйственный поступал, все зубрили в последнюю ночь перед экзаменами, а я молился. И не от страха, а потому что помощи твоей просил. Обсказал тебе подробно, как хочу всё в колхозе улучшить, рационализировать, как надои повысить. Я же знаю, ты меня слушал. Внимательно слушал. Вникал. И поверил в меня. Я в тебя верил, а ты в меня. И поступил ведь я, несмотря на конкурс такой огромный. Поступил с твоей помощью. Председатель мне ещё старый сказывал, что велел всем старухам деревенским за меня молиться, а пионерам и комсомольцам песни революционные петь в день экзамена. Чтоб, значит, духовно меня со всех сторон поддерживать. Может, и это сработало. Кто теперь разберёт? Вот предстану пред тобой, расскажешь.
Дверь в комнату открывается, на пороге стоит Катя.
Дядя Петя. Ну, чего смотришь-то? Проходи. Чё на пороге-то? Проходи, проходи. Я ко всякому готов.
Катя заходит в комнату, закрывает за собой дверь.
Катя. Победили мы, Дядя Петя. Победили!
Председатель молчит. По его морщинистому суровому лицу катятся слёзы. Катя, подбежав к нему, обнимает Дядю Петю. Катя плачет от радости.
Дядя Петя. А я знал. Я знал, Катюха, что мы победим. Я заранее знал. Вот только увидал тебя, сразу понял. Неспроста! Вот с Катюхой мы всё преодолеем!
Катя. У меня так сердце колотилось, Дядя Петя, я думала: сейчас сознание потеряю. А судьи ушли совещаться. Их всё нет и нет. Нет и нет.
Дядя Петя. Правда! Правда она завсегда себя проявит! Её не заглушишь, не спрячешь! Ежели ты за правое дело, то тебя ничего не своротит с пути! Прёшь, как танк, напролом!
Катя. А когда зачитывать решение стали, я даже дышать перестала. Обмерла вся!
Дядя Петя. Ничего, ничего, Катюха! Сейчас раздышимся! Своим воздухом вольным вздохнём! Полной грудью! А ну, открой окна! Проветрим богадельню!
Катя открывает окна, и свежий воздух врывается в комнату.
Дядя Петя. Чуешь, Катюха?
Катя. Что, Дядя Петя?!
Дядя Петя. Переменами как напахнуло. Всё вернём! Всё отстроим и наладим!
Катя. До стройки далече ещё.
Дядя Петя. Это отчего же?
Катя. Так отменили решение суда первой инстанции, а вдруг…
Дядя Петя. Да какие там вдруг! Судья этот продажный, который у нас всё отнял, сидит! На взятке его прихватили! Взяточник он!
Катя. Тогда всё проще будет! Но судиться-то всё равно ещё придётся.
Дядя Петя. С кем опять?
Катя суетливо закрывает окно.
Катя. Так времени-то сколько прошло. Они эту землю и перепродали, наверняка, уже и построили что-то на ней.
Дядя Петя. А не хрен было у нас землю воровать! Пусть всё забирают! А нам наше вернут! У меня всё на учёте было. До последней гаечки! Каждую корову пусть мне с Европы выписывают! Каждую, лично принимать буду! И трактора… А! Трактора у меня Кирюха принимать станет. Кирюха – механизатор, какого и не сыщешь. Молодой. Башковитый. Принеси-ка мне телефон, Катя. Позвоню. Порадую его!
Катя приносит старый сотовый телефон со стола. Передаёт трубку председателю. Дядя Петя, нацепив очки, долго вытаскивает из кармана толстую записную книжку, листает. Найдя нужный номер, одним пальцем нажимает на полустёртые кнопки телефона.
Дядя Петя (по телефону). Алё! Алё! Ни хрена же не слыхать! Алё! Кирюха! Кирюха?! Кирюха! Это я! Я это Дядя Петя! Ага. Председатель.
Председатель глядит с улыбкой на Катю.
Дядя Петя (обращаясь к Кате). Узнал!
Катя радостно смеётся.
Дядя Петя. Алё! Алё! Кирюха… Да не могу я тебе через мейсендмент этот звонить. Не могу, говорю! У меня телефон-та простой. Чёрно-белый. Кирюха! Кирюха, а мы ведь победили! Выиграли суд, говорю! Верховный! Вот какой! Самый наиглавнейший! Что значит, поздравляю?! Это я тебя и всех поздравляю! Мамке-то скажи!
Председатель молчит, меняется в лице.
Дядя Петя. Вот как… Давно… А почему мне не сообщили? Да понятно, что я в больнице был. Но телефон-то работает же… Земля ей пухом. Жаль, не дождалась она. Ладно, Кирюха… Дело надо делать. Считай, с нуля колхоз весь отстраивать. Алё! Не услышал я! Как это — без тебя?! Ты чё? Ты чего, Кирюха? Столько времени потратили! Я здоровье всё угробил, чтобы эту нечисть перебороть!
Председатель молчит. Слушает голос в телефоне. Слушает долго, пока не раздаются гудки. Медленно кладёт телефон на колени. Катя с тревогой смотрит на председателя.
Дядя Петя. Поздно, говорит. Старый, мол, он уже. Старый. А ему-то шестьдесят всего. Мать схоронил. Матушка-то у него пробивная баба была, упокой Бог душу её. Она бы ему сейчас шваркнула за такие слова по загривку-то. До пенсии, говорит, чуть-чуть ему осталось. Чуть-чуть. В охране на заднице просидеть. Это ж надо. Комбайнёр первоклассный сидит на вахте, как бабка, пропуска проверят…
Катя. Да не расстраивайтесь вы, Дядя Петя. День-то сегодня какой замечательный. Радоваться надо.
Дядя Петя. Это верно, Катюха. Успеем в печали-то слёзы лить. Я всё думаю, что выплакал уже их все дочиста, а они всё текуть и текуть, окаянные. Откель столько слёз в человеке-то берётся? Через то, наверное, и зрение ушло? Знаешь чего, Кать? Ты это, сходи в магазин, купи пряников что ли или водочки хоть, конфет там, может, ещё чего приглядишь. Отметить надо. Отметить.
Катя собирается выбежать из комнаты, но председатель окликает её.
Дядя Петя. Стой! Стой, Катюха. Ты погоди. Пять минут ещё погоди. Не оставляй меня сейчас одного. Погоди. Побудь при мне ещё.
Катя озабоченно присаживается рядом с председателем.
Дядя Петя. Я в борьбе этой, Кать, времени-то счёт забыл. В одной только больнице три года с лихвой после инсульта отвалялся. А потом уж сюда определили. Кать. А ведь народу-то, наверное, померло из наших немерено? Кать. Ведь они все люди, все смертные. Вот хоть Кирюхину матушку, Марью, взять. Такая красавица была. Загляденье прямо. С моей Настей подругами были.
Катя. А Настя — это жена ваша?
Дядя Петя. Жена. Виновный я шибко перед ней. Виновный. Я как колхоз-то принял, в работу с головой. Денно и ночно. И от её такой же самоотдачи требовал. Она уж тяжёлая была. Детё мы ждали. И надорвалась на ферме. Вот. Не случилось с ребёнком. Думали, время пройдёт, молодая, родит ещё. И не случилось. А дале — боле. Болячка в ней завелась. Мне бы в район её свезти. Так то посев, то уборочная. Дооткладывал. А она виду-то не показывала. Всё храбрилась. Работала через боль. До последнего.
Председатель смотрит остекленевшим взглядом куда-то вдаль.
Катя. Онкология?
Дядя Петя. Ага, она. Как на скорой-то увезли в больницу, там уж поздно было. Врачи только руками развели. Не операбельна. Сгорела за две недели. А ей ведь пятидесяти ещё не было.
Катя нежно обнимает председателя.
Дядя Петя. Знаешь что, Кать. Ты это. Возьми книжицу мою телефонную. Там сама обзвони народ-то. Прошу тебя, Катя! Сама всё разузнай. А мне потом скажешь, что да как. Я не перенесу… Не то, что боюсь… Да, боюсь! Боюсь я, Катя! Ведь для меня-то они все живые!
Председатель закрывает лицо руками.
Катя. Я позвоню всем. Я всё разузнаю, Дядя Петя. Не плачьте. А то я сейчас-тоже разрыдаюсь.
Дядя Петя. Не буду. Не буду, Катя. И ещё вот что. Там в шифоньере, в зелёном пиджаке, во внутреннем кармане возьми карточку банковскую. На обратной стороне код, цифры эти я фломастером написал. Ты сними денег, сколь нужно. Там много. Я же не тратил их. Мне и некуда. Вот. Съезди. Съезди в колхоз. Погляди, что там осталось. Что порушили эти ироды. Я прикину, с чего начинать-то хоть.
Катя. Съезжу. Съезжу, Дядя Петя. Всё хорошо будет. Вот увидите. Всё будет просто замечательно. И коровушек снова заведём. Я на зоотехника выучусь, и заживём.
Председатель, размазав слёзы по щекам, улыбается.
Дядя Петя. И то верно! Верно говоришь! Чего это я нюни-то распустил?!
Катя. Главное же уже сделано. Вы же верили, что победите, вот всё по-вашему и вышло.
Дядя Петя. Беги, давай! Беги! И это… Водочки купи. Отметить надо.
Картина шестая
Председатель сидит в инвалидном кресле напротив зеркала. Он побрился. Побрился начисто. Непривычно гладкое лицо, лишённое щетины, выглядит бледным, глаза отчего-то потускнели. Нет в глазах искры. Изменилось что-то. На Дяде Пете новый пиджак, он его надевал только раз. Когда получал звезду Героя Социалистического труда. Так и висел этот пиджак со звездой в шкафу. В комнату, медленно открыв дверь, тихо заходит Катя. В её руках портфель. Она тоже изменилась. Устала что ли?
Катя. Здравствуйте, Дядя Петя.
Дядя Петя. Здорово, Катя. Присаживайся.
Катя садится на стул. Достаёт из портфеля папку с документами.
Катя. Как вы себя чувствуйте?
Дядя Петя. Понятно. Рассказывай.
Катя. Я… Я не знаю, с чего начинать?
Дядя Петя. Начинай с главного. Что с людьми?
Катя. На сегодняшний день из колхозников осталось… Осталось двадцать человек. В живых двадцать.
Председатель, как будто оглушённый словами, медленно подъезжает на коляске к Кате.
Дядя Петя. Я думал, будет больше.
Катя. Но. Тут такое дело. Все они пожилые, крайне больные люди, и…
Дядя Петя. Да ты говори, как есть!
Катя достаёт из папки листы бумаги.
Катя. Вот. Они передают все свои полномочия вам. Это нотариально заверенные документы.
Дядя Петя. Так у меня были от них доверенности. Я же в суд с ними ходил.
Катя смущённо опускает глаза.
Катя. Они. Они просто подарили вам свои доли в предприятии. Передали активы.
Дядя Петя. Так значит, не нужно им? Подарили. Земля им не нужна? А то, что они! То, что они земле нужны! Об этом они не подумали?!
Катя. Дядя Петя…
Дядя Петя. Да что же это с людьми-то сделалось? Как они забыли? Как смогли забыть?! Мы же эту землю сквозь свою душу пропустили, как сквозь сито. Руками, пальцами скрюченными перебрали всю пашенку. Чтобы зёрнышко каждое, как на пуховой перинке лежало. Чтоб росток крепкий дало. Чтоб овёс взошёл разом, как по часикам и вызреть успел. Чтоб колос силой налился. Чтобы коровушки наши ели его, досыто, да вымя молочком наливалось ихнее. Как мы над тем молоком надрывались. Кажну каплю ценили. Литр прибавят, а мы уж и счастливы. Литры эти в реки молочные прибыли. Полилось молочко наше в бидоны на розлив. В бутылки магазинные. В пакеты — пирамидки треугольные. Как жешь молочко-то наше все ждали. Детишки в детсадиках, больные в госпиталях. Да на том молоке, может, цельный город выкормлен, здоровье поправлено у уймы народу. Оно же драгоценное молочко-то было. В ём не коровья природа, наша в ём и природа, и труд, и силы все, и мечты несбывшиеся, детки родные, недокормленные, бабы недоцелованные, старики, ладом недохоженные, цветы, непосаженные, сны, не досмотренные, и слёзы, слёзы наши в том молоке. Муки свои колхозные мы в то молоко переродили на радость людям. Сами ни молока, ни радости вдоволь не имели, а людям всё без остатку отдали!
Председатель сжимает ручки своего кресла. Исступлённо кивает головой, словно убеждая кого-то в своих словах. Катя тихо плачет.
Катя. Времена изменились, Дядя Петя.
Дядя Петя. Времена всегда тяжёлые для честного человека. Это люди изменились! Ты что же думаешь, они раньше за советскую власть надрывались, себя не щадя? Нет! Вот на майские, помню, идём через всю деревню с демонстрацией. Красные флаги у всех в руках. При параде. Гармошка заливается. Идём на площадь, что у сельсовета. Там на трибуне уже кто-нибудь из райкома ждёт. Речь говорит. О коммунизме, о партийном и гражданском долге. За ним портрет Ленина, в кумаче весь украшен. Метра три портретище. А мы стоим, слушаем, а смотрим-то не на тойный портрет, а в небушко, и господа молим. Дай ты нам дождичка! Смилуйся! Чтобы урожайно-то было!
Катя, сорвавшись с места, обнимает председателя.
Дядя Петя. Подарили они мне все свои активы. А я-то куда эти активы дену? Бумаги на землю с собой в землю и унесу что ли?! Постой. Постой, Катюха. Так, может, у остальных хоть дети в права вступят. Может, они-то на землю поедут? Они, чай, не чужие колхозу-то.
Катя молча подходит к столу, молча достаёт из папки ещё большую стопку бумаг.
Катя. А это от них дарственные.
Дядя Петя. Отказные, то бишь?
Катя. Вот, так вышло, Дядя Петя. Весь колхоз теперь принадлежит только вам.
Дядя Петя. А чего они активы-то свои этим захватчикам не передали-то? Деньги же огромные сулили?!
Катя. Я спросила. Говорят, совесть не велит.
Дядя Петя. Ясно. О совести вспомнили, и за то спасибо. А в колхоз съездила?
Катя. Съездила, Дядя Петя.
Дядя Петя. Так говори уж. Хуже-то новостей не бывает? Хотя, наверное, бывает. Ладно. Говори!
Катя. Сейчас на ваших землях пять элитных коттеджных посёлков. Гольф клуб. Пляжи на пруду. Конно-спортивная школа.
Дядя Петя. Считай, кони уже есть. А пашня? Поля не заросли?
Катя. Где как. Но они их готовят под застройку многоэтажными домами. Квартал «Красные зори».
Дядя Петя. Что?
Катя. Жилищный комплекс хотят так назвать.
Дядя Петя. Значит, ферму снесли, и её строить надо сызново?
Катя. По закону они должны привести всё в первоначальный вид и компенсировать материальный и моральный вред.
Дядя Петя. Вот как значит. О морали заговорили. Суки!
Катя достаёт из папки лист бумаги.
Катя. Их представитель уже вышел на меня. Для их корпорации все ваши тридцать тысяч гектаров капля в море. Но они хотят уладить всё миром. Оставить всё, как есть.
Катя протягивает председателю листок.
Катя. Вот такую сумму они предлагают за землю.
Председатель со вздохом достаёт из кармана очки, водрузив их на нос, долго ловит фокус, двигая лист бумаги от себя и на себя.
Дядя Петя. О! Богато тут нулей. Это сколько же они миллионов предлагают?
Катя. Это миллиарды.
Дядя Петя. Вот так. Сейчас уже на миллиарды счёт пошёл. А что это за рогатка в конце циферей?
Катя. Это евро.
Дядя Петя. Вроде люди-то русские, а рублями брезгуют.
Катя. Человек, который принял тогда решение о рейдерском захвате ваших земель, теперь сам пишет законы.
Дядя Петя. Высоко взлетел. Кто бы сомневался.
Катя. Ему не нужна огласка. Репутационные издержки будут дороже.
Дядя Петя. Репутация его волнует, етию мать! А то, что столько жизней порушил, ему не икается?!
Катя. Это бизнесмены, дядя Петя. У них понятие совесть отсутствует.
Дядя Петя. А справедливость в этом мире присутствует! Её гнобили, а она выстояла! Правда-то на нашей стороне! Что мне с его евров? Я колхоз возродить хочу! Ради всех! Ради земли!
Дядя Петя замолкает. Лицо его искажается от боли. Он держится за сердце, но, превозмогая боль, продолжает.
Дядя Петя. Катя! Ты-то на моей стороне?
Катя. Я-то на вашей. Но вот посмотрела на то, как там богатые люди живут…
Дядя Петя. Тоже к им захотелось?
Катя. Нет. Как-то чужой и лишней себя почувствовала.
Дядя Петя. Да это они там лишние!
Катя подходит к председателю, расправляет лацканы на его пиджаке. Аккуратно поправляет золотую звезду Героя.
Катя. Вы, наверное, в суд ни разу награды и не надевали?
Дядя Петя. А что я, юродивый что ли, блестючками-то хвастать? Не они мне эту награду давали, и ценности её не понимают. Да я вообще никуда с ей и не ходил.
Катя. Зря. Вам же положены льготы различные.
Дядя Петя. Какие? Похермахерскую без очереди? Так мне особо постригать-то и нечего.
Катя смеётся.
Дядя Петя. Над лысиной моей смеёшься?
Катя. Нет. Слово смешное вы сказали. Похермахерская.
Дядя Петя. Может, и впрямь я дурак, Катя? Надо было ещё тогда продать им всё, и деньги между людей поделить. Пока они живы были ещё.
Катя. Нет, дядя Петя. Вы на это не способны. Вы не можете землю предать.
Дядя Петя. А ты?
Катя. И я не могу. Вот такие мы с вами не от мира сего.
Дядя Петя. Кать. А ты когда в деревне жила с мамкой, песни пела?
Катя. Конечно. Соберёмся с мамой и баушкой соленья готовить, да варенье варить, и знай себе поём. С песней-то работа спорится. А вы к чему спросили-то, дядя Петя?
Дядя Петя. Спой, Катюха. Душа просит. Чёрный ворон. Знаешь?
Катя запевает песню. Голос её звучит звонко, словно журчание родника.
Катя. Чёрный ворон, чёрный ворон,
Что ты вьёшься надо мной?
Ты добычи не дождёшься,
Чёрный ворон, я не твой!
Что ты когти распускаешь
Над моею головой?
Иль добычу себе чаешь,
Чёрный ворон, я не твой!
Завяжу смертельну рану
Подарённым мне платком,
А потом с-тобой я стану
Говорить всё об одном.
Полети в мою сторонку,
Скажи маменьке моей,
Ты скажи моей любезной,
Что за Родину я пал.
Отнеси платок кровавый
Милой любушке моей.
Ты скажи – она свободна,
Я женился на другой.
Взял невесту тиху-скромну
В чистом поле под кустом,
Обвенчальна была сваха –
Сабля вострая моя.
Калена стрела венчала
Среди битвы роковой.
Вижу смерть моя приходит –
Чёрный ворон, весь я твой!
Последние слова: Вижу смерть моя приходит. Чёрный ворон, весь я твой! — Председатель подпевает своим зычным голосом.
Дядя Петя. Знаешь чего, Катюха?
Катя. Чего, дядя Петя?
Дядя Петя. Помнишь, мы с тобой к натарусу ездили, бумажки заверять?
Катя. К нотариусу.
Дядя Петя. Ага, к нему. Ты свези меня ещё раз. Хочу распоряжения дать, как меня хоронить.
Катя. Вот те на. Вы чего это, дядя Петя? Анализы у вас хорошие. Столько дел впереди, а вы о смерти заговорили?! Ну и ладно, что остальные слабину дали, вы-то в строю! Я с вами! Всё хорошо будет!
Дядя Петя. Сам знаю, что всё хорошо будет! А распоряжения дать хочу! Чтоб потом не отвлекаться! Сама же говоришь, сейчас самая работа начнётся!
Картина седьмая
Катя стоит одна, заплаканная и потерянная. В её руках несколько листков. Она читает, изредка смахивая слёзы. Звучит голос председателя.
Дядя Петя. Ты прости меня, Катя. Обманул я тебя маненько. Да тоже, как сказать, обманул. Просто не хотел расстраивать тебя раньше времени. Почуял я, что всё, отбыл я здесь свой срок. Эх! Прошелестела жизнь. Прошелестела, да так, что и не заметил. Листом осенним опавшим обернулась. Вроде, вот, недавно зелен ещё был. На самой верхушке с ветерком играл, солнышку улыбался. И сам не понял, как вдруг в самой силе своей поджелтел, забуравел и пал наземль. Пожух и в прах обратился. Была жизня, и вот уж не осталось от неё… и следа не осталась.
Катя всхлипывает, утирает слёзы.
Дядя Петя. Позвала меня к себе земля-матушка. Я у нотариуса не завещание оформлял. На тебя весь колхоз я переписал. Не серчай. Не серчай, говорю! Вот так уж вышло, что Бог мне тебя в наследницы определил. Эх! Хлебнёшь ты, девонька! Я ежели смогу с того света, тебе подмогну. Но это не точно. Как там всё будет, я ещё не знаю. А ежели ты рукой махнёшь на всё наше дело крестьянское и решишь продать земельку-то за нули эти с рогатками европейскими, я не осужу. Ты молодая ещё. Замуж выйдешь. Приданое у тебя, считай, уже есть. Детей нарожашь. Только вот где твои детки жить-то будут, если вся земля под этими иродами окажется? Решай сама. Теперь уж всё от тебя зависит.
Катя смотрит на письмо, на дарственную. Подняв глаза, она силится всмотреться куда-то вдаль, но слёзы… Слёзы горючие, солёные, непослушные, мешают ей это сделать. Она глядит вверх. Словно всей душой стремится разглядеть там, в небе, председателя. Но слёзы, эти слёзы, будь они не ладны, не дают ей увидеть Дядю Петю.
Темнота. Занавес. Конец.
Екатеринбург 2024 год
