Инсценировка Оксаны Васильевой
В ПОДВАЛЕ
По рассказу Леонида Андреева
Действующие лица:
Матрёна, старуха, хозяйка подвала
Абрам Петрович, её молодой любовник, вор
Хижняков
Дуняша, проститутка
Наталья Владимировна
Холодный подвал, несколько лежанок. Печка, стол, две лавки. На одной лежанке спят Матрёна с Абрамом Петровичем. На другой — Хижняков. На нём целой горой лежит одежда.
Хижняков. Уйди, уйди, серое, страшное… Уйди! Господи, пусть день не приходит и всегда можно лежать под грудой тряпья, не шевелясь и не мысля, пусть ночь еще продолжается. Хоть бы кто-нибудь сзади приложил револьвер к затылку, к тому месту, где углубление, и выстрелил.
Матрёна. Завёл песню.
Хижняков поворачивается спиной к свету, набрасывает на голову одеяло, сжимается в маленький комок, подтягивая ноги к самому подбородку, и так лежит неподвижно, боясь пошевелиться и протянуть ноги. Подвал просыпается. Матрёна возится у печки, стучит вёдрами. Абрам Петрович прохаживается по подвалу.
Абрам Петрович. Барин, спишь? Ну спи, чёрт с тобой!
Матрёна. На что он тебе?
Абрам Петрович. Образованный и понимает нашего брата. Говорит, воров любит, смелые они. Я ему говорю, жизнь у вора трудная, руку показываю, где кости неправильно срослись. А он руку-то целует. Третьего дня вместе пьянствовали и давали клятвы в вечной дружбе.
Матрёна. То-то и оно, что пьянствовали. Слушай его больше! Он уж и так работу потерял, знакомых, последние вещи в подвале проживает, а всё… И жена была когда-то, давно, и умерла. И братья-сёстры. И все они умерли, а может быть, кто-нибудь и жив, но так затерян в мире, как будто бы умер. И он скоро умрет.
Абрам Петрович. Барин, новый день пришёл. Вставать нужно.
Хижняков. Завтра…
Матрёна. Чего завтра?
Хижняков. Завтра пойду… искать работы. И просить людей.
Абрам Петрович. А дрожишь чего?
Хижняков. Белая комната, с белым полом и стенами, а из-под двери – черная змея ползёт с лёгким шуршанием, похожим на смех. Прижмёт к полу острую, плоскую голову, извивается, скользит и пропадает. И опять под дверью показывается ей чёрный, приплюснутый нос, чёрной лентой вытягивается тело, и опять, и опять.
Матрёна. И-эх! Нечисть!
Стук в двери.
Голос Дуняши. Отоприте, черти, а то ведь дверь сломаю!
Абрам Петрович открывает дверь. Входит Дуняша, завитая и напудренная.
Дуняша. Ну и морозище! Гимназисты учиться не пошли. И конские бега отменили, чего лошадей студить?
Абрам Петрович. Явилась? Опять в участке ночевала?
Дуняша. А тебе-то что? Ты мне не жених. А вот жених пусть и спрашивает.
Садится на постель Хижнякова, притискивает его к стене, закладывает ногу на ногу.
А я новость принесла. Катя вчера Богу душу отдала.
Матрёна. Какая Катя?
Дуняша. Такая Катя, которая у нас жила. Как же ты забыл, когда она всего неделю ушла.
Абрам Петрович. Умерла?
Дуняша. Ну да, умерла, как все помирают.
Дуняша слюнявит палец и оттирает пудру с редких ресниц.
Матрёна. От чего?
Дуняша. От того, от чего все помирают. Кто же ее знает, от чего. Мне вчера в кофейной сказали. Умерла, говорят, Катя.
Хижняков. Вон она, смерть, уже сторожит, как хищная серая птица, слепая при солнечном свете и зоркая в черные ночи. Днем прячется в темных углах, а ночью бесшумно усаживается у изголовья и сидит долго, до самого рассвета, спокойная, терпеливая, настойчивая.
Стук в дверь.
Матрёна. Кто ещё?
Отпирает дверь. На пороге стоит Наталья Владимировна с бесформенным свёртком в руках.
Наталья Владимировна (бормочет). Немчиновская улица, второй дом от угла. Немчиновская улица, второй дом от угла.
Матрёна. Вам кого?
Наталья Владимировна. Мне Катю Нечаеву. Катя Нечаева здесь живет?
Матрёна. Жила. А вам она на что?
Наталья Владимировна. Мне очень нужно. Она сестра моя молочная, и только у нее одной, и больше ни у кого, найду я теперь приют для себя, только одной её не стыдно. Кати нет дома?
Матрёна. Умерла Катя. Умерла, я говорю. В больнице.
Наталья Владимировна. Умерла. Но как же? Год назад всё хорошо было…
Матрёна. Что это у вас? Кате, что ли, принесли?
Наталья Владимировна отдаёт Матрёне свёрток, падает на колени, рыдает.
Наталья Владимировна. Возьмите! Возьмите, Бога ради. Возьмите! А я… я уже пойду. Прощайте.
Матрёна. Да что это?
Разворачивает свёрток.
Да ведь вы его чуть не задушили! Тоже ведь рожать берутся. Разве так можно. Кто же так ребят завертывает! Пойдемте за мной. Ну, ну, хорошо, пойдем, я говорю. Разве так можно.
Абрам Петрович помогает Наталье Владимировне встать с колен и дойти до лавки. Матрёна кладёт ребёнка на стол, подходят Дуняша и Абрам Петрович, склоняются над ребёнком.
Дуняша. Ах ты, господи! Ребеночка принесли. Такой маленький, а орет, как пристав. Ей-Богу, как пристав! Эй, жених, пойдём смотреть.
Хижняков приподнимается на постели.
Хижняков. Набережная пустынна. По ней свободно носится ледяной ветер, подымает серую тучу снега, истолченного морозом в едкую пыль, и окутывает ею все живое и мертвое, что встречается ему на пути. С легким свистом он обвивается вокруг металлических столбиков решетки, и они блестят, как отполированные, и кажутся такими холодными и одинокими. (Снова ложится, укрывается с головой.)
Дуняша подходит, тормошит его.
Дуняша. Пойдем смотреть. Ей-Богу, а то что же? Посмотрим, да все тут. А ребеночек кричит: уау, уау… Уау! Уау! Чисто пристав. Ей-Богу! Пойдем. Не хочешь — ну и черт с тобой! Издыхай тут, яблоко мороженое. (Отходит к столу.)
Наталья Владимировна. Год тому назад, когда все еще было хорошо, я постоянно смеялась и пела. А Катя захворала, я помогла ей деньгами.
Матрёна. Купать нужно. Абрам Петрович, самовар раздувай. Дуняша, доставай корыто.
Хижняков. Пришла ночь. Пришла она черная, злая, как все ночи, и тьмой раскинулась по далеким снежным полям, и в страхе застыли одинокие ветви деревьев, те, что первые приветствуют восходящее солнце. Слабым огнем светильников боролись с ней люди, но, сильная и злая, она опоясывала одинокие огни безысходным кругом и мраком наполняла человеческие сердца. И во многих сердцах потушила она слабые тлеющие искры.
Абрам Петрович наливает тёплую воду в корыто. Матрёна опускает в корыто ребёнка.
Матрёна. Агунюшки! Агунюшки! Чистенькие будем, беленькие будем.
Наталья Владимировна. Год назад ещё… А я как вышла из родильного приюта, так рада была, что еще ночь, что на набережной никого нет, и никто не встретит меня: ни отец, ни знакомые студенты, ни офицера и барышни. Что никто не будет показывать пальцами и кричать: вот девушка, которая окончила шесть классов гимназии, имела знакомых студентов, умных и благородных, краснела от неловко сказанного слова и которая шесть дней тому назад родила ребенка в родильном приюте, рядом с другими падшими женщинами.
Дуняша через плечо Матрёны заглядывает в корыто.
Дуняша. Чисто пристав, ей-Богу!
Абрам Петрович. А ты пристава в корыте видела?
Матрёна. Уйди! Куда лезешь? Без тебя знают, что делать, свои дети были.
Абрам Петрович. Не мешай. Это точно. Ребенок дело тонкое, это кто как умеет обращаться.
Матрена вынимает ребёнка из корыта, оборачивает простыней.
Наталья Владимировна. Год назад ещё…
Матрёна. Да чего уж теперь… Тельце-то какое, чисто бархат.
Дуняша. Дай попробовать.
Матрёна. Еще что?
Дуняша (трясясь всем телом, топая ногами). Дай!.. Дай!.. Дай!..
Наталья Владимировна. Дайте же ей!
Абрам Петрович. Это точно. Ребенок дело тонкое.
Дуняша осторожно берёт ребёнка. Укачивает. Касается щечки, тихо смеётся. Передаёт ребёнка Абраму Петровичу. Хижняков выбирается из-под груды тряпья, поднимается с лежанки, протягивает руки. Абрам Петрович отдаёт ребёнка Хижнякову.
Хижняков. Живой. Пушистый как бархат. И такой нежный и слабый. Как огонёк в степи. (Плачет. Отдаёт ребёнка Наталье Владимировне.)
Все склоняются над ней и ребёнком.
Дуняша. О чём плачешь, жених?
Хижняков. Ребёнок родился. И жить будет долго. И жизнь его будет прекрасна. Себя жалко, и всех людей, и всю человеческую жизнь, которая так печальна и одинока. И в этом чувстве таинственная и глубокая радость. (Смеётся.) О чем я плачу? Так.
Занавес.
