АНАТОЛИЙ КОЗЛОВ
ЖИВУ БЫТИ
(пьеса для радио)
Действующие лица:
Андрей — лесоруб
Людмила — его жена
Ефросиния Степановна — мать Людмилы
Авдей Данилович — отец Людмилы
Свирид Свиристелов — рабочий из бригады Андрея
Капитон — монах
Мефодий — трудник в скиту
Варфоломей — священник
Полина — жена Варфоломея
голос монаха — читает Евангелие
__________________________________________________________
Кирилл — иконописец друг Капитона (Исполняет обет молчания, в продолжении пьесы молчит)
Насельники, и трудники лесного скита
Действие пьесы происходит в таёжном посёлке и его окрестностях в Восточной Сибири на рубеже XX и XXI веков.
Действие I
Лето. Деревенская изба, горница, сени, крыльцо. В горнице печь, стол, буфет с посудой, в углу икона, кровать, гармонь. Ефросиния Степановна и Авдей Данилович, позже Людмила, потом Свирид Свиристелов. Ефросиния Степановна хлопочет по хозяйству, впрочем не очень рьяно, скорее по привычке к чистоте, напевает нечто грустное. Авдей Данилович мается со вчерашнего .
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Мать, а мать… Мать! Слышь чё… Ма-а-ать…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Слышу.., слышу, не глухая
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Слы-ы-шь, мать… Это…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Ну..?
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Это… Хлеб-то есть в доме..? Может, в лабаз сходить..?
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Чё те хлеб… Вон пирожки со вчерашнего остались — вот те хлеб.
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Пирожки… Что я, барин.., с пирожками-то щи хлебать. Мне чернушки хочется.
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Чернушки ему хочется… Опохмелиться тебе хочется. Вчерась с Витькой Кумушкиным перебрали — вот тя с утра в магазин и тянет.
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Ну тык вчерась.., то вчерась, а седни где? С её рази разгуляешься, с пензии с этой! Вон те всё отдал, крупы купили да макарон, да сахару… И вся пензия… Эх, вот надо было дрожжишек взять да бражку поставить — вот и економия бы пошла.
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Я те поставлю, я те поставлю, намочи тебя ливень! Потом и вовсе будешь без продыху лакать, ходить весь день с косой мордой, как сохатый весной.
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Разбухтелась — штукатурка старая. Чё я, пропоец какой! Я, слава Тебе, всю жисть отишачил, сперва на колхоз, потом на совхоз… Чё я без дела сидел, что ли, а? Вон детей троих поднял… Домина вон какой о четырёх комнатах в два этажа, а кому в ём жить теперь? Все разлетелись. Чё я, сложа руки сидел?
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Ну а не пропойца, так шёл бы в огороде бы что-нибудь сделал, по-хозяйству.
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Где оно нынче, хозяйство..? Ни чё не осталось… Всё повывели. А огород… Нынче в огородах одне бабы. И то сказать, а куда им ещё деваться! Нам с тобой на двоих много ли надо? Всё, что воткнули в землю, по весне и так произрастёт, что я не знаю, что ли… Первый день живу что ли… Давеча с тобой пропололи всё.., ну полью как солнце ослабнет, как-нибудь ишо прополим… Вечером коровёнку в стайку загоню, подоишь… Вот и хватит нам, картошки осенью накопаем, до весны дотянем… А на колхозном поле нынче только собаки бездомные мышкуют. Идёшь это, а она хвост кверху и мыша из норки выцарапыват. Он-то шасть мимо да в другу норку, а она, дура, прыг, прыг и опять лапами так шур-шур-шур, вроде как лиса. Д а где ей… Вот и все работники нынче на полях…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Да уж… Заставишь вас… А молодёжь и вовсе к хозяйству к работе не тянется. Вон зятёк-то наш, Андрей, вот ведь и не пьёт вовсе, и мужик справный, работает, деньгу домой тянет, и хозяйство вроде налажено… А тожь иной раз всё бросит вдруг, сядет и сидит днями в телевизор пялится или вовсе в себя уйдёт, как и нет его… А то вдруг соберёт вещички и фить — укатил куда-то, отдыхать ли ещё ли чего. Я уж, слыш-ко, Людке-то говорю, можа кака женщина у его на стороне… Так она что ты! Руками на меня, дескать, что ты мама, он меня любит, да ребятишек. Это он с устатку, отдыхать ездит. Я же чую, говорит, что, говорит, я бы не почуяла если б от него другой-то пахло…
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Чует она.., чуялка. Тоже мне росомаха нашлась, чует… Да уж зять конечно он ничего, но какой-то… Ну придёт в гости, сядет… и не выпить с ним.
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. А от он опять за своё, да что ты будешь делать, как у блохастой собаки одна забота — почесаться, от так и ты. Ну чё сразу пить-то, чё пить?
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Дак а как ещё? Пришли гости, я это… обязан. А то знаешь скажут: зять пришёл, а он его без бутылки за стол…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Тьфу ты.., долдон. К тебе человек приходит пить что ли?
АВДЕЙ ДАНИЛОИЧ. А чё?
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Попроведовать, навестить стариков. Дак сядь, поговори. Не о чем что ли поговорить!
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Дак поговорить захочу — я могу к нему и сам прийти. Так от опять же… Придёшь к нему, сядешь за стол и не выпить с ним…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Да что ж это такое! Да что ж ты с ним будешь делать! Вот леший-то а, вот леший! Что ж у тебя только выпивка-то на уме..!
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. (перебивает её) Бу-бу-бу-бу, бу-бу-бу-бу, разбухтелась, штукатурка! А чё нам с ним, международные положения обсуждать? А? Ага! Я ему доложу обстановку в секторе Газа, так мол и так: премьер-министр Нетаньяху опять в политике дал маху. Я же за полвека весь этот сектор изучил, уже кажный закоулок в ём знаю. Да, а он-то, Андрей, понимаешь, расскажет мне, сколько курв было у Билла Клинтона! Мне же просто не терпится узнать, сколько у него было всяких курв! Поговорить я и в городе могу, два сына там живут
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Да уж с младшим Ванькой поговоришь — вечно лыка не вяжет. Не учился, сбежал в город на завод. Женился да гуляет, праздник у него каждый день, а дома шаром покати.
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Горе горькое — чего скажешь. Дак и Васька старшой — от выучилси! Придёшь к ему, а дома ни выпить ни закусить. Поставит она салатик на стол, да баланду какую-то и хлебай — диета у них, видите ли, а потом сиди со вспученным пузом веди разговоры умные. Зато дома не чихни — всюду такая чистота, аж тошнит. Всё микробов каких-то боятся… А чего их бояться, ты их не замай, и оне тя не тронут… Всё скупердяйничают деньгу копят, копейку кажну считают. А чего их копить? На пышные похороны? И так зароют, не оставят пахнуть среди вулицы…
Открывается дверь, вбегает Людмила
ЛЮДМИЛА. (Запыхвшись)Ох, Боже мой…, ой, мамаша, папаша, здравствуйте.., ой, уф! (поворачивается к иконам, пытается перекреститься, сбивается)Ой, перекреститься на образа, где.., это.., а вот.., в уголку…Ой — не соображу, как надо, или забыла, или из головы всё выскочило впопыхах…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Ой, Людк, чёй-то ты, как гнался кто за тобой, стряслось чего?
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Здорово, дочура! Садись-ко вот, отдышись…
ЛЮДМИЛА, Ой, мам, и сама не знаю — то ли случилось, то ли нет…
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Так вот, мать, в магазин что ли сбегать, чем дочку-то угощать будешь, даже к чаю вон нет ничего..?
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Да отстань ты, грипп птичий, вот пристал-то, как вирус. Дочка прибежала ни жива ни мёртва, а он в магазин.., с утра уж глаза залил.
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Чем залил-то, чем залил? С её рази зальёшь, с пензии этой…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Люд, да чего стряслось-то..?
ЛЮДМИЛА. Андрей пропал…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. А!…
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. У!(Общее молчание) (после паузы) Теперь даже и поговорить не с кем будет.., не то что…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Цыть ты, старый. (к Людмиле)Ты по-человечески-то можешь объяснить, как так пропал, без вести что ли?
ЛЮДМИЛА. Да в лес ушёл… Собирался до субботы, а теперь уж понедельник.
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. (смеясь)Ха! Вот уж всполошилась, мужик в лес ушёл! Летом, в теплынь! В лес ведь, а не к этим.., как Билл Клинтон… Куды он с лесу денется!
ЛЮДМИЛА. Так вот лес ведь, тятенька, не огород — где одни черви дождевые да коты соседские. Там ведь и зверья всякого…
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Да Андрюшку я с пелёнок знаю. Его как от сиськи оторвали, так он с тех пор в лес, как к себе домой. Ты его, Андрюшку-то, скинь на парашюте в лес в голом виде, неизвестно куда, так он и жив будет, и дорогу домой найдёт. От бывало я — целое лето в тайге пропадал…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Жаль не пропал…
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. А то бывалочи кэ-э-ак загуляю…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Понесло козла в капусту… Голым в лес, а! Уймёшься ты или нет? Гулял он… Тебя бы голым в лес на парашюте, да так бы подгадать, чтоб в муравейник или в болотце, где гнусу поболе… (Людмиле)Ты толком рассказывай — куда пошёл, зачем..?
ЛЮДМИЛА. Так говорю же, в тайгу…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Так в тайгу-то пошто?
ЛЮДМИЛА. Сказывал, будто бы на охоту…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Ну..?
ЛЮДМИЛА. Ружьё взял…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Ну..?(Авдей Данилович пытается улизнуть из горницы в сени ) А ты куда?
АВДЕЙ ДАНИЛДОВИЧ. Чегой-то?
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Куда, леший, лапти завернул, говорю?
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Куда-а-а! Так ить туда.., пойдём поглянешь.., а то, можа, подёржишь… штаны, покеда…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. У-у-у-ух страмец, ну совсем бесстыдник, совесть-то потерял!
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. (выходя в сени). Кто б совестил! Устроила, понимаешь, лагерь… труда и отдыха — до ветру и то под конвоем, знаешь только бухтеть.., штукатурка старая… (Выходит в сени, прикрывает дверь в горницу) Где-то здесь в сенях заначка у меня была… (шарит). Не перепутать ба впотьмах с керосином, как в прошлый раз… И чё она керосин дёржит, в деревне электричество с тридцатых годов проведёно… А, вот (наливает, пьёт, крякает). Ох, х-хо! Занюхать бы чем… Вот чегой-то — валенок, кажись (нюхает). Эх, ядрён! (Возвращается в горницу. В это время Людмила беседует с матерью).
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Ну, Люд?
ЛЮДМИЛА. А?
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Ну дак чё?
ЛЮДМИЛА. Что?
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Ну Андрей, ты говоришь, на охоту ушёл…
ЛЮДМИЛА. Так сказывал — на охоту.
ЕФРОСИНИЯ СТАПАНОВНА. Ну?
ЛЮДМИЛА. Ну а как третий день пошёл — это как вернуться обещал, я и вспомнила…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Фу ты, прости Господи, да чего вспомнила-то?
ЛЮДМИЛА. Так вот он ружьё-то взял…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Ох, да что ж ты, как улитка по мокрому стеклу… Ну на охоту — вот и ружьё! Чё ж на охоту, с хворостиной что ль?
ЛЮДМИЛА. Так вот он ружьё взял…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Да что ты в самом деле, заело тебя что ли? Ну взял ружьё…
ЛЮДМИЛА. Ружьё-то взял…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА и АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ (вместе). Ну!!!?
ЛЮДМИЛА. А патроны нет…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА и АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. У-уф-ф…
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Вот ещё генерал в юбке, что он тебе докладывать станет — взял он патроны али нет. Бабьего ли ума это дело. Мужик — он мужик и есть, хозяин сам себе. Я вот, к примеру…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Ну надо же и когда успел! Опять шары залил! Ну теперь держись.., теперь он нас жизни будет учить!
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Бу-бу-бу-бу.., штукатурка…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. И правда, Люд, ты много ль понимаешь-то в ентим припасе? Он и возьмёт незаметно — ты разве догадаешься?
ЛЮДМИЛА. Так ведь я, мама, ему сама мешок-то подавала — он пустой был. Он при мне всё складывал, а патронов не клал. Я уж нынче, задним умом сообразила, ещё в тумбочку охотничью заглянула, вот как всё лежало с прошлого года, так и лежит, всё целёхонько — не тронуто… Может если пара штук в стволах…
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Так и правильно, он чё, Андрюшка, вам — дурак что ли? Какая же нынче охота, не сезон ведь ещё!
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. А ружьё?
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. А ружьё так взял… — для острастки…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Так куда же ушёл тогда?
ЛЮДМИЛА. Вот и я тож…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Нет Люда, что ни говори, а чудной он у тебя, вроде и путёвый, но чудит. Вот вроде отдыхать едет куда-то, в отпуск. А приезжает, ещё хуже, аж синяки под глазами. Если бы не знала точно, что он не пьёт, да не гуляет, ни за что бы не поверила… От наши бабы не верят, смеются. Говорят: за нос он вас водит. А у самого поди семья уже на стороне, да не одна…
ЛЮДМИЛА. Ой, мама, уж и не знаю, что лучше-то. Может и вторую семью бы прокормил…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Сплюнь три раза… Сдурела девка…
ЛЮДМИЛА. А только тут и того хуже. А в последнее время он вообще как не в себе был. Сядет это и сидит.., и смотрит, а ничего не видит… Сидит это перед телевизором — вроде смотрит внимательно, я его спрошу чего-нибудь, ну про то что показывают, а он такое загнёт — прямо у меня аж разум на выверт идёт — ничего не поймёшь.
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. А-а-а… Чё ж это с ним?
ЛЮДМИЛА. Я тут ночью его как-то… Он-то ночью теперь тоже… Ничего от него не дождёшься. Так вот я его и спрашиваю: мол, Андрюша, случилось чего? Ты, говорю, в себе-то не носи, выскажи, я может и не посоветую, может и не пойму всего, а тебе легче станет, всё равно вместе легче заботу пережить. Всё время о чем-то думаешь… А он мне знаешь что говорит? Я, говорит, глаза ищу..!
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. А-а!
ЛЮДМИЛА. Глаза, говорит.., человеческие…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. У-у-у милая, плохи наши дела. Ой-е-ёй-е-ёй! Это ж ведь его Анчутка опутал… Не иначе!
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Да что ты бухтишь, старая! Анчутка он в бане живёт, али в воде! Водяной!
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВЫНА. Сам то ты лешой! Может он его в бане и ухватил, да не отпускает, или в лесу где из воды этак хвать!
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. А ну тебя старая, вечно всякую суеверию разведёшь. Я вон и в лес хаживал, и в бане что не мылся что ли?
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Вот то-то мне порой и кажется, что Анчутка этот — ты и есть…
ЛЮДМИЛА. Да ну вас, мама, честное слово. Всё какими-то бабкиными страхами пугаете. Люди вон — давно в космос, как к себе домой шастают, компьютеры вона кругом, потом этот.., как его..? Ну это… Ну слово ещё такое, на длинное ругательство похоже… Вроде трафарет или перемёт.., или табурет ли..?
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Может это… Поди ближе на ухо шепну(шепчет ей на ухо).
ЛЮДМИЛА. Это ещё чего?
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Так… это вот…
ЛЮДМИЛА. А!! Что ты… Стыд-то какой! И где вы это только гадости такие собираете… А, точно! Вспомнила — интернет!
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. А это чего?
ЛЮДМИЛА. Ну это когда компьютер вместо телефона подключают и через него всё, всё что в мире делается смотрят. Мы когда к Василию брату в гости в город ездили, он мне показывал. Интересно!! (Смущённо) Только я долго смотреть не смогла…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. А чего же так?
ЛЮДМИЛА. Стыдно стало… Там ведь вообще — всё, всё показывают. ( К отцу, смущенно) И даже вот это.., то что ты сказал… О-о-х… Андрей даже хотел домой детям такое устроить, да я не дала. Пусть подрастут маленько, а то чё ж с этих-то лет и интернет…
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Да уж представляю! Я вот сколько раз в телефон глядел, а ничего хорошего там не увидел…
Появляется Свирид Свиристелов
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Слышко — идёт ктой-то…
ЛЮДМИЛА. Андрюша..? (Входит Свирид. Он навеселе, с банкой пива.)Ой, это Свирид Свиристелов, из Андрюшиной бригады…
СВИРИД. Привет пережиткам прошлого!
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Чегой-то?
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Что это ты нас пережитками какими-то обзываешь?
СВИРИД. А как же! Вы наше прошлое, старая, можно сказать лапотная Россия, пережиток!
ЛЮДМИЛА. А ты, по всей вероятности, наше будущее?
СВИРИД. Да! Мы нынче с самой Европой в связях!
ЛЮДМИЛА. То есть вот такое нас будущее ждёт, а?
СВИРИД. Какое такое..?
ЛЮДМИЛА. Вечно пьяное и к тому же наглое.
СВИРИД. Ну это я по случаю получения зарплаты.., что я, выпить не имею право..? Я эт честно заработал..! Вот они, кровные (достаёт пачку денег, шуршит). Вота! Вот — пиво пью импортное Ги-нн-ес-с называется.
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Это за что же такие привилегии?
ЛЮДМИЛА. А это, папа, за то, что они наш лес рубят и гонят за границу. Он ведь у Андрея в бригаде…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Ладно хоть лес… Кабы они за эту банку с пивом мать родну не продали…
СВИРИД. От я же говорю — отсталые вы! Это же рынок называется!
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Ходил Ванюша на рынок: отдал грош — купил вошь…
СВИРИД. Всё прибаутки, да сказки бабкины… Эх! Авдей Данилович, хочешь угощу тебя пивом?
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. А ну, дай глонуть. (пьёт)Ох! Эх! Слышь, мать, точно как твоя бражка, с хмельком — така же хороша!
СВИРИД. Бра-ажка! Ты знаешь, сколько оно стоит?
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Сколь?
СВИРИД. Тихо, только тебе скажу(Свирид шепчет ему на ухо)
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. О! Шутишь?
СВИРИД. Европа!
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Не, за энти деньги оно мне в глотку не полезет. Я лучше бабкиной косорыловки… На неё как раз сахару и дрожжей столько же уходит, сколь энта вот стоит.., а выходит ведро. А этой разве когда чуб намочить да под мышками — для запаху, заместо одеколону, тогда надолго хватит…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. А ты, Свирид, чего зашёл-то?
СВИРИД. Так я Андрея решил навестить. Он вроде на неделю отпрашивался, а теперь уж другая пошла. Я, Людмила, было к вам пошёл, да гляжу собака отцеплена, по двору бегает, а замка на дверях нету. Значит, ушли недалеко, а ребятишки дома сидят — заперлись. Вот я сюда и пришёл.
ЛЮДМИЛА. Нету Андрея…
СВИРИД. А где ж он?
ЛЮДМИЛА. Не приехал ещё…
СВИРИД. А куда ж он уехал?
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. А на Кудыкину к Козьме Барыкину! Слыхал про такого? Тебе на что знать-то?
СВИРИД. Так это… бригадир…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Ну и без него управитесь, лес валить — не растить. Гляди не переусердствуй, Свиристелкин…
СВИРИД. Свиристелов моя фамилия…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. А то поди сократили, когда в паспорте записывали. Потому, что ты свиристелка самая настоящая. Всё свиристишь да свиристишь, как птица беззаботная…
СВИРИД. А что? Моё право! Отработал своё можно и попеть, эх! (пытается петь, но фальшивит.)
Там под окном «зэка» проталина тонка...
Ну-ка, дед подыграй!
(Авдей Данилович берёт гармонь, пытается подыграть)
И все ж ты недолга моя весна
Я радуюсь, что здесь хоть это-то, но есть
Как мне твоя любовь нужна
Владимирский централ — ветер северный
Этапом из Твери — зла немеренно
Лежит на сердце тяжкий груз…
(сбивается)
Чего-то голосу нет нынче. Эх..! Давай, Данилыч, ещё пивка!
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Ты, Свирид, что сюда пришёл, мужа моего спаивать? Там в Европе-то в вашей больше ничего доброго нет, кроме пива?
СВИРИД. Ну почему! А вот штанцы — видала какие!
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. О, вот это чудо так чудо. Диво дивное — портки! Мы-то тут спокон веку всё без порток ходим, ну а теперь ты нам глаза откры-ыл…
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Ну что ты, Ефросиния, всё жалишься, как крапива, ну пива она же что твой квас.
ЕФРОСИНИЯ ДАНИЛОВНА. А пивнушку тут устраивать не дам. Хотите лакать своё пойло — марш он во двор!
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Пошли, Свиридка, от греха… (Авдей Данилович и Свирид выходят). Садись, Свирид, на крыльцо и я рядышком, закуривай…
СВИРИД. На-кось, дедунь пивка, глотни…
Сидят, курят, пьют пиво
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. (Вдвоём с Людмилой) С этой работой сумасшедшей — это как Андрей-то твой работает, ни выходных, ни отдыха порой…
ЛЮДМИЛА. Ой, мама, и не говори… Совсем ведь его не вижу иной раз. Бывает, дети забывают, как отец у них выглядит.
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. А ещё среди вот таких вот свиристелок, так тут немудрено и с ума съехать…
ЛЮДМИЛА. Ой, мама, он порой придёт сам на себя не похож. Он, думаю, или… не он..?
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. А всё деньги проклятущие…
ЛЮДМИЛА. Ой, мама, я и сама иной раз говорю ему: да пропади они, деньжищи эти. Хоть бы с нами побыл подольше. Что мы, без тыщ этих не проживём? Вон огород у нас есть — как-нибудь прокормимся… Жили же когда-то, все вместе, весело…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Верно же, жили… Помнишь, как хорошо было, когда он в мастерских-то работал?
ЛЮДМИЛА. Ой, мама, вот времечко-то было! Придёт Андрей вечером, всё в одно время, никогда не задержится. По хозяйству чего успеет, с детишками поиграет, и у меня душа радовалась.
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Счастливо жили-не тужили, хоть и зарплата была поменьше.
ЛЮДМИЛА. Да что там, зарплата просто никудышная была! Бывало тянешь, тянешь, до неё, а получит он — заплатим за всё и снова без копейки. Только огород и выручал. А когда дети подросли — и на одежду больше уходить стало, и за учёбу платить надо — сейчас же без денег никуда… Бывало, платить надо, а нечем. Что уж я ему только не говорила, как только не корила, не стыдила. Другие-то вон, говорю — и то и это, а ты всё тут сидишь, так и просидишь всю жизнь на копейках и света белого не увидишь. Я уж по секрету скажу — сама сходила да договорилась с хозяином артели этой, чтоб взяли его. А потом уж самого отправила. Так упирался, идти не хотел! Теперь, слава Богу, в люди выбился, и сами живём как люди, вроде не хуже других…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Да, хороший мужик тебе попался, работящий.
ЛЮДМИЛА. Да повезло, углядела я его. Не муж, а золото!
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Только…
ЛЮДМИЛА. Только чего ж делать теперь..?
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Чего ж делать, коли муж такой — ждать.
ЛЮДМИЛА. Да надо терпения набраться.
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Да уж потерпеть придётся, коль такой… шалопутный…
ЛЮДМИЛА. Ой непутёвый, ой непутёвый — просто наказание…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Такая наша бабья доля нынче, коли мужик совсем пошёл никудышный.
ЛЮДМИЛА. Ой, мама, и не говори, сплошное горе, а не мужик… А может.., слыхала я, тут какой-то скит образовался, километров за сорок отсюда. Там то ли монахи, то ли какие-то святые люди живут…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. О, так это уж лет пять как говорят о нём. Точно — богомольцы там живут.
ЛЮДМИЛА. Вот я и говорю, может, он туда подался? Он как-то говорил о нём: охота, дескать, сходить посмотреть, что за люди, чем занимаются… Может, у них гостит, так и вернётся?
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Везде, доченька люди-то живут, не дадут пропасть. Тем более нынче лето… Вернётся — я уверена.
ЛЮДМИЛА. И я чую, что вернётся. Если бы беда какая, я бы сразу почуяла… Когда к нему Валька-то нормировщица клинья подбивала — так я сразу почуяла. Мне ещё Колька, напарник его, сказал, когда на побывку домой приходил: Гляди мол, Валька нормировщица вроде Андрею твоему глазки строит, — ну я и почуяла. Да как пришла, да как начистила ей, стервозе, морду… Вернётся…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Вернётся. Он с тайгой на ты…
СВИРИД. (Вдвоём с Авдеем Даниловичем) Сыграй-ка, Данилыч, нашу старинную, а то эти новые песни.., я чего-то мотив никак не уловлю…
(Авдей Данилович играет, вместе поют)
По диким степям Забайкалья,
Где золото роют в горах,
Бродяга судьбу проклиная,
Тащился с сумой на плечах…
Постепенно пение затихает. Конец первого действия
Действие II
Поляна в тайге. На поляне огромный деревянный барак-скит, окружённый частоколом.
Сцена 1.
Андрей, Мефодий, монахи, послушники и трудники. Андрей подбирается к воротам частокола. Он устал, измождён, голоден, даже истощён. Он долго блуждал по тайге без пищи, давно не мылся. Он из последних сил стучит в ворота. Ворота открывает Мефодий, впускает его. Во дворе скита проходит будничная жизнь в трудах по обустройству и заготовке продуктов.
АНДРЕЙ. Что за жилище среди леса..? Или у меня видения начались — вторую неделю по лесу брожу, дня три не ел поди… Забор какой-то, ворота… Строение виднеется, дом — не дом, барак что ли…? Только крепок больно… Э-э, да то верно скит… Тот — про который слухи ходят. Всё вручную сделано топором, добротно: и скит, и частокол из лиственницы — триста лет простоит… (стучит в ворота. Мефодий открывает)
МЕФОДИЙ. Входи, входи. Ой, ну и вид у тебя — чуть живой! Давно, однако, бродишь. Как зовут-то?
АНДРЕЙ. Андрей.
МЕФОДИЙ. А меня Мефодий. Пойдем, отдохни с дороги, а после поговорим. Давай-ка, брат, сразу в баню, ты, чай, не мылся давно.
АНДРЕЙ. Не мылся и людей не видел. Я окрестные места хорошо знаю, не раз все облазил с ружьем. Только тут никогда не бывал, заблукал… Шел сперва по компасу осторожно, на всякий случай метки оставлял. Да как пошел лес нехоженый, стало от неизвестности казаться всякое. Зверье здесь непуганое, все вверх смотрел на ветки – не дай Бог, рысь. Свалится на загривок и шею прокусит. Знаю же, что редко такое бывает, так нет… Вот и забрел… Где уж тут компасу. Да и потерял я его. Не то когда через ручей переходил, не то ещё где…
МЕФОДИЙ. А тут с компасом и нельзя, тут аномалия. Компас такое вытворяет…
АНДРЕЙ. Недели полторы ходил, что ли? Еда давно кончилась, благо воды в лесных ручьях можно набрать. Шалеть стал, видения пошли всякие… Свалился под сосной на мху, укрылся ватником и отключился до утра. А нынче проснулся поутру — солнце по-особенному светит, ласково. Лес тут реже, солнце и пробилось сквозь ветви. Птицы расщебетались – радуются жизни, птахи — как последний день живут. Ну потянул носом воздух – чую супом пахнет, дымком. Не, думаю, это с голодухи. Когда не ешь долго, нюх такой – чует, чего и нет. Пошел, как во сне — ни мешка ни ружья не взял, всё там где-то оставил… И вот к вам вышел…
МЕФОДИЙ. Тут вот у нас банька из кедрача — дух лёгкий, свежий. Вот сейчас затопим. Веничек вот можжевеловый… Одежонку простирнуть – вот тут щелок из золы. Моемся мы без мыла, вот настой из «мыльной» травы попарился и веничком, а голову мыть вот…
АНДРЕЙ. Что это? –
МЕФОДИЙ. «Шампунь» вроде.., тут у нас квасок был да забродил. Брат Кирилл велел в баню снести — для парной, можно и голову мыть. А ты с устатку если — можешь ковшичек… Ежели есть потребность… Так у нас это не принято…Ну приобщайся, через час приду. Хватит?
АНДРЕЙ. За глаза.
Сцена 2.
Раннее утро в скиту. Братия монастыря стоит на молитве у алтаря. Андрей — просыпается на лежанке. После окончания молитвы к нему подходит Мефодий.
АНДРЕЙ. (просыпаясь) Как заснул и не помню, должно на ходу дремать начал… Чего это..? На коленях стоят. Молятся. Свечи горят, лампады у икон, ладан курится, красиво, благодатно. Благодать… (С удивлением прислушиваясь к сорвавшемуся с губ непривычному слову). Слово-то какое… Как будто в другой мир попал.., в другое пространство… Такие же люди, да по-другому… Я же ещё ни с кем из них почти не общался, разные, должно быть, среди них есть.., а душа — глупышка радуется… Чему? Душа… Есть она или нет? А чего же радуется? Видно, есть она в природе… Что-то здесь не так, как там в обычной жизни. Вот и люди с виду как люди и тайга та же, а всё не то. Даже воздух и тот другой — густой, ароматный, травами пахнет, воском и даже дым этот лёгкий, живительный что ли… Этого я искал? Пока не знаю. Там посмотрим…
Окончив молиться, монахи, послушники и трудники расходятся на работы
МЕФОДИЙ. (подходит к Андрею)Как отдыхали?
АНДРЕЙ. Замечательно, словно неделю в санатории отлеживался.
МЕФОДИЙ. Вот и слава Богу. После молитвы монахи, послушники и трудники расходятся на работы: кто с корзинкой или с мешком отправляется в лес. Кто вот огородный инвентарь берёт, кто поздоровее — топоры и пилы. У нас тут свой порядок, мы гостям всегда рады, но кто приходит, должен придерживаться наших правил. Это я к тому, что если вы к нам не на день, то обслуживать себя придется самому.
АНДРЕЙ. Ну, это мы привычные. Я уже сам заметил вокруг огороды, пасека, птичник. В скиту вон очаг-печь из природного камня — толково сложено. Запасы по стенам висят: сушёных грибов, пучки трав сушёных, стоят кадушки с мочёными ягодами, с соленьями. Аромат густой — хоть ложкой черпай!
МЕФОДИЙ. Замечательно, тогда берем пилу и два топора и пошли дрова заготавливать (идут). Вот тут — возле бани. Вот пила. Берись за другую ручку.
Возле бани пилят и колют дрова, складывают в поленницу
АНДРЕЙ. Давно вы тут?
МЕФОДИЙ. Кто как. А вообще лет уже пять тому, как брат Капитон основался тут. Вон в том шалашике он жил. Там теперь у нас иконописная мастерская. Монах иконы пишет и живет там … Лет пять назад Капитон был послушником в монастыре. Он тогда уже с внешним миром почти не общался. Ни его друзья, ни его родственники вроде даже и не знали, где он находится. И то удивительно, что дошла до него тогда эта весть, чудо – не чудо, а с Божией помощью. Узнал Капитон, что бывший его одноклассник и друг детства Виталий осужден на большой срок, лет десять ему дали или что-то около того. Да, осужден и отбывает наказание тут в лагере. Капитон тогда испросил святое благословение и приехал к другу. Здесь в лесу поставил вот эту избёнку-шалашик, вот — что рядом со скитом, в одиночку и стал молиться за товарища. Да ведь как! Жил в лесу, а каждый день за десять километров пешком в лагерь ходил. Добился у начальства, что его свободно стали пропускать. Понятно, что вскоре он там уже для них для всех свой стал. Друга конечно, чем мог, поддерживал, беседовал с ним, не давал в себя уйти. Виталик ведь вначале на зоне совсем последним человеком был. Он и с виду ущербный. С малолетства калека, одним глазом совсем не видит, лик перекошен. Силёнкой похвастать не может, характер не напористый был, но терпеливый. Занимался коммерцией, да попал в аферу.., осудили его… Пал человек духом, вот и зеки гнобили его. А как появился Капитон, так Виталик на особом положении стал — не то, что слово плохое, а не дай Бог покосится кто, хуже суки станет, прости меня, Господи. А Капитон беседы вёл, никому не отказывал. Говорил с каждым — у кого на тот момент нужда была, а вечером к себе уходил, еще десять километров. А бывало, соберутся вместе и заключенные и охрана и слушают его все… А ведь чем питался-то! Это же мы теперь жируем.
АНДРЕЙ. Жируете? У вас, поди, и скотины никакой нет или живности, одни грибы да травы.
МЕФОДИЙ. Есть у нас куры, только яйца все на краску идут, на темперу для икон. А в ту пору Капитон, почитай, раз в неделю ел. Знаешь.., как это? Честное слово, не вру — а Духом Святым жил. Раз товарищу его претерпеть довелось, то и он от всего отказался. Уж сколько раз его и накормить пытались и с собой харчей взять уговаривали, а он только возьмет пару луковок и хлебца немного: А водички, говорит, В ручейке найду… Ну пока лето было, еще куда ни шло. А зимой за него все беспокоиться стали, боялись – замерзнет по дороге, да и зверья тут полно. Уговаривали остаться, даже угол ему выделили у охраны. Ан нет. Смастерил лыжи и опять десять километров туда, десять обратно. Так и это не все. Мы-то уже потом узнали, когда к нему другие приходить стали… Оказывается он все три года стоя спал! Да! Подвесит себя за одежонку на крюк стальной и всю ночь до утра спит – не спит. «Святую Троицу» видел в скиту? На том самом крюке висит. Вот как. Все молил Бога за товарища своего. И что ты думаешь? Отмолил… Через три года выпустили Виталия по амнистии. И они с ним вдвоём тут поселились. Только недолго бедовали. С тех пор народ — из окрестных-то, уверовал в чудо и сюда пошел. А многие после отсидки приходят вначале к нам. Так порой и живут тут годами — трудятся. А Капитон и теперь раз в неделю по воскресеньям в лагерь ходит, и все так же пёхом. Там уже без него и жизни не представляют. Говорят, самая дисциплинированная зона. Те, кто оттуда выходит, реже, чем другие, обратно ворочаются.
АНДРЕЙ. А где теперь Виталий?
МЕФОДИЙ. Да куда же ему? Тут он. В этой самой келье Капитоновской и живет, Кириллом зовут.
АНДРЕЙ. Постой, так это он иконы пишет?
МЕФОДИЙ. А то кто же. Он с тех пор молчит. Обет молчания что ли… У нас это обсуждать не принято. Только голоса его никто не слышал, с тех пор, как он освободился и со слезами на глазах пришед сюда, обнял Капитона. Они тогда всю ночь, говорят, о чем-то беседовали. Про это немало уже легенд ходит. Только Капитон об этом говорить не любит, разве только иной раз, когда спросят о этом, скажет: Пути Господни — есть великая тайна… А Виталий, Кирилл по-нашему, в скиту этом поселился и стал писать молча. «Святая Троица» – это его первая. Почти полтора года писал. Он этому делу нигде не учился. У Капитона книжка была по иконописи, с иллюстрациями цветными. Когда один жил, он книжку ту расшил и иконы по стенам повесил, а потом опять в книжку собрал. А образ сей, Кириллом писанный, возили в монастырь для освящения.
АНДРЕЙ. А что, он и теперь там — в хибарке этой?
МЕФОДИЙ. Кто?
АНДРЕЙ. Виталий.
МЕФОДИЙ. Там, все время там. Только на молитву выходит утром и вечером, а днем у себя в скиту молится. У него два занятия: или пишет, или молится. Ест раз в день совсем немного — в иные дни просфора да святая вода, а в иные и вовсе не знамо чем питается. Может так, что и не чем…
АНДРЕЙ. А нельзя взглянуть, хоть глазком одним? На мастерскую…
МЕФОДИЙ. Да чего же нельзя. Я первым делом — тех, кто первый раз, туда вожу. У нас это просто. Запретов никому нет. С это шалашика ведь всё и началось. Брату Кириллу, вы знаете, самому приятно, когда кто заходит. Он виду не показывает, но по нему видно. Он рад, когда у людей от его работы лица светлеют… И брат Капитон не возбраняет, он тоже понятие имеет, что люди из мира к нам приходят, и их поначалу мирское-то любопытство охватывает, вот он и даёт им насытиться. Главное – не спрашивать ни о чем, и вообще лучше не разговаривать и суету не разводить. Однако.., давайте и мы пойдем поглядим, а после перекусим, чем Бог послал. Уже и время… Вы только вот что: он поклонится вам до земли, а вы ему в пояс.
АНДРЕЙ. От чего же так?
МЕФОДИЙ. А если и вы до земли, он вообще на колени встанет. Это он так прощение просит — простить его за грехи.
АНДРЕЙ. За что же мне его прощать, когда я его прежде даже не видел?
МЕФОДИЙ. А он у всех просит. Как в Молитве Господней сказано: «…И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим…». Долги эти — обиды, нанесённые друг другу. Вот он и просит всех простить, чтобы ТУДА прийти без земных «долгов»… Ну пойдём, пойдём… (идут) Заходи, вот… (Заходят в мастерскую к Кириллу, кланяются друг другу). Вишь кланяется.., а мы в пояс… Вы постойте, посмотрите. Чтобы не сразу уходить. Видите — вот иконки почти готовые, только лаком осталось скрыть, а эта вот лежит — ещё в работе. Иконы всегда когда пишут кладут, не как картины. Тут вот баночки с пигментом. Пигмент смешивают с яйцом — получают темперу — краску для икон. Доски брат Кирилл сам строгает, по-старинке топориком из ольхи. Выбирает ковчег, тут вот по краю лузга и делает с торцёв шпонки. Потом вот доски оклеивает поволокой — тонкой тканью и грунтует в несколько слоёв со шлифовкой… Да вам не скучно ли?
АНДРЕЙ. Что ты, конечно нет. Очень даже интересно.
МЕФОДИЙ. Ну и ладно, вот и пойдём себе с Богом. Опять поклонимся… (выходят)
АНДРЕЙ. А ты.., то есть, вы…
МЕФОДИЙ. Чего там, давай на ты, Христос посреди нас, так, брат?
АНДРЕЙ. Воистину так!
МЕФОДИЙ. Так-то вот… Спрашивай, чего хотел.
АНДРЕЙ. Ты-то сам как здесь очутился?
МЕФОДИЙ. Так устал от… жизни. Вот меня жена и спровадила, чтоб не спился. У нас тут других средств нет… И я вот уже почти полтора года живу здесь трудником. А одежду такую — брат Капитон благословил, чего, говорит, нам разделяться на своих и пришлых. Мы, говорит, все братья…
АНДРЕЙ. И долго еще тут будешь?
МЕФОДИЙ. Пока уверенность не обрету, что опять там не сломаюсь. А сподобит Господь – так и почию здесь.
Сцена 3
Воскресенье, раннее утро. Литургия, проповедь. Все насельники стоят на молитве, Капитон служит. Капитон, все, голос.
КАПИТОН. Премудрость, прости, услышим святого Евангелиа. Мир всем…
ГОЛОС. И духови твоему…
КАПИТОН. От Матфея Святаго Евангелия чтение…
ГОЛОС. Слава Тебе, Господи, слава Тебе!
КАПИТОН. Вонмем…
ГОЛОС. (Читает Евангелие от Матфея). Во время оно. «Тогда Петр, отвечая, сказал Ему: вот, мы оставили всё и последовали за Тобою; что же будет нам? 28 Иисус же сказал им: истинно говорю вам, что вы, последовавшие за Мною, — в пакибытии, когда сядет Сын Человеческий на престоле славы Своей, сядете и вы на двенадцати престолах судить двенадцать колен Израилевых. 29 И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную. 30 Многие же будут первые последними, и последние первыми.
Глава 20
1 Ибо Царство Небесное подобно хозяину дома, который вышел рано поутру нанять работников в виноградник свой 2 и, договорившись с работниками по динарию на день, послал их в виноградник свой; 3 выйдя около третьего часа, он увидел других, стоящих на торжище праздно, 4 и им сказал: идите и вы в виноградник мой, и что следовать будет, дам вам. Они пошли. 5 Опять выйдя около шестого и девятого часа, сделал то же. 6 Наконец, выйдя около одиннадцатого часа, он нашел других, стоящих праздно, и говорит им: что вы стоите здесь целый день праздно? 7 Они говорят ему: никто нас не нанял. Он говорит им: идите и вы в виноградник мой, и что следовать будет, получите. 8 Когда же наступил вечер, говорит господин виноградника управителю своему: позови работников и отдай им плату, начав с последних до первых. 9 И пришедшие около одиннадцатого часа получили по динарию. 10 Пришедшие же первыми думали, что они получат больше, но получили и они по динарию; 11 и, получив, стали роптать на хозяина дома 12 и говорили: эти последние работали один час, и ты сравнял их с нами, перенесшими тягость дня и зной. 13 Он же в ответ сказал одному из них: друг! я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со мною? 14 возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему то же, что и тебе; 15 разве я не властен в своем делать, что хочу? или глаз твой завистлив оттого, что я добр? 16 Так будут последние первыми, и первые последними, ибо много званых, а мало избранных.»
КАПИТОН. (после паузы) Вот, дорогие братья, пример того, как Господь наш Иисус Христос относится к нам. Когда бы, в какое бы время, в каком бы месте мы не пришли к Нему, Он всегда и везде спасёт нас. В любом возрасте, с любым грузом грехов Он ждёт нас, Он готов нас принять и спасти, если мы искренне веруем и искренне раскаиваемся в своих грехах, сожалеем о содеянном и все наши человеческие «слабости» — понимаем, как суть мерзости и пакости. И мы готовы не прозябать и дальше в своих пороках и заблуждениях, а бороться с ними всеми силами души.
А то есть такие, что отрицают спасение для всех, а только для избранных, и говорят: что если ты не верил в Бога с детства, не исполнял заповеди Господни с самого начала, то и нет тебе спасения… А то ещё говорят, что мы, дескать, раньше других приняли крещение и похваляются этим, и ставят себе в заслугу. Не ведая, что перед Господом все равны. А мы даже не знаем — может, спасён будет человек даже и мусульманской веры, если он благочестив и живёт по заповедям Господним. А не благочестивый, горделивый, заносчивый, называющий себя Христианином, спасён будет ли? Боюсь, что нет! Посему, дорогие братья, не нужно ждать знамения или случая, чтобы прийти ко Христу и начать жить по его заповедям. Никто не знает ни дня, ни часа когда приидет Он. А потому не откладывайте Божие ни на мгновение, торопитесь и следуйте за Ним во всякий час дня и ночи!
Сцена 4
Андрей и Капитон беседуют.
АНДРЕЙ. Как мне называть вас?
КАПИТОН. Называй меня брат, брат Капитон…
АНДРЕЙ. Я, брат Капитон, жил, как во сне. Вроде всё делаешь правильно, а словно не своей жизнью живёшь. Спиртным не увлекался и пьяный на работу не ходил, работал, когда положено. Деньги не пропивал, дом в достатке содержал, хотя других занятий, кроме пьянки, в деревне вроде и нет. Раньше вставали в пять, ложились, как стемнеет. Кроме колхозной, своей работы по дому было вдосталь: скотина у каждого, огород. Потом жизнь круто изменилась. Колхоз сам собой умирал, а в округе стали лес валить. Вот все мужики на лесоповал и подались. Лесу у нас вон сколько… Заработок постоянный – на еду хватало и в магазине все, что для жизни надо.
В огородах одни бабы остались и то больше по привычке да от нечего делать. Но жизнь-то утратила смысл.
КАПИТОН. Вдруг? А раньше-то был смысл в жизни?
АНДРЕЙ. Вроде как. Чтоб это.., всё лучше и лучше… Чтоб дети наши пожили, как люди…
КАПИТОН. Ну, а сами-то не люди, или и так сойдёт?
АНДРЕЙ. Да и сами в достатке… Росло благосостояние говорили… Только масштабу всем не хватало. Всё мелко казалось.
КАПИТОН. Ну а теперь-то возможностей куда больше…
АНДРЕЙ. Так-то оно так…Вроде и работа есть, а только деньги нынче прежнюю цену потеряли. Стало их больше, да выше головы не прыгнешь. Сколь не мечись с бензопилой по лесу, как был рабочей скотиной, так ей и останешься. Пока здоровье есть – нужен работодателю, а чуть что — или пить беспробудно, или в петлю лезть. Прежнюю жизнь, кроме стариков, никто особо не жалеет, только и нынче все не то. Ждали-то чуда, вот что изменится человеческое существование. Будет, как это.., благодать.
КАПИТОН. Вроде Рая?
АНДРЕЙ. Вот — что-то вроде. Мечтали, что наступит спокой, несуетность, сытость всеобщая. На науку надеялись, что победит она все беды. Человек – он же для счастья.
КАПИТОН. Ну да: ещё вот чуть-чуть кайлом помашем, очередной синхрофазотрон создадим и живи от пуза, благоденствуй. По крайней мере, детишки наши ни нужды, ни горя знать не будут. Так?
АНДРЕЙ. Так.
КАПИТОН. А то, что нуждой да лишениями человек созидается и не думали?
АНДРЕЙ. Что ты! Мысли не допускали, только сытость и покой, покой и достаток.
КАПИТОН. Вот и получили, чего хотели…
АНДРЕЙ. То-то и оно… Но теперь лозунг: «Живем один раз — только сегодня…». Нынешняя суета и деловитость обманчивы. Все разделились на счастливых и тех, кто ежедневно обеспечивает их счастье. Да это Бог с ним — ко всему привыкаешь, все можно понять и оправдать, любое существование. Но внутри покоя нет. Ну хоть бы одно лицо счастливым увидеть — вот что! Тогда бы, может, и жилось легче. Когда знаешь, что в чем-то есть оно – счастье. Кто-то поймал его за хвост. Значит, и у тебя надежда есть. Все, как чумные бросились деньгу «косить», приобретать всё. А лучше, добрее не становятся. Вроде с достатку человек должен добрее быть, а тут чуть не режут друг друга! Я поначалу все на хозяина нового косился: Вот же хозяин жизни, такими делами ворочает. Да что там, сам себе хозяин – вот что! Хочешь то, а хочешь это. Так? И чего только не отражалось в этих глазах, уж каких только чувств и мыслей разных, а только добра в них нет. Наоборот — звериное что-то, и чем дальше, тем больше в них зверя становится… Лицо лоснится, смуглое от нездешнего загара, сытое, здоровья в нём.., а вот глаза…
КАПИТОН. Выходит, войны да нужда, голод людей выковывали, а сытость да достаток его прикончили, так выходит?
АНДРЕЙ. Стало быть так… Да и где она, сытость? Только видимость. Кто успел — тот и съел, а старики, пенсионеры, да те кто поскромнее, учителя, прочие учёные — совсем нищие ведь… Одни в три горла есть стали , а другие не каждый день даже. Вот с тех пор я как чудной стал. Вроде заболел. С виду дюжий, работаю – норму выдаю, дров поколоть, воды принести. А жизнь — словно не моя, словно заведённый живу, как все вроде, но как машина. Смысла ни в чём не вижу… Дальше – больше. Всю округу уже исходил, На выходных в поселок мотался или в город. В отпуск все время уезжал один, куда и как — жене не сказывал, да и чего рассказывать? Также ходил искал хоть один взгляд человеческий. А то порой и не помню, где и был…
КАПИТОН. Как Иеремия, разве что без свечи…
АНДРЕЙ. Это как?
КАПИТОН. Жил в старину за шестьсот лет до Рождества Христова в Иерусалиме пророк Иеремия. Он предсказывал падение великого города, но над ним смеялись, издевались, пытали даже. В конце концов, это уже после гибели Иерусалима, в Египте убили… Вот он днём ходил с зажжённой свечой, заглядывал в лица, искал Человека в человецех…
АНДРЕЙ. Вот-вот. Только у меня это само-собой выходило. Искал, искал.., да к вам и пришёл.
КАПИТОН. Бог привёл, может и найдёшь что-то…
АНДРЕЙ. Что ж искать? Здесь у вас душа радуется, а тело спокойно, хоть и в трудах-заботах.
КАПИТОН. Подыши, подыши — отдышись. Да только жизнь ведь не отложишь. Там в миру без тебя никак, у каждого своя доля.
АНДРЕЙ. Тогда благословите! Хочу построить часовню, небольшую, но высокую, чтоб со звонницей, а там, Бог даст, и колокол появится. За подвиги ваши, за терпение, в знак благодарности.
КАПИТОН. Вижу, намерения твои благие и сердцем ты чист, а вот мысли в разброде. Подвиги мы тут никакие не свершаем. Вот ты пришел к нам, пожил, душой отмяк. Теперь все у тебя пойдет, слава Богу. И другие так же. Поживут здесь, сил наберутся и пойдут по домам, вернутся к людям, жить там станут, а через них и на окружающих Божья благодать снизойдет. Вот там и свершится наш, как ты выразился, подвиг. Кому сил не сыскать, что ж, милости просим, мы рады всем. А кому ни там ни здесь покоя нет, за тех мы и денно и нощно молимся. Но за слова добрые спаси тебя Господи.
АНДРЕЙ. А всё же хочется и там жизнь изменить зримо, чтобы смотреть каждый день и радоваться и укрепляться.
КАПИТОН. А ты теперь в церковь ходи, вот и будет, да детей с женой туда сведи.
АНДРЕЙ. Так нет у нас церкви…
КАПИТОН. А ты построй…
АНДРЕЙ. Я, церковь?
КАПИТОН. С Божьей помощью…
АНДРЕЙ. Так материалу сколько нужно…
КАПИТОН. Бог поможет.
АНДРЕЙ. А где мы батюшку найдём в такой-то глухомани?
КАПИТОН Бог пошлёт. Молитесь только, и Господь всё управит.
Сцена 5
Андрей собирается в дорогу. Прощается с Мефодием. Андрей, Мефодий у ворот скита
МЕФОДИЙ. Вот и погостили у нас, пора вам домой… Ну что ж…
АНДРЕЙ. Вот зашёл к Кириллу попрощался. Он посмотрел на меня пристально с минуту, внимательно так глядя в глаза, затем снял со стены образок на шнурке и надел мне на шею.
МЕФОДИЙ. Господи Боже, так ведь он тебе образ Святого Андрея Первозванного надел!
АНДРЕЙ. Ну, до свидания!
МЕФОДИЙ. С Богом!
АНДРЕЙ. С Богом! (Выходит за ворота, один). Жил как во сне — в толпе ходил — людей не видел, в лес ходил, деревьев не замечал. Жить старался, а зачем жил? Теперь словно наваждение спало… Вот — и птицы запели вокруг, и тоже по-особенному, и небо над головой синее. А каким оно раньше было..?
Сцена 6
Та же горница в избе. Авдей Данилович, Ефросиния Степановна, Людмила, Андрей позже Варфоломей с женой Полиной.
ЛЮДМИЛА. Вы только посмотрите на него, а! Мама, папа, вы знаете, что он затеял? Ему хозяин его лесу даёт в долг по сходной цене на постройку дома, а он затеял из него церковь ставить!
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Что уж ты, Андрюшенька, так-то чудишь. И раньше-то всё.., да уж терпели, а тут как из лесу вернулся… Вам с женой своё хозяйство заводить надо, дом свой…
АНДРЕЙ. Так живём же в доме, не под открытым небом, а в добротной избе.
ЛЮДМИЛА. В родительском доме…
АНДРЕЙ. Одна мать и то старая уже, скоро за ней уход нужен будет, а потом и вовсе…
ЛЮДМИЛА. Ну и что, дом всё равно нужен. А где дети жить будут, когда вырастут?
АНДРЕЙ. Построимся, Бог даст, а пока вон и у вас сколько комнат. Сами жалуетесь — девать некуда. Даже квартирантов у нас нет, не приезжают.
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Ты, Андрюшка, поповщину тут не разводи! Мы, понимаешь к прогрессу тянулись, светлое будущее строили, без всяких там религий и предрассудков.
АНДРЕЙ. А то ли строили..?
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. То, то, да не в те видно руки передали.
АНДРЕЙ. Плохо строили, фундамент хлипкий — раз от одного чиха всё развалилось. Церкви древние столетиями стоят, их и бомбами разрушить не могут, а домишки что в ваше время строили сыпятся, как карточные домики. Я в городе был — видел.
ЛЮДМИЛА. Строй, строй. (К родителям) Пусть себе строит, только материал зря переведёт. Всё равно в такую глухомань попа не заманишь. Они нынче все образованные, семинарии заканчивают, в больших городах живут на всём готовом. Построит, а потом всё равно разберёт да дом сделает. Только хлопот в два раза больше…
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. Дураков работа любит…
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. Дурная голова и рукам покоя не даёт…
АНДРЕЙ. А нам таких и не надо, которые на готовое горазды. Нам трудяга нужен — нашу глухомань дремучую разгребать. Который осилит здешнюю жизнь да темень нашу духовную, тот лучше нас поймёт, прикипит к нам, душой расстарается тот и будет нам, как отец…
Входят Варфоломей с Полиной.
ВАРФОЛОМЕЙ. Здравствуйте!
ПОЛИНА. Здравствуйте, добрые люди.
ВАРФОЛОМЕЙ. Мир дому сему
Все присутствующие здороваются в ответ
ВАРФОЛОМЕЙ. Мне сказали, у вас можно комнату снять на первое время, да я гляжу, у вас самих полна горница…
ЛЮДМИЛА. Нет, нет, можно, можно. Мы — это так, в гости.
ЕФРОСИНИЯ СТЕПАНОВНА. А вы кто же такие будете, из далече ли?
ВАРФОЛОМЕЙ. А я батюшка, Варфоломей меня зовут, окончил семинарию, а это матушка моя Полина. Приехали к вам жить-служить.
АВДЕЙ ДАНИЛОВИЧ. А ить у нас и церкви-то нет…
ВАРФОЛОМЕЙ. А я знаю. Люди мы привычные, я — из пригородного посёлка жил в своём доме, к труду деревенскому приучен, да и матушка моя — вот, тоже работница-труженица. Нам такие места милее — природа, простые люди, всё ближе к естеству. Я специально попросился в такое место поглуше, да без храма, чтобы самим построить, всем миром… Это же так замечательно: всем миром храм построить!
КОНЕЦ.
2010г.
